За измену публичная месть

Алиса Марсо

За измену публичная месть

Глава

Глава 1

Я вижу их сразу. Еще из окна такси, сквозь мутные разводы дождя на стекле.

Два силуэта под большим черным зонтом на аллее. Они стоят слишком близко, двигаются слишком синхронно, и внутри, прямо под ребрами, вдруг вспыхивает тупая, непонятная боль, будто кто-то резко сдавил сердце кулаком и не отпускает.

Я не понимаю, откуда она, и приказываю водителю остановиться.

– Остановите здесь! Прямо сейчас!

Выхожу быстро, почти выскакиваю. Дождь сразу бьет по лицу, холодный, жесткий, но я даже не морщусь. Камера уже в руках, она всегда в руках, это моя работа. Ремень перекинут через плечо на автомате, пальцы сами проверяют настройки, пока ноги несут прямо к ним по мокрой дорожке.

Боль в груди усиливается с каждым шагом. Тяжелая, горячая, будто внутри раскаленный камень. Я дышу поверхностно, коротко, и все равно не хватает воздуха.

Они целуются. Не нежно, не привычным касанием, а жадно, голодно, с такой силой, будто это их последняя встреча или долгожданная.

Мужчина почти поднимает ее над землей, рука на талии сжимается до белых костяшек, вторая держит зонт, и даже сквозь шум дождя и ткань пальто видно, как напряжены мышцы его плеч.

Она отвечает тем же, пальцы впиваются в его пальто, тело прогибается навстречу, голова запрокинута. Поцелуй долгий, огненный, совершенно неподходящий к этой серой, мокрой, безжалостной погоде.

Я поднимаю камеру. Боль вспыхивает сильнее, но я не останавливаюсь. Навожу резкость, ловлю кадр, спуск. Еще. Еще. Пальцы дрожат, но работают быстро, почти лихорадочно.

Мне нужно это, нужно зафиксировать, нужно оставить на матрице то, от чего сейчас рвется что-то внутри.

Они не замечают меня.

Зонт качается, капли срываются с края и падают им на плечи, на волосы, на лица, но они не размыкают губ. Мужчина чуть отстраняется только для того, чтобы сразу впиться снова, ненасытнее, глубже, и она издает тихий звук, который я почти слышу сквозь дождь. Или представляю.

Грудь болит так, что хочется согнуться пополам. Я не понимаю почему и продолжаю снимать.

Кадр за кадром, ракурс ниже, ракурс сбоку, крупнее, еще крупнее. Мне нужно увидеть, как его пальцы вжимаются в ткань ее пальто, как ее губы приоткрываются на секунду между поцелуями, как они оба будто забыли, что вокруг люди, дождь, город, время.

Я на достаточном расстоянии, чтобы продолжать снимать пару незамеченной, только боль отчего-то становится невыносимой, она пульсирует в такт сердцебиению, отдает в горло, в виски, в кончики пальцев.

Я сглатываю, но ком не уходит, глаза остаются сухими, ни одной слезинки, только эта чертова камера и одержимость не упустить ни одного движения.

Мужчина проводит ладонью по ее спине вверх, к лопаткам, притягивает еще ближе. Женщина поднимается на носки. Их силуэты сливаются почти полностью. Зонт больше не спасает, дождь стекает по его рукаву, по ее волосам, но им все равно.

Я делаю еще серию фото, быстро, четко, как будто от этих кадров зависит, смогу ли я, вообще, продолжать стоять.

И только когда он чуть поворачивает голову, когда свет фонаря, наконец, падает на его лицо под нужным углом, когда резкость становится идеальной, я вижу…

Скулу, привычный изгиб губ, родинку у левого виска, знакомый профиль.

Артем. Мой муж.

Камера вздрагивает. Боль в груди вспыхивает белым, ослепляющим светом.

Я моргаю, навожу резкость снова, руки больше не слушаются нормально, но я заставляю их. Еще кадр. Еще.

Это он.

А женщина откидывает голову чуть сильнее, и мокрые светлые пряди спадают с плеча. Я узнаю линию шеи, узнаю ямочку на щеке, которая появляется, только когда она искренне улыбается, узнаю серьгу, которую мама подарила ей на прошлый день рождения.

Лера. Моя родная сестра.

Все внутри схлопывается. Не взрыв, не крик, просто резкое, тотальное обрушение. Боль перестает быть тупой, она становится острой, режущей, такой сильной, что на секунду темнеет в глазах.

Но слез все еще нет, только сухой, горячий ком в горле и руки, которые продолжают держать камеру, будто это единственный якорь.

Я снимаю дальше. Потому что иначе придется признать, что вижу это не через объектив, что все настоящее, в реальности, наяву, а так, пока есть видоискатель, пока есть кнопка спуска, пока кадры ложатся один за другим, можно еще секунду притворяться, что это просто красивая, страстная пара под дождем.

Он целует ее в уголок рта, потом ниже, в шею. Она выдыхает и сжимает пальцы на его плече. Я ловлю каждый миллиметр, каждый жест, который знаю наизусть, потому что он делал это со мной. Вчера, месяц назад, год назад.

Боль орет внутри так громко, что заглушает даже дождь, но я не останавливаюсь.

Еще кадр.

Еще.

Еще.

Они, наконец, чуть отстраняются. Лоб ко лбу. Улыбаются друг другу той самой улыбкой, которую сообщает о внутреннем счастье. Он что-то шепчет, она кивает, и они целуются снова, медленнее, но все еще голодно, все еще так, будто мир за пределами этого зонта не существует.

Я опускаю камеру, только когда руки перестают подчиняться мозгу.

Пальцы сводит, корпус камеры горячий оттого, как сильно я его сжимала. Дождь стекает по лицу, по шее, затекает под ворот, но я почти не чувствую холода. Чувствую только эту раскаленную дыру под ребрами и тяжелое, одержимое желание нажать на спуск еще раз.

Они не видят меня, до сих пор не видят. Им не до меня.

Руки дрожат и кадр уже плывет. Я, наконец, опускаю камеру, и мир возвращается резким, мокрым, громким существом. Дождь снова барабанит по листьям, где-то далеко проезжает машина, а они все еще стоят под своим черным зонтом и не торопятся расставаться.

Я разворачиваюсь медленно, будто любое резкое движение может разрушить ту тонкую пленку, которая пока еще удерживает меня в вертикальном положении. Иду обратно к дороге, ноги сами находят лужи, сами обходят их, сами несут меня прочь. Камера болтается на ремне, тяжелая, горячая от моих ладоней.

Такси уже уехало. Я останавливаюсь у края тротуара и поднимаю руку. Новый автомобиль тормозит почти сразу, я сажусь на заднее сиденье, называю адрес и прижимаю камеру к груди обеими руками.

Водитель что-то спрашивает про погоду, я киваю, не разбирая слов.

За окном снова плывет осенний город, тот самый, который еще полчаса назад казался невыносимо красивым. Теперь я смотрю на него и не вижу ничего, кроме одного-единственного кадра, который уже навсегда остался у меня перед глазами.

Черный зонт.

Два силуэта.

И поцелуй, от которого не утихает боль, только растет, а я все еще не плачу.

Глава 2

Сообщение от Артема приходит в половину одиннадцатого вечера.

«Малышка, задержусь допоздна. Важная встреча. Не жди. Целую».

Я читаю его трижды, лежа на спине в нашей кровати, и каждый раз слова остаются теми же. Черные буквы на светлом экране, достаточно привычные, такие же, как всегда, когда он действительно задерживался на работе.

Только сейчас я знаю, что «важная встреча» – это черный зонт, чужие губы и моя собственная родная сестра.

Телефон гаснет, я кладу его на тумбочку экраном вниз и продолжаю смотреть в потолок.

Пустота приходит не сразу, сначала еще держится то острое, режущее ощущение: раскаленный камень под ребрами, ком в горле, дрожь в пальцах. Потом оно начинает расползаться, терять края, становиться тяжелым и бесформенным. Как будто кто-то вынул из меня все живое и оставил только оболочку, которая все еще умеет лежать ровно, дышать поверхностно и считать секунды между ударами сердца.

Я не верю до сих пор.

И одновременно уже все знаю.

Эти два состояния существуют внутри одновременно и не спорят друг с другом. Неверие шепчет, что я ошиблась, что свет обманул, что это была другая пара, другой мужчина, другая женщина. А понимание, тяжелое, холодное, окончательное, просто долбит по сознанию и ждет, когда меня расплющит. Глаза-то видели, а мозг уже все зафиксировал.

Дождь за окном не прекращается, капли бьют по стеклу ровно, монотонно, и этот звук становится единственным, который заполняет комнату. Я лежу неподвижно, руки вдоль тела, и чувствую, как боль медленно перетекает из груди в живот, в ноги, в кончики пальцев. Хочется свернуться клубочком и забыться, но тело не слушается даже этого.

Время тянется бесконечно долго. Я не могу заснуть, просто лежу и гоняю мысли от аллеи к кадрам, от зонта к сомкнутым губам.

Хлопает дверь.

Я слышу, как муж снимает ботинки в прихожей, вешает пальто, проходит на цыпочках, хотя знаю, что обычно не старается быть тихим. Матрас прогибается, когда он ложится рядом.

Артем наклоняется и целует меня в висок. Мягко, привычно, как делает это каждый раз, когда возвращается домой поздно.

– Спишь? – голос тихий, чуть хрипловатый от улицы. – Прости, встреча затянулась, совсем вымотался.

Я не отвечаю, дышу медленно, размеренно, делаю вид, что сплю и чувствую… чужой запах. Тонкий, сладковатый, с цветочной и дорогой ноткой.

Духи Леры, те самые, которые я помогала ей выбрать буквально две недели назад, убедив, что от женщины всегда должно вкусно пахнуть. Они сейчас на его коже, на шее, наверняка остались на его рубашке. Слабо, но достаточно, чтобы узнать.

Желудок сжимается так резко, что на секунду становится плохо. Я сглатываю, продолжая лежать неподвижно, и чувствую, как пустота внутри вдруг становится горячей, уже не боль, а тошнотворное, липкое осознание.

Артем поворачивается на бок, устраивается удобнее, через минуту его дыхание выравнивается. Спит.

А я лежу, дышу этим запахом и вспоминаю.

Мы познакомились на дне рождения моей однокурсницы пять лет назад. Я пришла с камерой, потому что всегда приходила с ней. Он подошел сам, высокий, уверенный в себе, с легкой улыбкой, которая сразу покоряет и от которой тоже хочется улыбнуться в ответ.

Сказал, что я единственная в этой толпе, кто смотрит на мир иначе. Попросил показать кадры. Потом попросил номер.

Артем ухаживал красиво и совсем небанально. Присылал не цветы, а книги, которые, как оказалось, я давно хотела прочитать. Откуда только узнал? Звал не в рестораны, а на ночные прогулки по набережной, где мы говорили до утра. Целовал так, будто каждое прикосновение было для него важным. Впервые признался в любви три месяца спустя, сказал это тихо, чертовски серьезно, глядя прямо в глаза, и я тогда поверила сразу и на сто процентов.

Комплименты были точными. Не «ты красивая», а «у тебя такой взгляд, будто ты видишь то, что другие пропускают». Не «я скучаю», а «без тебя день становится плоским». Он помнил, какой я пью кофе, помнил, какие объективы я хочу, помнил наши памятные даты лучше меня.

Свадьба была маленькой, только самые близкие. Лера держала мой букет и плакала от счастья. Артем сказал в тот день, что теперь у него есть дом. Не дом, в смысле имущество, а дом, куда можно возвращаться, семья, любимая. Я тогда была очень счастлива.

Дальше были хорошие пять лет. Я работала фотографом, Артем выигрывал дела, а карьера юриста быстро росла. Мы переехали в эту квартиру, долго выбирали мебель, спорили из-за цвета стен, а потом смеялись. По воскресеньям он готовил завтрак. По пятницам мы смотрели вместе фильмы. Иногда Артем приходил с работы злой и молчаливый, но всегда оттаивал, когда я забиралась к нему на колени, а еще зацеловывала до тех пор, пока он не начинал смеяться. Мы не ссорились почти никогда.

И вот сейчас я лежу рядом с ним и не понимаю.

Когда?

В какой момент он перестал меня любить?

Признаков не было. Он по-прежнему целовал на прощание. По-прежнему спрашивал, как прошел день. По-прежнему крепко держал за руку, когда мы идем по улице.

Мы даже не ссорились толком, последний год точно, и сейчас, глядя в темноту, я вдруг думаю: а может, именно поэтому он был под тем зонтом? Может, люди ссорятся, когда им еще не все равно? Когда есть за что цепляться, что доказывать, что спасать? А когда становится все равно, остается только вежливая тишина и поцелуй в висок перед сном?

Боль снова поднимается к горлу. Я сжимаю зубы, чтобы не издать ни звука.

А Лера…

Я закрываю глаза и вижу ее десятилетней, худой, испуганной, со ссадиной на колене. Потом, после школы, когда сестра не поступила в универ и поругалась с родителями. Я забрала ее к себе.

Снимала ей угол, работала на двух работах, потом на трех. Это потом появился Артем, и мне стало немного легче. Я платила за ее репетиторов, затем за институт, сидела ночами над ее курсовыми, когда она приходила в панике, что не успеет. Устроила на первую практику через своих знакомых, потом на первую настоящую работу. Покупала ей вещи, телефон, вот недавно купила те самые духи.

Для меня сестра – важный, любимый человек. Я всегда поддерживала ее.

– Ты справишься. Я всегда рядом. Мы же сестры.

А она смогла… Смогла вот так… подставить.

Взять и целоваться с моим мужем, зная, что я где-то существую в этом же городе.

Я не понимаю, как это возможно. Не нахожу в голове ни одной причины, которая могла бы это объяснить. Только пустоту и эту медленную, тяжелую боль, которая теперь живет во всем теле, в висках, в затылке, в онемевших руках.

Артем вздыхает во сне и поворачивается ко мне спиной. Запах духов становится чуть слабее, но не исчезает.

Я лежу до самого утра.

Не сплю, просто жду, когда за окном начнет сереть, когда дождь чуть стихнет, когда можно будет встать, не разбудив его.

Встаю тихо, одеваюсь на ощупь, беру ноутбук из кабинета и ухожу на кухню, закрыв за собой двери.

Сажусь за стол, открываю экран и нахожу папку «Мы». Пять лет жизни, тысячи кадров, сотни воспоминаний.

И начинаю удалять.

Сначала свадебные, потом отпуск на море, затем дни рождения, обычные вечера, где мы втроем – я, Артем и Лера смеемся в камеру. Каждый клик звучит слишком громко в тишине кухни. Каждый удаленный файл оставляет после себя еще чуть больше пустоты.

Руки работают точно, глаза сухие, внутри только это тяжелое, безысходное понимание, что назад пути уже нет. Даже если я сейчас все верну, даже если сделаю вид, что ничего не видела, знание никуда не денется. Оно уже ест изнутри.

Когда папка становится пустой, я создаю новую, называю ее «Они» и загружаю туда все, что сняла вчера на аллее.

Кадр за кадром: черный зонт, два силуэта, огненный поцелуй под холодным дождем.

Папка сохраняется, я закрываю ноутбук и сижу на кухне в сером утреннем свете, чувствуя, как пустота внутри, наконец, оформляется во что-то осязаемое.

Я принимаю решение.

А после слышу тихие шаги, ощущаю знакомые горячие руки на плечах и когда-то любимый голос:

– Доброе утро, малышка. Ты чего так рано проснулась? Страшный сон?

Глава 3

Я резко вздрагиваю, так, что плечи сами дергаются. Смотрю на мужа и вдруг понимаю, что не знаю, как себя вести. Совсем.

Можно сейчас же встать, развернуться и сказать все, что я о нем думаю. Можно устроить скандал, можно швырнуть в него кружку, а можно сделать вид, что ничего не было, что вчерашняя аллея мне только приснилась, что запах духов на его коже мне тоже причудился.

Внутри все сжато в один тугой узел.

– Да, – киваю я. – Страшный сон. Такой страшный, что словно настоящий. Никак не могу решить, сон это был или все произошло в реальности.

– Идем со мной обратно в постель, и я покажу тебе, какая в действительности реальность, – шепчет Артем на ухо, обнимает сзади, прижимается щекой к моим волосам, а руки кладет на живот.

Привычный жест, тот самый, от которого раньше становилось тепло, а сейчас меня передергивает так сильно, что он это чувствует.

– Ты чего? – муж хмурится, отстраняется и заглядывает в лицо.

Перед глазами снова вспыхивает вчерашнее: черный зонт, его пальцы на талии сестры, ее губы, приоткрытые между поцелуями. Я моргаю, но картинка не уходит.

– Что-то съела вчера не то, – говорю хрипло. – Тошнит жутко.

И правда тошнит. От его глаз, в которых сейчас только беспокойство, от этой мягкой, заботливой улыбки, от того, как его руки все еще лежат на мне, отдавая свое тепло и намерение, от знания, что этой ночью эти же руки держали другую, что эти же губы целовали другую. А сейчас он стоит здесь и смотрит на меня так, будто я для него единственная.

Желудок поднимается к горлу, я подскакиваю к раковине и включаю воду, чтобы чем-то занять руки.

– Может, таблетку? – Артем уже открывает шкафчик. – Или давай я чай сделаю или завтрак?

– Не надо таблетку. Само пройдет.

Дальше мы завтракаем, как обычно. Я ставлю сковородку, разбиваю яйца, режу хлеб. Движения привычные, автоматические. Артем варит кофе, ставит мне чашку, целует в макушку на прощание.

– Я сегодня в офис уеду пораньше, – говорит он, застегивая рубашку. – Клиент попросился на восемь. Если совсем плохо будет, звони, я вернусь.

Я киваю, смотрю, как он уходит, слышу, как хлопает дверь, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Я опираюсь на край стола и стою так минуту, пока тошнота чуть не отступает.

Потом беру камеру, не думаю, все действия на автопилоте, просто беру, проверяю батарею, карту памяти, надеваю плащ и выхожу из дома через двадцать минут после мужа.

Артем поехал на работу на час раньше, хотя никогда не позволял себе забирать у нашей семьи утреннее время. Я уверена, он встречается с Лерой, а так как она живет в нашем районе, значит, они сейчас где-то рядом.

Я иду к небольшому кафе через два квартала, интуиция буквально кричит, что они там. Утренняя встреча перед работой, и это кафе самое лучшее, чтобы сэкономить время. Окна большие, панорамные, столики у стекла. Идеально, чтобы рассмотреть помещение, не подходя близко.

Они уже там.

Сидят у окна. Артем напротив Леры, он смеется, она наклоняется ближе, что-то говорит, и он ловит ее пальцы на столешнице, держит, гладит большим пальцем. Так же, как гладил мои.

Боль возвращается сразу, тяжелая, раскаленная, от груди до желудка. Но я поднимаю камеру, навожу резкость и вдруг понимаю: пока я смотрю через видоискатель, это не мой муж и не моя сестра. Это просто пара за столиком. Чужие люди, чужие жесты, чужой смех.

Объектив отделяет меня от них тонкой, но настоящей стеной. Боль остается, но становится чуть дальше, будто за стеклом, фоном.

Я снимаю.

Кадр за кадром. Как муж наклоняется к моей сестре через стол, как она улыбается той самой улыбкой, когда ямочки на щеках появляются, как их колени соприкасаются под столом, как он на секунду прикрывает глаза, когда она касается его запястья.

Пальцы на спуске работают ровно, а дыхание выравнивается. Я стою за углом здания, частично скрытая вывеской, и снимаю, пока они не встают, пока он не помогает ей надеть пальто, пока они не выходят, не садятся в машину Артема и не растворяются в утреннем потоке автомобилей.

Только тогда я опускаю камеру. Внутри все еще пусто и больно, но эта боль теперь имеет форму. Она умещается в кадры.

Домой возвращаюсь не спеша. Весь день проходит как в тумане, я переношу файлы на компьютер, раскладываю по папкам, смотрю на лица предателей крупным планом и снова, и снова перелистываю их. Не плачу, просто смотрю.

К вечеру сажусь на кухне и смотрю в одну точку на стене напротив, пока за окном не темнеет. Мыслей нет, говорить ни с кем не хочется, даже с собой.

Дверь открывается ближе к девяти, Артем входит радостный, глаза блестят, на губах легкая, довольная улыбка. Он щелкает выключателем, свет бьет по глазам, и он останавливается, увидев меня.

– Ты чего в темноте?

– Так комфортно.

Он подходит ближе, наклоняется и заглядывает в лицо.

– Тебе полегчало?

– Нет. Хуже стало.

– Может, врача?

Я горько усмехаюсь.

– Если только психиатра.

Он хмурится по-настоящему, садится напротив и берет мою руку.

– У тебя точно только тошнота?

– Нет, – отвечаю честно, глядя ему прямо в глаза. – Еще в груди болит. Учащенное сердцебиение, в животе словно камни, ноги ватные, а в голове туман.

Артем сжимает мои пальцы чуть сильнее. Беспокоится.

– Малышка, ты меня пугаешь.

– Я сама себя пугаю.

– Давай я сделаю тебе крепкого чая и уложу спать?

От его заботы тошнит еще сильнее, от этого мягкого голоса, от теплых рук, от того, как идеально он играет любящего мужа. Как будто ночью не было другой, как будто утром не было кафе, как будто он все еще любит меня и бережет.

Я не понимаю, как это возможно? Как можно быть настолько двуличным и при этом выглядеть таким настоящим?

– Артем, – тихо говорю я. – Скажи, ты меня любишь?

Он чуть улыбается, удивленный.

– Что за вопросы, Катюша. Конечно.

Я смотрю на него долго, на эти глаза, в которых сейчас только я, на губы, который еще утром целовали другую.

– А хочешь? – спрашиваю еще тише. – Как женщину?

Он замолкает на секунду, потом наклоняется ближе, касается губами моего виска, и я чувствую, как внутри все снова сжимается до боли.

Когда хотят, в висок не целуют.

Глава 4

Артем на мой вопрос конкретно так и не ответил. Перебил звук клаксона за окном, громкий и протяжный, а затем он сделал вид, что вопроса и не было. Просто обнял, сказал, что я выгляжу измотанной и отвел спать, а сам закрылся на кухне и работал.

Следующий день проходит в одиночестве. У меня много работы, я востребованный фотограф, но руки ни на что не стоят, а в голове туман.

Я быстро набираю номер сестры, не давая себе времени на сомнения. Хочу посмотреть ей в глаза и увидеть в них… Что? Что я хочу там увидеть?

Пальцы находят контакт сами. Гудки длинные, Лера берет быстро, голос чуть глухой, будто я отвлекла ее отчего-то и она говорит со мной, стоя в неудобной позе.

– Алло?

– Привет, сестра, – пытаюсь говорить ровно, но, кажется, голос все равно не мой. – Давно не виделись. Уже недели две. Может, встретимся?

Лера молчит секунду-другую.

– На улице? Кать, погода сегодня просто мерзкая, дождь опять, холодно. Давай я лучше к тебе приеду? Так удобнее.

Я смотрю на серое окно, где капли уже снова рисуют дорожки на стекле, и сама себе киваю.

– Приезжай.

Лера появляется через сорок минут. Влажные волосы на концах, пальто то самое, светлое, длинное. В прихожей она обнимает меня крепче обычного, и я чувствую знакомый запах духов. Тот самый. Живот скручивает, но я улыбаюсь и забираю у нее зонт.

– Ну, наконец-то, – говорит она, разуваясь. – Я уже думала, ты совсем в своей работе закопалась.

– Ты всегда можешь позвонить сама и предложить встретиться или просто приехать в гости, – пожимаю я плечами.

Не так уж я много работаю, стандартный рабочий день пять раз в недели. Да, я могу работать над фотографиями и вечером, и ночью, и на выходных, но это только тогда, когда Артема нет дома или он занят чем-то своим.

Мы проходим на кухню, я ставлю чайник и достаю чашки. Лера садится за стол, оглядывается медленно, будто впервые видит эти стены.

– Слушай, а квартира у вас реально просторная. Я раньше как-то не обращала внимания. Высокие потолки, света много, комнаты просторные, даже лоджия есть. Можно двоих детей спокойно родить, и еще место останется. Уютно так, тепло. Тебе с Артемом точно повезло, Кать. Серьезно. А я вот все каких-то козлов встречаю. То один объявится, пообещает золотые горы и исчезнет, то другой, только и умеют, что ныть. Иногда прямо завидую тебе. По белому, конечно.

Она произносит это легко, с милой улыбкой, размешивая сахар в чашке. Я слушаю внимательно, слишком внимательно и пытаюсь понять, зачем она вдруг все это мне говорит?

– Артем, вообще… – Лера чуть наклоняет голову, – такой собранный, надежный. Рядом с ним сразу спокойно. Ты как за каменной стеной. Я иногда думаю: вот бы мне такого.

– А ты откуда знаешь, что он собранный и надежный? – выгибаю бровь я, а внутри так жжет, словно там рана открытая, а в нее красного перца сыпят.

– Ну, как, – Лера переводит взгляд на окно и словно что-то вспоминает. – Ты никогда не говорила ничего плохого про мужа, да и я вижу, что ты спокойная, не психованная, не замученная, значит, Артем опора и в семье все вопросы решает.