Унесённые ветром

А мгновением позже еще громче:

– Непутевая девчонка! Вечно тебя нет на месте, когда от тебя толк нужен. Придется самой наверх тащиться!

Скарлетт дождалась, когда ступени застонали под тяжестью Мамушки, и бесшумно поднялась. Когда та вернется, снова примется читать нотации за нарушение законов гостеприимства, а Скарлетт чувствовала, что не выдержит пустых разговоров о таких пустяках, когда её сердце разрывается на части. Она замерла в нерешительности, соображая, где бы укрыться, пока боль в груди хоть немного не утихнет, и вдруг её осенила мысль, принесшая слабую надежду. Отец в тот день отправился в «Двенадцать дубов», на плантацию Уилксов, чтобы договориться о покупке Дилси, дородной жены своего камердинера Порка. Дилси была там главной среди женщин и опытной повитухой; с самой их свадьбы полгода назад Порк день и ночь изводил хозяина просьбами купить её, чтобы они могли жить под одной крышей. В тот день Джеральд, измотанный его мольбами, наконец поехал делать предложение.

«Папа наверняка знает, правда ли всё это», – подумала Скарлетт. – «Даже если он не слышал ничего определенного сегодня, он мог что-то подметить, почувствовать какое-то оживление в доме Уилксов. Если мне удастся перехватить его до ужина, я узнаю правду – узнаю, что всё это лишь очередная дурацкая выходка близнецов».

Пришло время его возвращения, и если она хотела поговорить с ним с глазу на глаз, ей оставалось одно: встретить его там, где аллея выходила на большую дорогу. Она тихо сбежала с парадного крыльца, опасливо оглянувшись, чтобы убедиться, что Мамушка не следит за ней из окон верхнего этажа. Не увидев сурового черного лица в белоснежном тюрбане, неодобрительно взирающего из-за занавесок, она решительно подхватила свои зеленые узорчатые юбки и поспешила к выезду так быстро, как только позволяли её изящные туфельки.

Темные кедры по обе стороны усыпанной гравием аллеи смыкались высоко над головой, превращая длинный проезд в сумрачный тоннель. Едва оказавшись под сенью узловатых ветвей, Скарлетт поняла, что скрыта от глаз домашних, и замедлила бег. Она задыхалась – корсет был затянут слишком туго для таких пробежек, – но всё равно шла вперед со всей возможной поспешностью. Вскоре она достигла конца аллеи и вышла на дорогу, но не остановилась, пока не миновала поворот, за которым густая роща окончательно спрятала дом из виду.

Разгоряченная и запыхавшаяся, она присела на пень в ожидании отца. Он уже опаздывал, чему она была даже рада. Эта задержка давала ей время восстановить дыхание и успокоиться, чтобы ничем себя не выдать. Каждое мгновение она ждала топота копыт, ожидая увидеть, как он, по своему обыкновению, во весь опор несется в гору. Но минуты тянулись одна за другой, а Джеральд не показывался. Она всматривалась вдаль, и боль в груди снова начала нарастать.

«О нет, этого не может быть! Отчего же он медлит?»

Её взгляд скользил по извилистой дороге, ставшей багрово-красной после утреннего ливня. В мыслях она следовала по её изгибам: вниз с холма к ленивым водам реки Флинт, сквозь перепутанные заросли болотистых низин и вверх по склону к «Двенадцати дубам», где жил Эшли. Теперь эта дорога была для неё лишь путем к нему – к тому величественному дому с белоснежными колоннами, что венчал холм, подобно греческому храму.

«Ох, Эшли! Эшли!» – твердила она про себя, и сердце её забилось чаще.

Холодное чувство растерянности и грядущей беды, сковавшее её после сплетни Тарлтонов, отступило, и на его место вновь пришел тот жар, что владел ею вот уже два года.

Теперь ей казалось странным, что в детстве Эшли ничуть её не привлекал. В те годы она видела его часто, но он не занимал её мыслей. Всё изменилось в один день два года назад, когда Эшли, едва вернувшись из трехлетнего путешествия по Европе, заехал засвидетельствовать свое почтение. Она полюбила его сразу же. Всё было до боли просто.

Она стояла тогда на веранде, а он ехал по длинной аллее в безупречном сером костюме с широким черным галстуком, который так выигрышно оттенял его сорочку с оборками. Даже теперь она могла воскресить в памяти каждую деталь его облика: блеск сапог, голову Медузы на булавке галстука, широкополую панаму, которую он снял, едва завидев её. Он спешился, бросил поводья чернокожему мальчишке и, стоя у подножия лестницы, взглянул на неё. Его задумчивые серые глаза улыбались, а солнце так ярко играло в белокурых волосах, что казалось, будто голову его венчает сияющий серебряный шлем. Он сказал: «Как ты выросла, Скарлетт». А после легко поднялся по ступеням и поцеловал ей руку. И этот голос! Она никогда не забудет, как дрогнуло её сердце, когда она услышала его словно впервые – ленивый, глубокий, певучий.

В то самое первое мгновение она захотела его – захотела так же просто и безоглядно, как хочется есть, как хочется чувствовать под собой коня или ощутить мягкость постели.

Два года он сопровождал её повсюду: на балах, на пикниках и в присутственных местах; быть может, не так настойчиво, как близнецы Тарлтоны или Кейд Калверт, не так пылко, как младшие Фонтейны, но всё же не проходило и недели, чтобы Эшли не навестил Тару.

Правда, он никогда не признавался ей в любви, и его ясные серые глаза ни разу не вспыхивали тем лихорадочным огнем, который Скарлетт привыкла видеть в глазах других мужчин. И всё же – и всё же – она твердо знала, что он её любит. В этом невозможно было ошибиться. Инстинкт, что сильнее разума, и опыт, рожденный победами, твердили ей: он любит её. Слишком часто она ловила его взгляд в те моменты, когда он переставал быть отрешенным или сонным, когда он смотрел на неё с такой тоской и печалью, что это ставило её в тупик. Она знала: он её любит. Отчего же он молчит? Этого она постичь не могла. Впрочем, в нем вообще было много такого, чего она не понимала.

Он всегда был безупречно вежлив, но хранил в себе некую отчужденность, недосягаемость. Никто не мог похвастаться тем, что знает, о чем он думает, и меньше всех – Скарлетт. В их краях, где каждый привык выкладывать всё, что на уме, едва только мысль коснется сознания, скрытность Эшли порой приводила в бешенство. Он ни в чем не уступал прочим молодым людям в привычных забавах – будь то охота, карты, танцы или споры о политике; в седле же он держался увереннее любого из них. Но его отличало одно: все эти приятные занятия не были для него ни смыслом, ни средоточием жизни. И лишь он один питал искреннюю страсть к книгам и музыке, находя удовольствие в сочинении стихов.

О, отчего он был так ослепительно красив своей светлой красотой, так любезно сдержан и так невыносимо скучен со своими бесконечными рассказами о Европе, о литературе, поэзии и прочих вещах, которые не трогали её ни на йоту, – и в то же время так желанен? Ночь за ночью, укладываясь в постель после того, как они сидели вдвоем в полумраке веранды, Скарлетт часами ворочалась без сна. Она утешала себя лишь одной надеждой: уж в следующий-то раз, едва он увидит её, признание непременно сорвется с его губ. Но наступал новый день, и ничего не менялось – лишь жар, снедавший её, разгорался всё неукротимее. Она любила его, она жаждала его – и она совершенно его не понимала.

Сама она была натурой прямой и бесхитростной, подобно ветрам, гуляющим над Тарой, или желтой реке, петляющей в её владениях; до конца своих дней она так и не сумела бы постичь истинную сложность человеческой души. А теперь судьба впервые столкнула её с характером запутанным и противоречивым. Ибо Эшли принадлежал к породе людей, чей досуг был отдан размышлениям, а не делам; людей, чьи грезы были сотканы из ярчайших красок, почти не имевших отношения к действительности. Он обитал в своем внутреннем мире, куда более прекрасном, нежели вся Джорджия, и возвращался к реальности с явной неохотой. Он смотрел на окружающих, не питая к ним ни особой любви, ни вражды. Он смотрел на жизнь без восторга и без печали. Он принимал мироздание и свою участь в нем как некую данность и, лишь слегка пожав плечами, вновь уходил к своим книгам, мелодиям и тому, лучшему миру.

Почему он сумел пленить её, если склад его ума был ей бесконечно чужд, Скарлетт и сама не знала. Его таинственность лишь сильнее распаляла её любопытство, словно запертая дверь, к которой никак не удавалось подобрать ключ. Всё то в нем, чего она не могла осмыслить, заставляло её любить его еще исступленнее, а его странное, сдержанное ухаживание только укрепляло её решимость во что бы то ни стало сделать его своим. В том, что рано или поздно он предложит ей руку и сердце, она не сомневалась ни секунды – она была слишком молода и слишком избалована, чтобы вообще допускать мысль о поражении. И вот теперь, точно удар грома средь ясного неба, грянула эта жуткая весть. Эшли женится на Мелани! Нет, этого просто не может быть!

Ведь не далее как на прошлой неделе, когда они в сумерках возвращались верхом из Фэрхилла, он произнес:

– Скарлетт, мне нужно открыть тебе нечто столь важное, что я право не знаю, с чего и начать.

Она тогда потупила взор с притворным смирением, а сердце её зашлось в неистовом восторге: ей почудилось, что долгожданный миг настал. Но он лишь добавил:

– Нет, не сейчас! Мы почти у дома, времени совсем не осталось. Ах, Скарлетт, какой же я трус!

И, вонзив шпоры в бока коня, он пустил его в галоп, затеяв с ней состязание до самого въезда в Тару.

Теперь, сидя на пне, Скарлетт воскресила в памяти те слова, что тогда наполнили её счастьем, и внезапно они обрели иной, пугающий смысл. А что, если он собирался сообщить ей именно о своей помолвке?

О, если бы только папа поскорее вернулся! Она чувствовала, что еще минута такого ожидания станет выше её сил. Она вновь с надеждой и нетерпением вгляделась в дорогу – и вновь напрасно.

Солнце окончательно скрылось за краем земли, и багровое зарево на горизонте бледнело, оборачиваясь нежной розовой дымкой. Небо над головой медленно теряло лазурь, приобретая призрачный голубовато-зеленый оттенок, и вокруг воцарялась та особенная, украдкой спускающаяся тишина сельских сумерек. По земле пополз густой полумрак. Красные пашни и изрезанная колеями дорога лишались своей волшебной кровавой окраски, становясь просто бурой, темнеющей землей. На пастбище по ту сторону дороги кони, мулы и коровы замерли, вытянув головы над изгородью в ожидании, когда их загонят в стойла к кормушкам. Им явно была не по душе густая тень кустарника у ручья, и они то и дело поводили ушами в сторону Скарлетт, точно ища защиты в близости человека.

В этом странном, зыбком свете высокие сосны в речной низине, днем казавшиеся такими тепло-зелеными, теперь чернели на фоне пастельного неба сплошной, непроницаемой стеной великанов, оберегающих у своих подножий медленные желтые воды. На холме за рекой белые трубы дома Уилксов постепенно растворялись в темноте вековых дубов, и лишь далекие, крошечные огоньки ламп выдавали присутствие жизни. Теплая, влажная прелесть весеннего вечера окутывала её, принося с собой запахи свежевспаханной пашни и юной зелени, пробивающейся к свету.

Закат, весна и пробуждение природы не были для Скарлетт чудом. Эту красоту она принимала как должное, не задумываясь, точно воздух, которым дышала, или воду, которую пила; для неё истинное очарование таилось лишь в женских лицах, статных конях, шелковых нарядах и прочих осязаемых вещах. И всё же безмолвный покой над ухоженными угодьями Тары принес некоторое облегчение её смятенной душе. Она любила эту землю так глубоко, сама того не сознавая, – любила так же преданно, как лицо матери в неверном свете лампы во время вечерней молитвы.

Но на извилистой дороге по-прежнему не было и следа Джеральда. Скарлетт понимала: если ожидание затянется, Мамушка непременно выйдет её искать и силой загонит в дом. Но в тот самый миг, когда она вглядывалась в густеющую тьму, до её слуха долетел гулкий топот копыт у подножия склона; она увидела, как в испуге шарахнулось в стороны стадо. Джеральд О’Хара возвращался не по дороге, а напрямик через поле – и во весь опор.

Он взлетал на холм галопом на своем широкогрудом охотничьем коне; издали он казался мальчишкой, оседлавшим слишком крупное для него животное. Длинные белые волосы развевались по ветру, а сам он неистово подгонял коня хлыстом и гортанными выкриками. Поглощенная своей тревогой, Скарлетт тем не менее не могла не смотреть на него с невольной гордостью: Джеральд был великолепным наездником.

«И отчего ему непременно хочется брать препятствия всякий раз, как он выпьет лишнего? – мелькнуло у неё в голове. – И это после того падения здесь же, в прошлом году, когда он раздробил колено. Казалось бы, пора и поумнеть. Тем более что маме он клятвенно обещал прекратить эти штуки».

Скарлетт не испытывала перед отцом священного трепета; она воспринимала его почти как ровесника, даже в большей степени, чем собственных сестер. В его страсти к прыжкам через изгороди и в мальчишеском стремлении скрыть это от жены было нечто задорное – смесь гордости и виноватого веселья, которая так созвучна была её собственному восторгу, когда ей удавалось обвести Мамушку вокруг пальца. Она поднялась с пня, чтобы получше его разглядеть.

Могучий конь достиг изгороди, сгруппировался и легко, точно птица, перемахнул через жерди; всадник ликующе кричал, размахивая хлыстом, а белые пряди плясали у него за спиной. Джеральд не заметил дочери, притаившейся в тени деревьев; осадив коня на дороге, он с любовным одобрением похлопал его по шее.

– Да во всей округе нет тебе равных, да и во всем штате, пожалуй, тоже, – с гордостью заявил он своему скакуну. Ирландский выговор графства Мит всё еще тяжелым грузом лежал на его языке, невзирая на почти сорок лет жизни в Америке.

Затем он лихорадочно принялся приглаживать волосы, поправлять смятую рубашку и галстук, съехавший за ухо. Скарлетт знала: все эти спешные приготовления делались лишь ради того, чтобы предстать перед супругой в облике джентльмена, чинно возвращающегося от соседей после визита. Она понимала и то, что отец сам дает ей прекрасный повод завязать разговор, не раскрывая истинных намерений.

Она негромко рассмеялась. Как она и ожидала, Джеральд вздрогнул от неожиданности; признав её, он принял вид одновременно смущенный и вызывающий. Он с видимым трудом сполз из седла – колено по-прежнему плохо слушалось его, – перекинул повод через локоть и, прихрамывая, направился к дочери.

– Ну, милочка, – проговорил он, шутливо ущипнув её за щеку, – значит, выслеживала меня? И теперь, подобно твоей сестрице Сьюлин на прошлой неделе, помчишься жаловаться матери?

В его хрипловатом басе слышалось напускное возмущение, за которым, впрочем, угадывалась заискивающая нотка. Скарлетт, поддразнивая, цокнула языком, потянулась к нему и поправила узел галстука. От него веяло крепким бурбоном, сдобренным едва уловимым ароматом мяты. С этим запахом смешивались и другие – жевательного табака, хорошо смазанной кожи, разгоряченных коней; это сочетание она навсегда связала с отцом и инстинктивно искала в других мужчинах.

– Нет, папа, я не ябеда, как Сьюлин, – заверила она его, чуть отступив, чтобы оценить результат действия своих слов.

Джеральд был человеком невысоким, едва ли выше пяти футов, но настолько широким в плечах и плотным в шее, что в сидячем положении он казался куда крупнее. Его коренастый, мощный торс опирался на короткие, крепкие ноги, всегда обутые в сапоги из лучшей кожи и всегда расставленные широко и воинственно, точно у задиристого мальчишки. Большинство низкорослых людей, принимающих себя слишком всерьез, выглядят порой комично; однако маленького петуха в курятнике уважают неизменно, так было и с Джеральдом. Никому и в голову не пришло бы счесть Джеральда О’Хара смешным или ничтожным.

Ему минуло шестьдесят, и его густая шевелюра серебрилась белизной, но круглое румяное лицо не знало морщин, а пронзительные голубые глаза светились той беззаботной молодостью, что бывает лишь у людей, никогда не обременявших свой ум задачами более сложными, нежели подсчет карт в покере. Лицо его было ирландским в самой своей сути – такое можно встретить в любом уголке родины, которую он покинул много лет назад: круглое, пышущее здоровьем, с коротким носом, широким ртом и выражением вечной готовности к доброй схватке.

Под вспыльчивой наружностью Джеральда О’Хара билось нежнейшее сердце. Он не мог видеть раба, удрученного выговором, пусть даже вполне заслуженным, не мог слышать жалобного мяуканья котенка или детского плача; но он пуще смерти боялся, как бы кто-нибудь не прознал об этой его слабости. Ему и невдомек было, что всякий, кто знал его дольше пяти минут, тотчас открывал доброту его души; и его тщеславие не на шутку бы пострадало, узнай он об этом, ибо ему льстила мысль, будто, когда он зычно выкрикивает приказания, все вокруг трепещут и повинуются. Ему и в голову не приходило, что на плантации по-настоящему слушались лишь одного голоса – мягкого голоса его жены Эллен. То была тайна, которой он так никогда и не постиг, ибо все – от самой Эллен до последнего полевого работника – по молчаливому и добродушному сговору поддерживали в нем убеждение, будто его слово здесь – закон.

Скарлетт менее всех трепетала перед его вспышками и громоподобным рыком. Она была его старшей дочерью, и теперь, когда Джеральд смирился с тем, что сыновей у него больше не будет – после тех троих, что покоились на семейном кладбище, – он понемногу привык обращаться с ней почти как с равным, что льстило ей чрезвычайно. На отца она походила куда больше, чем младшие сестры: Карин – нареченная при крещении Каролиной-Ирэн – была натурой нежной и мечтательной, а Сьюлин, чье полное имя было Сьюзен-Элинор, гордилась своей утонченностью и истинно дамскими манерами.

Кроме того, Скарлетт и отца связывал негласный уговор о взаимном пособничестве. Если Джеральд заставал её за тем, что она перемахивает через изгородь, вместо того чтобы проделать долгий путь до калитки, или засиживается допоздна на крыльце с очередным поклонником, он громогласно распекал её сам, но никогда не доносил об этом ни Эллен, ни Мамушке. И когда Скарлетт обнаруживала, что он снова прыгает через заборы, несмотря на торжественную клятву, данную жене, или узнавала – а из окружных сплетен она узнавала всё – точную сумму его проигрыша в покер, она никогда не заводила об этом речь за ужином с тем нарочито невинным видом, какой непременно приняла бы Сьюлин. Скарлетт и её отец свято уверяли друг друга, что посвящать Эллен в подобные подробности значило бы лишь расстраивать её, а ранить её кроткую душу они не решились бы ни за что на свете.

Скарлетт смотрела на отца в сгущающихся сумерках и, сама не зная почему, находила утешение в одном его присутствии. В нем было нечто стихийное, земное, по-мужицки грубоватое, что находило в ней живой отклик. Совершенно не склонная к раздумьям, она не понимала, что отзывается в ней именно их сходство: в какой-то мере те же качества жили и в ней самой, невзирая на шестнадцать лет упорных усилий Эллен и Мамушки вытравить их без остатка.

– Теперь вы выглядите вполне пристойно, – заметила она, – и вряд ли кто-нибудь заподозрит неладное, если только вы сами не приметесь хвастаться своими подвигами. Но всё же мне кажется, что после того, как в прошлом году вы раздробили колено, перепрыгивая именно через эту изгородь…

– Ну уж нет, проклятье, не хватало еще, чтобы родная дочь указывала мне, через что прыгать, а через что нет! – вскричал он, снова шутливо ущипнув её за щеку. – Моя шея – что хочу, то и ворочу. И к тому же, милочка, что это ты делаешь здесь без шали?

Видя, что он прибегает к хорошо знакомому маневру, дабы уклониться от неприятного разговора, она взяла его под руку и проговорила:

– Я дожидалась вас. Не думала, что вы так задержитесь. Мне просто было любопытно, купили ли вы Дилси.

– Купил, да так, что цена меня вконец разорила. Забрал и её саму, и девчонку её, Присси. Джон Уилкс готов был чуть ли не задаром их отдать, но я не позволю, чтобы болтали, будто Джеральд О’Хара наживается на дружбе. Я заставил его взять три тысячи за обеих.

– Пресвятая дева, папа, три тысячи! И Присси вам вовсе ни к чему было покупать!

– До чего мы докатились, если собственные дочери берутся судить меня? – риторически вопросил Джеральд. – Присси – девчонка расторопная, а потому…

– Я её знаю. Взбалмошная, пустая девчонка, – спокойно перебила Скарлетт, ничуть не впечатленная его громом. – И купили вы её только из-за просьб Дилси.

Джеральд, как всегда, когда его уличали в добром поступке, тотчас сник и замялся, а Скарлетт весело рассмеялась над его прямодушием.

– Ну и что с того? – буркнул он. – Какой прок был бы в покупке Дилси, если бы она только и делала, что сохла по своему дитяти? Нет, уж впредь никогда не позволю ни одному негру на этой плантации заводить семью на стороне. Слишком накладно выходит. Ну же, идем, малышка, пора к ужину.

Тени окончательно сгустились, последние зеленоватые блики угасли на горизонте, и на смену весенней мягкости пришла легкая прохлада. Но Скарлетт медлила, лихорадочно соображая, как бы перевести разговор на Эшли и при этом не выдать Джеральду своей тайны. Сделать это было непросто, ибо Скарлетт не отличалась тонкостью натуры; а Джеральд был на неё так похож, что неизменно видел насквозь все её нехитрые уловки – так же, как и она видела его. И он редко бывал при этом деликатен.

– Ну и как там поживают в «Двенадцати дубах»?

– Да как обычно. Кейд Калверт тоже там был, и когда мы покончили с Дилси, мы все уселись на галерее и пропустили по нескольку тодди. Кейд только что вернулся из Атланты, а там всё вверх дном – только и разговоров, что о войне да…

Скарлетт вздохнула. Если Джеральд заводил свою волынку о войне и сецессии, остановить его было невозможно часами. Она поспешно сменила направление:

– А про завтрашний пикник они что-нибудь упоминали?

– Если вспомнить, упоминали. Мисс… как же её… эта милая крошка, что гостила здесь в прошлом году, кузина Эшли… ах да, мисс Мелани Гамильтон, вот как её зовут, – она и её брат Чарльз уже прибыли из Атланты, и…

– Ах, значит, она всё-таки приехала?

– Приехала; тихая такая, миловидная, слова лишнего не проронит – как и подобает истинной леди. Идем же, дочка, не отставай. Твоя мать, поди, уже обыскалась нас.

Сердце Скарлетт болезненно сжалось. До последней минуты она лелеяла надежду, что некая сила удержит Мелани Гамильтон в Атланте, где ей и место, а то, что даже отец одобрил её кроткий нрав, столь не схожий с её собственным характером, вынудило Скарлетт заговорить без обиняков.

– А Эшли тоже был там?

– Был. – Джеральд выпустил руку дочери и резко развернулся, вглядываясь в её лицо. – И если именно ради этого ты и вышла меня встречать, так отчего же не спросила прямо, без всех этих хитростей?

Скарлетт не нашлась с ответом; она почувствовала, как лицо её от досады заливает жаркий румянец.

– Ну, я жду.

Она хранила молчание, отчаянно желая встряхнуть отца за плечи и велеть ему замолчать.

– Был он там и весьма любезно справлялся о тебе, как и сестры его; просили передать, что надеются непременно увидеть тебя завтра на пикнике. Уж в этом-то сомневаться не приходится, – проницательно добавил он. – А теперь, дочка, скажи мне: что у тебя с Эшли?

– Ничего, – отрезала она, снова увлекая его за собой. – Пойдемте же, папа.

– Значит, теперь ты уже и сама спешишь в дом, – подметил он. – А я вот не сдвинусь с места, пока не разберусь, что у тебя на уме. Теперь, если подумать, ты в последнее время и впрямь сама на себя не похожа. Он что, водил тебя за нос? Просил твоей руки?

– Нет, – коротко бросила она.

– И не попросит, – отрубил Джеральд.

В ней вспыхнула ярость, но он властным жестом велел ей молчать.

– Ни слова, мисс! Сегодня днем Джон Уилкс поведал мне под большим секретом, что Эшли женится на мисс Мелани. Завтра об этом объявят во всеуслышание.

Рука Скарлетт безвольно соскользнула с его локтя. Значит, это правда!

Боль полоснула её по сердцу с такой свирепостью, будто дикий зверь впился в неё клыками. Сквозь эту пелену страдания она чувствовала на себе взгляд отца – в нем сквозило и сочувствие, и глухое раздражение оттого, что перед ним встала задача, к которой он не знал, как подступиться. Он любил Скарлетт, но ему всегда было не по себе, когда она обрушивала на него свои девичьи беды и ждала ответа. Эллен знала ответы на всё. Скарлетт следовало бы рассказать о своем горе матери.

– Что же это, ты выставляла себя на посмешище – всех нас выставляла? – загремел он, по своему обыкновению повышая голос от волнения. – Охотилась за человеком, который к тебе равнодушен, тогда как могла бы заполучить любого молодца во всей округе?

Гнев и уязвленное самолюбие на миг приглушили мучительную боль.

– Я вовсе за ним не бегала. Я просто… просто была удивлена.

– Лжешь! – воскликнул Джеральд, но, вглядевшись в её убитое лицо, внезапно смягчился. – Мне жаль, дочка. Но ты ведь еще совсем дитя, а поклонников у тебя – пруд пруди.