Лицо, которого не было

— А как не перепутать? — спросил Макар.

— А так, — Вересов встал, — чтобы смотреть не на лицо, а на то, что вокруг лица. На колонны, на зеркало, на пироги с капустой. Потому что лицо — оно может быть поддельным. А пироги — никогда. Пироги — они всегда настоящие. Особенно когда их печёт экономка, которая оказалась хозяйкой.

И они сели пить чай с пирогами с яблоками, которые были почти как с капустой, только с яблоками, и смотрели на отпечатки, которые сохли на верёвке в тёмной комнате, и на которых был Петербург, мокрый, серый, с извозчиками, которые брали двойную цену, и с домами с колоннами, в которых жили экономки, которые оказывались хозяйками, и внуки, которые оказывались должниками, и фотографы, которые всё это проявляли.

— А вы, барин, — Лиза вдруг спросила, когда они уже ехали на извозчике, — а вы верите в привидения?

— А я, — Вересов посмотрел на неё, — а я верю в то, что сам проявил. А проявил я пока только одно: что в доме на Английской слишком много зеркал и слишком мало денег. А когда мало денег, в зеркалах всегда появляется лишнее лицо. И это лицо — всегда в модном сюртуке. Потому что мода — она как долги: её все видят, а платить — никто не хочет.

— А долги — кто платит? — спросила Лиза.

— А долги, — Вересов откинул прядь назад, — а долги платит тот, кто дрова колет. По рублю. Девятнадцать тысяч дней. Пятьдесят лет. И тогда — свободен. И тогда — можно опять надеть модный сюртук. С блестящими пуговицами. Но уже без долгов. И без лишнего лица в зеркале.

— А без лишнего лица — это как? — спросил Макар, который тоже ехал с ними, хотя его не звали, но он всегда ехал, когда пахло пирогами.

— А без лишнего лица, — Вересов посмотрел на него, — а без лишнего лица — это когда в зеркале — только ты. И всё. И никаких французов, и никаких внуков в модных сюртуках. Только ты. И колонны. Четыре штуки. И двадцать окон. И зеркало с ангелами. Сто килограммов.

— А это — хорошо? — спросил Макар.

— А это, — Вересов улыбнулся, — а это — хорошо. Потому что тогда точно знаешь, кто ты. И где ты. И чей дом. И чьи пироги с капустой. И сколько долгов. Девятнадцать тысяч. По рублю за дрова.

Пролётка подпрыгнула на булыжнике, и Лиза ойкнула, и Макар засмеялся, и Вересов откинул прядь назад, хотя она никуда не падала, и подумал, что в этом, собственно, и состоит его работа: находить лишние лица и возвращать их туда, где им положено быть. Даже если для этого надо проехать через весь Петербург, от Английской до Невского, от Невского до Моховой, от Моховой до Литейного, от Литейного до Обводного, от Обводного — обратно на Английскую. Круг, как полировка на поддельном дагерротипе. Кругами. Как водоворот. И как долги, которые тоже кругами. И как пироги с капустой, которые тоже кругами, когда их режешь.

— А вы, барин, — Макар вдруг спросил, когда они уже ехали обратно, — а вы думаете, швейцар — хороший человек?

— А швейцар, — Вересов посмотрел на дом с колоннами, который остался позади, — а швейцар — хороший человек. Потому что он помнит француженку Дюпон. Которая говорила «бонжур, мосье швейцар» и смеялась. И которая родила дочь, которая теперь — хозяйка дома с колоннами.

— А дочь — она какая? — спросил Макар.

— А дочь — она как дагерротип, — сказал Вересов. — Снаружи — просто доска, а внутри — вся история. Тридцать лет пыли, тридцать лет молчания, тридцать лет пирогов с капустой, когда нервничаешь. А теперь — тридцать лет радости. Потому что дом — её.

— А радость — это как? — спросил Макар.

— А радость, — Вересов откинул прядь назад, — а радость — это когда тридцать лет вытирала пыль в чужом доме, а потом оказалось — в своём. И когда пироги с капустой печёшь не когда нервничаешь, а когда хочешь. А хочешь — всегда. И когда внук — эконом, а не должник. И когда антиквар — честный торговец, а не фальсификатор. И когда фотограф — проявляет, а не обманывает.

— А вы — обманываете? — спросил Макар.

— А я, — Вересов улыбнулся, — а я обманываю только тех, кто сам хочет обмануться. А тех, кто не хочет, — я проявляю. До конца. Даже если они этого не хотят. И даже если для этого надо тридцать лет и два дагерротипа. И даже если для этого надо — девятнадцать тысяч долгов и дрова. По рублю.

— А дрова — это обман? — спросил Макар.

— А дрова, — Вересов посмотрел на топор, который лежал рядом, — а дрова — это не обман. Дрова — они настоящие. Их можно потрогать. Ими можно печку топить. А печка, она, знаешь ли, как экономка: если её правильно топить — она тебя греет. А если неправильно — дымит. Как сегодня утром.

— А сегодня утром — она дымила, — кивнул Макар.

— А сегодня утром, — Вересов посмотрел на печку, которая теперь гудела довольно, — а сегодня утром она дымила, потому что ты её неправильно топил. А теперь — гудит, потому что правильно. Вот тебе и разница между экономкой и хозяйкой. Экономка — она печку топит, а хозяйка — она в доме живёт. И печка её слушается. Потому что дом — её.

И пролётка подпрыгнула на булыжнике, и Лиза ойкнула, и Макар засмеялся, и Вересов откинул прядь назад, хотя она никуда не падала, и подумал, что в этом, собственно, и состоит его работа: находить лишние лица и возвращать их туда, где им положено быть. Даже если для этого надо проехать через весь Петербург, от Английской до Невского, от Невского до Моховой, от Моховой до Литейного, от Литейного до Обводного, от Обводного — обратно на Английскую. Круг, как полировка на поддельном дагерротипе. Кругами. Как водоворот.

И ещё — про время. Время в Петербурге течёт странно: то быстро, как извозчик, который опаздывает, то медленно, как нотариус, который ищет завещание номер сто сорок два. И вот, казалось бы, сороковые годы — давно прошли, а дагерротип — остался. И француз в зеркале — остался. И экономка — осталась. И дом с колоннами — остался. И всё — как будто вчера снимали. Пятнадцать минут, не дыша.

— А вы долго не дышали? — спросил Макар.

— А я, — Вересов улыбнулся, — а я и сейчас не дышу, когда проявляю. Потому что проявлять — это как не дышать. Надо замереть и смотреть, как из ничего появляется лицо. Или тень от лица. Или то, чего не было, но теперь есть. Как француз в зеркале. Или как хозяйка в доме с колоннами.

— А хозяйка — она дышит? — спросил Макар.

— А хозяйка, — Вересов посмотрел на него, — а хозяйка дышит. Глубоко. Потому что дом — её. И пироги с капустой — её. И Эмиль — её внук, хотя и должник. И барон — её брат, хотя и в деревне. И зеркало с ангелами — её. Сто килограммов. И завещание — её. Номер сто сорок два. Двенадцатое марта сорок второго. Бумага фабрики Гончарова, сургуч, печать орёл. Всё подлинное. И дыхание — тоже подлинное. Глубокое. Как после тридцати лет молчания.

И они ехали по Загородному, мимо лавок, мимо фонарей, мимо домов с колоннами и без, мимо извозчиков, которые брали двойную цену, мимо Петербурга, который жил своей жизнью, не зная, что где-то на Английской набережной экономка оказалась хозяйкой, а внук — должником, а антиквар — фальсификатором, а фотограф — тем, кто всё это проявил. До конца. Даже если для этого надо тридцать лет и два дагерротипа. И пироги с капустой. И топор, который блестит, как сюртук Теодора, но пахнет дровами.

Глава третья. Дом на Английской

Контора нотариуса Клюева на Невском пахла сургучом, старой бумагой и чувством собственной важности. Сам Клюев был лыс, в пенсне, и смотрел на посетителей так, будто заранее знал, что они пришли отнимать у него время.

— Завещание Таубе? — переспросил он, когда Вересов изложил дело. — Двенадцатое марта сорок второго? Номер сто сорок два?

— Вы помните номер? — удивилась Лиза.

— Я помню все номера, барышня, — сказал Клюев гордо. — У меня в сейфе пятьсот килограммов чужих тайн. Если я начну забывать номера, тайны перепутаются. А это непорядок.

Он подошёл к сейфу, который действительно стоял как шкаф, повозился с ключами и открыл тяжёлую дверцу. Внутри лежали папки, коробки, мешочки с сургучом. Пахнуло ещё сильнее бумагой и временем.

— Вот, — Клюев выложил на стол папку. — Завещание барона Таубе-старшего. Бумага фабрики Гончарова, сургуч из шеллака, печать — двуглавый орёл. Всё подлинное. Я бы подделку за версту учуял.

Вересов открыл папку. Текст был тот же, что и в копии, только чернила чуть ярче, а бумага — толще.

— А дагерротип к нему прилагался? — спросил он.

— Прилагался, — кивнул Клюев. — Принёс какой-то молодой человек. Сказал, нашёл в бумагах покойного. Я вложил в дело.

— В сюртуке с блестящими пуговицами?

Клюев посмотрел на Вересова поверх пенсне.

— Откуда вы знаете?

— Я много чего знаю про блестящие пуговицы, — сказал Вересов. — Это моя слабость. Как у вас — номера.

В этот момент в контору вошёл Пузырёв. Пристав Аркадий Дормидонтович Пузырёв был тучен, важен и любил появляться тогда, когда его не ждали.

— Вересов! — сказал он с порога. — Опять вы! Я так и знал, что без вас тут не обошлось. Мне Давидсон уже всё рассказал. Про дагерротип, про привидение, про пять тысяч. Я ему сказал: «Давидсон, ты у меня доиграешься». А он мне: «Я честный торговец». Честный торговец, как же.