Призрак среди прохожих

Жизнь кипела. Настоящая, первобытная, не стесненная офисным этикетом. Дети дрались за яблоко не ради статуса, а ради сахара. Мать защищала младенца. Это была чистая биология.

Рядом тяжело вздохнул бывший проводник. — Третий день сижу, — сказал он в никуда. Голос был сухим, как наждачная бумага. — Домой билетов нет. Касса посылает в интернет. Интернета нет — роутер сгорел, новый купить не на что, пенсия через неделю. Вот и сижу. Может, починят кассу. Может, бронь снимут.

Старик разговаривал сам с собой. Или с Богом. Или с пустотой. Но звук человеческого голоса, направленного хотя бы в абстрактную бесконечность, действовал успокаивающе. Парень вдруг понял, что уже несколько часов не слышал речи, адресованной лично ему. Даже мальчик в метро говорил матери, реагируя на феномен, а не на человека.

— На юг надо, — неожиданно для самого себя произнес парень. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло. — Там зима мягче. Работу найдешь сезонную. На стройку или сторожем.

Проводник медленно повернул голову. Его глаза, окруженные сеткой глубоких морщин, смотрели сквозь щеку парня, фокусируясь где-то на спинке следующей скамейки. Старик не удивился. Сумасшедших на вокзалах хватает. Говорящая пустота — не самое большое диво. — Сторожем… — повторил старик эхом. — Какой из меня сторож? Ноги совсем не ходят. Варикоз сожрал. Третий год отекаю. Видишь? — он похлопал себя по распухшей икре. — Валенок, а не нога. До туалета дойдешь — полчаса отдыхаешь.

Он говорил. Он жаловался. Он признавал присутствие слушателя своим ответом. Для старика собеседник не обязательно должен иметь плотность. Собеседник — это функция. Тот, кто выслушивает. Функция друга, психолога, случайного попутчика. Парень дал запрос («надо на юг»), старик обработал его и выдал пакет данных («ноги не ходят»). Алгоритм коммуникации сработал идеально, несмотря на битую текстуру модели пользователя.

— А документы есть? — спросил парень, поддерживая беседу. Ему жизненно необходимо было слышать реакцию на свои слова. Подтверждение, что звуковая волна достигла цели. — А куда ж я без паспорта? — усмехнулся беззубым ртом проводник. — Тут, брат, режимный объект. Без документа тебя менты на первой проверке в обезьянник заметут. У меня паспорт в порядке. Трудовая тоже. Только кому я нужен? Старый гриб. Молодежь везде нужна, им копейки платить можно, а они рады стараться. А мы… мы отработанный материал. Стружка.

«Отработанный материал». Фраза зацепила. Проводник чувствовал себя ненужным системе. Но он ошибался. Система видела его. Видела его варикоз, его пенсию, его просроченную бронь билета. Система выдавливала его, но признавала фактурой. Его же, здорового молодого мужчину, система просто стерла ластиком. Быть стружкой обидно. Быть дырой в бумаге — страшно.

Цыганские дети закончили возню с яблоком. Младший, проигравший в споре, заревел громко, обиженно, на одной ноте. Мать шикнула на него, сунула грудь обратно в рот, заглушая крик. Порядок восстановился.

Гул вокзала действовал как снотворное. Глаза закрывались сами собой. Спать на жесткой металлической скамейке оказалось удивительно легко. Впервые за сутки телу позволили расслабиться. Мозг отключал фильтры тревоги. Перед тем как провалиться в тяжелый, душный сон без сновидений, он успел подумать: если завтра он проснется и потолок над ним будет таким же желтым и в трещинах, значит, это не временный сбой. Значит, он действительно перешел границу. Границу между человеком и городской легендой, которой пугают зазевавшихся пассажиров в темных переходах метрополитена.

Сон принял его в свои объятия. Железнодорожный узел продолжал жить своей жизнью, перекачивая судьбы под своими сводами, и никому не было дела до того, что на крайней скамейке седьмого зала ожидания сидит идеальный свидетель — человек, которого нет.

Глава 3.Стеклянная стена

Сон на вокзальной скамейке не принес отдыха. Он был похож на падение в ледяную воду: сознание отключилось от перегрузки, но подсознание продолжало барахтаться в темноте, захлебываясь тревогой. Ему снились лица — тысячи лиц из вчерашней толпы, сливающиеся в одну пульсирующую маску с пустыми глазницами. Они смотрели сквозь него, и этот взгляд давил на грудь многотонной плитой.

Он проснулся от того, что затекла шея. Металлическое ребро скамейки впилось между лопаток. В зале ожидания стоял густой утренний туман, сотканный из дыхания сотен спящих людей, запаха хлорки и дешевого растворимого кофе. Табло отправлений сменило цвет с зеленого на ядовито-оранжевый, сообщая об отмене нескольких ранних рейсов.

Старик-проводник исчез. На его месте сидела женщина неопределенного возраста, туго замотанная в несколько шерстяных платков. Она раскачивалась взад-вперед, монотонно баюкая пластиковый пакет из супермаркета. Место собеседника было вакантно.

Парень потер лицо ладонями, пытаясь стереть онемение. Организм требовал базовых действий. Нужно найти уборную, умыться, выпить воды. Простые физиологические потребности оставались единственным мостиком к прошлой жизни, где он был «кем-то». Чистый социальный лист компенсировался безупречной работой базового кода выживания.

Туалет находился в подвальном этаже. Спускаясь по гулкой лестнице, облицованной пожелтевшим кафелем, он прошел мимо группы гастарбайтеров. Они пили чай из пластиковых стаканчиков, сидя прямо на корточках вдоль стены. Один из них поднял глаза. Взгляд узких, покрасневших от недосыпа глаз скользнул по лицу парня, зафиксировал контур носа, линию подбородка… и тут же соскользнул дальше, словно наткнувшись на невидимый маслянистый барьер. Рабочий продолжил рассказывать что-то соседу, активно жестикулируя.

В умывальнике под тусклыми лампами дневного света зеркало подтвердило утренний диагноз. Из овального полотна над раковиной на него смотрел пустой туалет. Грязно-бежевая плитка, ржавые потеки вокруг крана, чья-то забытая зубная щетка в стакане. Его собственное отражение отсутствовало настолько абсолютно, что это начинало казаться нарушением законов оптики. Даже вампиры отбрасывают тени. Даже оборотни видят свою человеческую ипостась до полной трансформации. Он же выглядел как слепое пятно матрицы фотоаппарата — место, где пиксели просто отказываются записывать информацию.

Он плеснул в лицо ледяной водой. Кожа отозвалась покалыванием. Реальность подтверждалась болью и холодом. Значит, сходить с ума он тоже начал материально.

Когда он поднялся обратно в зал, вокзал уже гудел растревоженным ульем. Утренняя волна пассажиров схлынула, уступив место суетливой дневной толпе. Здесь решались судьбы отпусков, командировок и бегства от самих себя. Люди тащили баулы, кричали в телефоны, теряли детей у игровых автоматов. Это была квинтэссенция человеческой деятельности — постоянное движение ради движения.

Именно здесь, посреди этого хаоса, решение кристаллизовалось. Эксперименты кончились. Наблюдение за биологией толпы больше не приносило удовлетворения ученому-самоучке. Остатки человеческого эго, запертого внутри прозрачной оболочки, взбунтовались. Ему нужно было столкновение. Настоящее, грубое социальное взаимодействие. Ему нужен был ответ.

Он выбрал цель. Мужчина лет сорока, в мятом бежевом плаще, выбивающемся из общего стиля дорогой, но безвкусной одежды типичного корпоративного служащего. Тот стоял у колонны, нервно поглядывая на часы и прижимая плечом к уху смартфон. — Нет, я сказал в три! — орал мужчина в трубку, перекрикивая объявление диктора о прибытии «Сапсана». — Мне плевать на ваши логистические проблемы, Игорь! Если машина не будет стоять у входа ровно в пятнадцать ноль-ноль, можешь считать себя безработным! Я тебя уничтожу!

Идеальная мишень. Человек, привыкший, что мир прогибается под звук его голоса. Человек, чье эго занимает слишком много места в пространстве. Таких проще всего спровоцировать на реакцию.

Парень сделал глубокий вдох, наполняя легкие запахом пыли и озона. Он подошел к мужчине вплотную, заходя со стороны его левого уха, чтобы оказаться в самой интимной зоне личного пространства. Расстояние меньше тридцати сантиметров. Зона, предназначенная только для любовников, супругов и убийц.

— Простите, — произнес парень четко и достаточно громко. — У вас есть зажигалка?

Голос прозвучал нормально. Собственный тембр показался ему чужим, осипшим после сна, но акустически всё было верно. Звуковые волны должны были беспрепятственно ударить в барабанную перепонку мужчины.

Тот продолжал смотреть на часы. Пальцы, сжимающие телефон, побелели от напряжения. — Огонька не найдется? — повторил парень, слегка повышая тон и добавляя в интонацию легкую улыбку. Социальный протокол приветливости.

Мужчина закончил разговор резким движением пальца по экрану. Спрятал телефон во внутренний карман плаща. Бросил быстрый, раздраженный взгляд поверх головы парня, ища глазами киоск или автомат. Его взгляд прошел сквозь переносицу незваного собеседника, устремившись куда-то к табло расписаний.

Ни один мускул на лице мужчины не дрогнул. Не было даже секундной задержки обработки информации, которую он видел накануне у байкера. Никакого микропаузы замешательства. Абсолютный нулевой отклик.

Стена выросла мгновенно.

Она не была материальной. Ее нельзя было коснуться пальцем. Но она была плотнее бетона. Парень почувствовал ее вибрацией в ушных костях. Его голос, покинув гортань, не рассеялся в воздухе вокзала. Он увяз. Словно слова превратились в густую смолу еще до того, как достигли барабанной перепонки цели. Мужчина открыл рот, чтобы подозвать носильщика, стоявшего в трех метрах левее. Носильщик обернулся. Система сработала. Запрос от видимого субъекта принят. Ответ получен.

Отказ парню не был оформлен вербально. Ему вообще не было отказано. Отказ подразумевает наличие двух сторон конфликта. Здесь же существовала только одна сторона — мужчина в плаще. А вместо второй стороны зияла дыра, через которую продувало сквозняком.

К горлу подкатила тошнота. Липкий, холодный ужас первобытного существа, которое понимает, что хищники его не замечают, а значит, оно перестало быть частью пищевой цепи. Оно стало падалью. Или ландшафтом.

Нужно усилить воздействие. Нарушить физический контур. Парень протянул руку и аккуратно, почти нежно, тронул мужчину за рукав плаща. Ткань оказалась мягкой, дорогой, чуть влажной от недавнего дождя. Под тканью прощупывалось тепло живого предплечья, напряженного, как струна.

Контакт состоялся. Нервные окончания пальцев передали мозгу фактуру шерсти и жар чужой кожи. Для него прикосновение было реальным. Но локоть мужчины внезапно дернулся вверх и вбок — классический защитный рефлекс человека, которого кусает незамеченная им пчела или который задел раскаленную трубу. Мужчина резко отшатнулся, сбив при этом плечом пожилую женщину с тележкой. Женщина охнула, рассыпав какие-то пакеты. — Ты что творишь?! — рявкнул мужчина, разворачиваясь всем корпусом. Его глаза метали молнии. Он смотрел поверх плеча парня, гневно глядя на пространство, где тот стоял. — Совсем страх потеряли?!

Он адресовал ярость пустоте. Вернее, тому месту, где воздух должен был иметь плотность человеческого тела. Раздражение требовало выхода, объект раздражения присутствовал (судя по нарушению баланса), но визуальный канал выдавал ошибку 404. Мозг мужчины решил проблему самым простым способом: приписал агрессию случайному фактору среды и выплеснул остатки злобы на пострадавшую старуху. — Куда прешь, старая! — бросил он женщине, которая сейчас извинялась перед рассыпанными пакетами. — Ослепла совсем?

Искажение реальности вызывало у «нормальных» чистую, неконтролируемую злобу. Им было проще признать весь мир дефектным, чем допустить мысль, что они говорят с призраком.

Парень отпустил рукав. Рука дрожала мелкой дрожью. Между ним и мужчиной в плаще теперь стояла не просто социальная дистанция. Там выросла стеклянная стена метровой толщины. Прозрачная, звуконепроницаемая, вибропоглощающая. Он мог разбить об нее кулаки, мог кричать до разрыва связок, мог плакать — на той стороне увидят лишь легкое колебание воздуха, возможно, почувствуют странный сквозняк, но никогда не услышат стука.

Мир перестал быть декорацией. Декорацию можно пнуть, и она упадет, обнажив кирпичные своды театра. Мир стал аквариумом. Теплым, уютным, наполненным кислородом и жизнью стеклом, отделяющим его от безвоздушного пространства одиночества.

Он бросился прочь от колонны. Расталкивать людей он больше не пытался — тело само находило проходы в плотной толпе, люди инстинктивно огибали пустоту, принимая маневры уклонения фантома за обычную спешку пассажира.

Ему нужен был воздух. Выход. Любой выход из-под этих глухих сводов, которые вдруг начали ощутимо давить на макушку, грозя обрушиться многотонной массой бетона.

Центральный вход заблокирован очередью на такси. Он свернул вправо, в сторону Лиговского проспекта, к боковому выходу через тоннель пригородных касс. Тоннель был длинным, полутемным, освещенным редкими дежурными лампами. Эхо здесь работало исправно, умножая звуки шагов.

Навстречу ему шла компания подростков. Четверо парней и девушка. Школьники старших классов, прогуливающие уроки. Они шли враскоряку, занимая всю ширину прохода, громко смеясь и передавая друг другу дешевую электронную сигарету, выпускающую облака приторно-сладкого пара. Вишневый запах ударил в нос.

Они увидели его издалека. Физиология подростковой стаи проста: кто идет навстречу — тот препятствие. Кто преградил путь — тот жертва или враг. — Оп-па, — протянул самый высокий, с выбритым виском. — Куда торопимся, дядя? Дорогу молодым забыл уступить?

Классическая схема. Проверка на прочность. Обычно такие ситуации вызывают выброс адреналина, готовность к драке или униженному отступлению. Сейчас ситуация обещала нечто иное. Чистейший эксперимент по социальной психологии.

Парень остановился. Подростки продолжали идти, не сбавляя шага. Он ждал удара. Ждал столкновения тел. Ждал, когда плечо высокого парня врежется в его ключицу, чтобы посмотреть, как исказится лицо хулигана от неожиданного сопротивления там, где должно быть пусто.

Высокий парень прошел сквозь него.

Это произошло быстро, буднично, без спецэффектов. Никаких ощущений прохождения сквозь стену. Просто секунду назад перед глазами была черная кожаная куртка, а в следующую долю секунды парень увидел затылок этой куртки. Прохождение сопровождалось легким смещением воздушных масс — так ощущаешь себя, когда рядом проезжает скоростной поезд. Давление падает, уши закладывает, волосы колышутся.

Подросток замер. Сделал два неуверенных шага вперед. Резко обернулся. Его друзья остановились чуть позади, сбившись в кучу. Девушка спряталась за спину тощего очкарика. — Вы слышали? — высоким, срывающимся голосом спросил высокий. — Типа… щелчок такой. Как будто током. — Да хорош тебе, Серый, гонит твоя система, — ответил очкарик, хотя сам заметно побледнел. — Накурился своей химозой, вот и мерещится. — Нет, я серьезно! — Серый выставил руки перед собой, ощупывая воздух. — Прямо в плечо дало. Плотное такое. Иди сюда проверь.

Остальные не сдвинулись с места. Стадный инстинкт боролся с любопытством. Воздух в тоннеле загустел от тестостерона и страха перед необъяснимым.

Парень воспользовался их замешательством. Он шагнул влево, уходя с линии прямой видимости, прижался спиной к холодной облицовочной плитке. Теперь он был в мертвой зоне, скрыт массивной колонной вентиляции. — Может, крыса? — предположил третий подросток, самый маленький. — Здоровая такая. — Какая нахрен крыса, дебил! — огрызнулся Серый. Он все еще водил руками в воздухе, медленно продвигаясь вперед, как слепой. — Я реально кого-то задел. Было сопротивление. Эй! Мужик! Ты где?

Он звал его. Впервые за эти бесконечные сутки чей-то голос был обращен непосредственно к нему. Слово «мужик» вонзилось в сознание, как раскаленная игла. Признание категории. Признание существования вида.

Серый сделал еще шаг, вытянув руки. Его пальцы должны были вот-вот коснуться плеча парня, прижавшегося к стене. Еще сантиметр. Полсантиметра.

В дальнем конце тоннеля, у эскалаторов, раздался тяжелый топот и властный окрик: — Стоять! Охрана метрополитена!

Реакция подростковой стаи была мгновенной. Инстинкт самосохранения победил исследовательский зуд. Серый отдернул руки, словно обжегся, и прохрипел: — Валим!

Компания сорвалась с места, топоча тяжелыми ботинками, и скрылась в переходе на другую станцию. Спустя две секунды пробежал охранник в черной форме, тяжело дыша. Он промчался мимо парня, едва не задев его дубинкой на поясе. Охранник преследовал реальных нарушителей. Его сканирующий взгляд профессионального ловца безбилетников равнодушно перепрыгнул через фигуру у стены.

Шум стих. В тоннеле снова остались только эхо капающей с потолка воды и ровный гул механизмов глубоко внизу.

Парень оттолкнулся от стены. Колено все еще ныло тупой болью — напоминание о столкновении с мотоциклом. Тело помнило травмы, наносимые законами физики, которым было плевать на социальную прозрачность. Только законы природы признавали его материальность.

Он вышел на улицу. Лиговский проспект встретил его ревом моторов и мелким, секущим дождем. Небо было низким, цвета мокрого асфальта. Город переваривал утро вторника.

Прозрачная стена никуда не делась. Она двигалась вместе с ним. Теперь он понимал природу этого феномена. Дело не в глазах окружающих. Глаза — лишь оптические приборы, фиксирующие фотоны. Фотоны отражались от его кожи, проходили сквозь линзы чужих хрусталиков и попадали на сетчатку. Информация поступала в зрительный центр мозга безупречно.

Проблема возникала позже. На этапе интерпретации. Мозг получал сигнал: «Объект. Рост 180 см. Серая одежда. Находится в полуметре». Но база данных социального распознавания объектов выдавала критическую ошибку. Этому человеку нет имени в реестре. У него нет истории транзакций. Он не привязан ни к одной геолокации постоянного пребывания. Он не является потребителем, налогоплательщиком, родственником или должником.

Для операционной системы мира «Человек» такого пользователя не существует. И мозг, защищаясь от синего экрана смерти, применял патч: функцию ignore_object(). Объект оставался видим периферийным зрением как размытое пятно, но центральное зрение его игнорировало. Голос обрабатывался как фоновый шум улицы — белый мусор аудиопотока. Прикосновение списывалось на турбулентность воздуха или статический разряд.

Он шел по тротуару, лавируя между лужами. Люди текли мимо серой рекой. Зонты превращали лица в анонимные пятна под капюшонами.

Впереди показалась кофейня. Небольшое заведение с панорамными окнами. Внутри горел теплый желтый свет. За столиками сидели люди — те, кому повезло найти временный порт в шторме рабочего дня. Они держали в руках бумажные стаканчики, уткнувшись в ноутбуки и смартфены. Это был храм современного ритуала: покупка маленького пластикового счастья за двести рублей, позволяющая почувствовать себя хозяином хотя бы одного квадратного метра пространства на полчаса.

Он толкнул тяжелую стеклянную дверь. Над головой мелодично звякнул латунный колокольчик. Звук был чистым, радостным, приглашающим.

Запахи ударили одновременно: горькая нота арабики, сладкая ваниль сиропов, корица и свежая выпечка. Желудок свело спазмом. Он ничего не ел со вчерашнего вечера, кроме пересоленной солянки в столовой.

За стойкой бариста — девочка с татуировкой змеи на шее и кольцом в носу — методично взбивала молоко. Пар валил из металлической питчера белыми клубами. Очередь состояла из трех человек: студент с рюкзаком, женщина в строгом костюме и курьер в желтой куртке.

Он встал в конец очереди. Прямо за курьером. Перед ним стояла спина в синтетической ткани. Впереди — жизнь. Обычная, дымящаяся картоном и сахаром жизнь.

Очередь двигалась. Курьер получил свой двойной эспрессо, буркнул благодарность монитору и отошел, освобождая место. Теперь перед стойкой стоял он. Пустой прямоугольник пространства у кассового терминала.

Бариста закончила с напитком для женщины в костюме. Поставила стакан на салфетку. — Следующий! — бодро сказала девушка-змея, поднимая глаза и дежурно улыбаясь пустоте перед кассой.

Улыбка на мгновение дрогнула. Профессиональная деформация заставляла кассиров всегда смотреть клиенту в область переносицы, чтобы установить контакт. Сейчас ее фокус расфокусировался. Она моргнула. Быстро, растерянно. Посмотрела вниз, на свои руки, потом снова вперед.

Ее мозг столкнулся с парадоксом: очередь физически переместилась, метр впереди стойки освободился, значит, там должен быть клиент. Но клиента не было. Был только легкий сквозняк от кондиционера, шевеливший накладные ресницы.

— Э-э… вы будете что-нибудь? — спросила она, адресуясь к кофемашине слева от парня.

Звук ее голоса завяз в той самой стеклянной стене. Парень откашлялся. Громко. Намеренно привлекая внимание. Девушка вздрогнула. Чашка, которую она протирала, выскользнула из пальцев. Фарфор грянулся о металлическую поверхность стойки и разлетелся на мелкие осколки. — Черт! — выдохнула она, отскакивая назад. Осколки брызнули во все стороны. Несколько штук больно царапнули тыльную сторону ладони парня, стоявшего ближе всех. Кровь выступила мелкими бисеринками. Боль была острой, яркой.

На звон разбитой посуды из подсобки выглянул администратор — лысый мужчина в жилетке. — Что у вас там происходит? Лена? Клиент жалуется? Лена смотрела широко раскрытыми глазами на битое стекло. Затем ее взгляд медленно переместился туда, где стоял парень. Она видела капли крови на белой поверхности столешницы. Видела влажный след от дождевой воды, оставленный его плечами на паркете. Физические улики присутствия множились. — Кто-то… кто-то был, — прошептала она, указывая пальцем дрожащей руки в пустоту. — Он кашлял. Я слышала кашель. Прямо возле уха.

Администратор перевел взгляд с бариста на пустое место у кассы. Его лицо выражало сложную гамму чувств: раздражение из-за разбитой чашки, усталость от персонала и нарастающее беспокойство. Он подошел ближе. — Молодой человек, — строго сказал он, глядя сквозь парня. — Если вы шутите, это очень глупая шутка. Оплатите бой посуды и освободите проход. Людей пугаете.

Фраза повисла в воздухе. Администратор говорил с воздухом. Требовал денег у молекул азота и кислорода. Абсурд достиг своего пика. Логика сервиса пыталась изнасиловать законы метафизики.

Женщина в строгом костюме, получившая свой напиток, брезгливо поджала губы: — Вызовите полицию. Тут какой-то сумасшедший. Стоит и дышит мне в затылок.

Толпа — главный судья. Достаточно одного обвинения, чтобы запустить механизм травли. Невидимость не спасала от последствий. Напротив, она делала его идеальной мишенью. Виноватым всегда назначают того, кто не может оправдаться.

Парень понял, что если останется еще на десять секунд, лысый администратор действительно достанет телефон и наберет 112. Диспетчер примет вызов о буйном помешанном. Приедет наряд. Его попытаются схватить. Руки полицейских пройдут сквозь плечи, вызвав панику и применение силы «при задержании особо опасного непредсказуемого субъекта». Закончится это либо пулей в колено от ужаса, либо смирительной рубашкой и аминазином в приемном покое психиатрической больницы 3 имени Скворцова-Степанова. Перспектива провести остаток дней, доказывая санитарам свое существование через отрицательный тест Роршаха, его не прельщала.

Он сделал шаг назад. Потом еще один. Пятился к двери, не отрывая взгляда от лица администратора. Лицо лысого мужчины было лицом бога-неудачника, пытающегося разгадать загадку вселенной с помощью журнала кассира.

Дверь за спиной качнулась. Он вышел под дождь. Колокольчик прозвенел снова, на этот раз звуча издевательски, отрезая его от тепла, света и запаха корицы.

Он пошел быстрым шагом, переходящим в бег. Ботинки скользили по мокрым листьям. Легкие горели. Сердце билось о ребра, как пойманная птица. Но это была не физическая усталость. Это была агония социализации.

Он попытался вспомнить, когда в последний раз кто-то назвал его по имени. Память отказывала. Прошлое начало покрываться таким же мутным налетом, как зеркала в привокзальном туалете. Кем он был? Игорем? Имя казалось чужим набором букв, наклеенным на лоб кем-то другим. Начальник Петровым? Старик на вокзале называл его «брат», но это было обращение к функции слушателя, а не к личности.

Если имя — это ключ к памяти, а память — фундамент личности, то потеря имени стала первым симптомом полного распада. Стеклянная стена снаружи строилась людьми, которые отказывались его видеть. Но вторая, гораздо более страшная стена, росла изнутри. Он забывал текст своей роли. Оставшись без зрителей, актер начал забывать, какого персонажа он играл.