Призрак среди прохожих

Призрак среди прохожих

Глава 1.Утро без имени

Пробуждение не было похоже на возвращение из сна. Оно напоминало включение старого, давно забытого в кладовке прибора: сначала глухая темнота, затем сухой щелчок невидимого реле и лишь потом — тусклый, мерцающий свет сознания. Он открыл глаза, но зрение пришло с задержкой, словно объектив камеры долго фокусировался в тумане. Потолок над ним был белым, но не стерильно-больничным, а старым, желтоватым от времени, с сетью мелких трещин, похожих на высохшую дельту реки.

Он моргнул. Раз, другой. Ощущение собственного тела возвращалось медленно, как приливная волна. Сначала пришла тяжесть — он почувствовал продавленный матрас под спиной, колючую шерсть дешевого шерстяного одеяла, сбившегося в ногах. Затем вернулась температура — прохладный утренний воздух, касающийся голых плеч. И только после этого включился звук. За окном, во дворе-колодце типичной питерской застройки, монотонно гудел мусоропровод, где-то далеко лаяла собака, перекликаясь с хриплым кашлем прогреваемого двигателя.

Все было на своих местах. Физика мира работала безупречно. Но внутри него зияла пугающая, звенящая пустота.

Он сел на кровати, подтянув колени к груди. Обычный жест для человека, который пытается защититься от большого пространства комнаты. Его взгляд упал на тумбочку. Там лежал паспорт. Твердая темно-зеленая обложка казалась чужой. Он взял его в руки. Пальцы помнили шершавость материала, вес документа, то, как нужно нажать большим пальцем, чтобы пластиковая пленка отошла от страницы. Мышечная память была идеальной. А вот нейронные связи, отвечающие за смысл, обрывались.

На первой странице была его фотография. Черно-белая, строгая, трехлетней давности. На него смотрел парень с усталыми глазами и слишком серьезным для своего возраста лицом. Светлые волосы коротко острижены, левая бровь чуть выше правой — след старой травмы или просто асимметрия лица. Он знал это лицо. Знал каждую черточку. Если бы ему дали зеркало, он бы увидел именно его.

Но имя…

Он перевел взгляд ниже. «Фамилия, Имя, Отчество». Буквы были четкими, напечатанными стандартным шрифтом загса. Они складывались в слова. Слова имели грамматическую форму. Но они ничего не значили. Это были просто черные жуки, ползущие по бумаге. Он попытался произнести их про себя. Рот открылся, горло напряглось, готовое вытолкнуть звуки, но язык замер. В голове стояла абсолютная тишина. Ни эха, ни отклика. Никакого внутреннего шепота, который обычно подтверждает: «Да, это я. Меня зовут так».

Паника должна была ударить молотом. Сердце должно было заколотиться о ребра, ладони — покрыться холодным потом, дыхание — сорваться в рваные всхлипы. Этого не произошло. Вместо физиологического ужаса пришел холодный, почти научный интерес патологоанатома к собственному телу. Он отложил паспорт. Отсутствие имени ощущалось не как потеря памяти, а как ампутация. Словно кто-то подошел ночью с невидимой пилой и аккуратно отпилил этот кусок личности, прижег края, и теперь там просто ничего не росло. Не больно. Странно.

Он встал. Ноги коснулись ледяных досок пола. Старый фонд дышал сыростью. Он прошел на кухню — пять шагов по узкому коридору, заставленному коробками, которые он так и не разобрал после переезда. Кухня была крошечной, четыре квадратных метра кафельного ада. На столе стояла кружка со вчерашним чаем. На поверхности жидкости образовалась тонкая серая пленка. Рядом лежал телефон.

Черный прямоугольник экрана манил. Люди теряют память, но сохраняют рефлексы. Палец сам нашел иконку мессенджера. Список контактов. Десятки имен. Друзья, коллеги, курьерские службы. Он пролистывал список сверху вниз, и каждый контакт отзывался такой же гулкой пустотой, как и строка в паспорте. «Серега-Мясо», «Ленка Бухгалтерия», «Мама»… Мама. Последнее слово вызвало легкий спазм в солнечном сплетении. Единственный эмоциональный маркер среди мертвых данных. Тепло. Тревога. Долг.

Кто такая мама? Как звучит ее голос? Как она выглядит?

Он нажал на вызов. Гудки шли долго, вязкие, растягивающие время. Один, второй, третий. На пятом трубку сняли. — Да? — голос был женским, сонным, раздраженным. — Кто это? Он открыл рот. Горло снова свело спазмом. Он набрал воздуха. — Это… — начал он и замолчал. Пауза затянулась. В динамике послышалось недовольное сопение. — Говорите уже, у меня вторая линия. Алло? — Я… — он сглотнул. — Я забыл свое имя. Тишина в трубке стала плотной, осязаемой. Женщина на том конце провода явно пыталась проснуться до конца. — Что за шутки? Игорь, если ты опять накурился своей дряни, я отцу скажу. У нас сделка через час. Игорь. Имя упало в пустоту, как камень в колодец. Звук есть, дна нет. Оно не отозвалось. Он не чувствовал себя Игорем. Он вообще сейчас мало кем себя чувствовал. — Я не Игорь, — сказал он чужим голосом. — Я никто. Мне кажется, мир забыл меня. Женщина выругалась матом, коротким и злым, и сбросила звонок. Короткие гудки показались ему самым честным звуком, который он слышал за это утро.

Он положил телефон экраном вниз. Холод металла столешницы успокаивал горящие ладони. Значит, социальная проверка провалена. Его личность в базе данных других людей существует отдельно от него самого. Они помнят функцию — «Игорь из бухгалтерии», «сын», «доставщик пиццы», — но эта функция больше не привязана к носителю. Он стал призраком, сохранившим физическую оболочку.

Нужно было подтверждение извне. Жестокое, наглядное, лишенное человеческого фактора.

Он оделся механически: серые джинсы, растянутый черный свитер, старые кроссовки. Одевание тоже оказалось набором мышечных воспоминаний. Свитер слегка покалывал шею — ровно настолько, чтобы мозг отметил факт прикосновения ткани, но недостаточно, чтобы вызвать раздражение. Все чувства работали на минимальных настройках громкости.

Замок входной двери лязгнул трижды — два раза ключом, один раз собачкой изнутри. Лестничная клетка встретила его запахом кошачьей мочи и пережаренного лука. Девять ступеней вниз. Двор встретил ноябрьской петербургской моросью. Воздух пах прелыми листьями, мокрым бетоном и близостью залива.

Улица жила своей обычной жизнью. Час пик еще не начался, но город уже пульсировал. Старушка выгуливала дрожащего той-терьера. Мужчина в дорогом пальто нетерпеливо переминался у кофейного автомата. Подростки курили вейпы у арки, смеясь каким-то своим, закрытым смехом.

Он пошел прямо, стараясь двигаться естественно. Руки в карманах, плечи опущены, взгляд направлен примерно на уровень номерных знаков припаркованных машин. Стандартная походка горожанина, избегающего зрительного контакта. Обычно люди реагируют на такие вещи автоматически. Расступаются, если идешь навстречу. Бросают мимолетный оценивающий взгляд, когда проходишь мимо. Вздрагивают, если случайно задеть кого-то плечом.

Ничего этого не происходило.

Сначала он списал это на случайность. Вот женщина с тяжелой сумкой наперевес шагает прямо на него. Инстинкт самосохранения должен заставить ее отклониться вправо за полметра до столкновения. Она не сворачивает. Он делает шаг в сторону сам, чисто рефлекторно, и она проходит сквозь освободившееся пространство, даже не повернув головы. Ее плечо должно было пройти сквозь его плечо. Он физически ощутил траекторию, теплую волну воздуха от ее движения, но физического барьера между ними словно не существовало.

Это могло быть игрой воображения. Усталость мозга, дорисовывающая аномалии.

Он подошел к витрине круглосуточного цветочного магазина. За толстым стеклом стояли розы, обернутые в шуршащую целлофановую броню, и бледные голландские тюльпаны. Идеальное зеркало.

Он остановился вплотную к стеклу, заслоняя собой часть экспозиции. Сейчас идущие по тротуару люди должны будут обогнуть препятствие. Должны изменить вектор движения.

Высокий парень в наушниках шел прямо на него, глядя в экран смартфона. Он ждал характерного жеста — поднятого извиняющегося взгляда, шага вбок. Парень врезался в стекло. Вернее, он сделал попытку сделать шаг вперед, наткнулся лбом на прозрачную преграду, отшатнулся назад, разбив провод наушников, и недоуменно уставился на витрину. Он посмотрел направо, посмотрел налево, пытаясь понять, откуда взялось препятствие. Его взгляд скользнул по фигуре стоящего перед стеклом парня. Глаза парня в наушниках смотрели сквозь него. Он видел цветы, видел проезжающий за спиной трамвай, видел тротуар дальше по улице, но того, кто стоял непосредственно перед ним, разделяя реальность на «до» и «после», он не видел абсолютно. Для него стекло было чистым.

Холод пробежал по позвоночнику, но это был не страх. Это было торжество жуткого открытия. Гипотеза подтверждена экспериментально. Мир действительно забыл его. Или, что еще страшнее, мир старательно игнорирует ошибку в своем коде.

Он отвернулся от витрины и побрел дальше, смешиваясь с толпой, которая теперь принимала его беспрепятственно. Он был идеальным пешеходом. Невидимая масса, нулевое сопротивление. Автомобили пропускали его на переходах не потому, что видели, а потому, что срабатывали датчики объема или водители инстинктивно реагировали на свободное место в потоке, которое он занимал.

Его занесло к набережной Обводного канала. Здесь ветер всегда пах мазутом и вечностью. Гранитные парапеты блестели от влаги. Он оперся локтями о холодный камень и посмотрел на воду. Темная вода лениво несла пластиковые бутылки, окурки и желтые листья.

Если тебя не видит социум, значит ли это, что тебя нет? Философский вопрос первокурсника внезапно обрел плоть и кровь. Существует ли дерево, если на него никто не смотрит? Существует ли человек, если его отражение исчезло из глаз окружающих?

Вода внизу ответила легкой рябью. Он перегнулся через парапет чуть сильнее.

Там, в черной воде, отражалось небо. Отражались низкие свинцовые облака. Отражался мост с чугунными решетками. Вода честно зеркалировала физику. Но его собственной фигуры в отражении не было. Только серый бетон набережной за местом, где он стоял.

Он резко выпрямился. Сердце наконец-то дало первый настоящий сбой — тяжелый удар куда-то в горло. Он посмотрел на свои руки. Плотные, мужские руки в рукавах свитера. Он пошевелил пальцами. Пальцы послушно согнулись. Он ущипнул себя за запястье. Боль была отчетливой, острой, настоящей. Кожа покраснела. Кровь исправно текла по венам. Температура тела поддерживалась на стандартных тридцати шести и шести. Он был живее многих мертвецов.

Но физика света отказывалась иметь с ним дело. Фотоны проходили сквозь него, не встречая сопротивления атомов его тела. Зеркала слепли. Радары молчали.

Откуда-то слева раздался резкий визг тормозов. Скрежет металла. Истошный женский крик.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он дернулся на звук. На перекрестке, метрах в пятидесяти от него, белый фургон курьерской службы протаранил бок маленького красного автомобиля. Подушки безопасности выстрелили белыми облаками. Из разбитого окна красной машины повалил пар. Водительская дверь красного авто открылась, и оттуда вывалился мужчина, держась за голову.

Толпа начала собираться мгновенно. Человек десять бросились к месту аварии. Смартфоны взлетели вверх, снимая происходящее. Кто-то кричал в телефон, вызывая скорую.

Парень побежал туда. Мокрый асфальт скользил под кроссовками. Ему нужно было проверить крайнюю степень. Если он может проходить сквозь людей, сможет ли он взаимодействовать с неживой материей? Может ли он помочь?

Мужчина из красной машины сидел на асфальте, мотая головой. Кровь заливала ему висок. Он находился прямо на пути летящего по инерции белого фургона — водитель фургона, оглушенный ударом, отпустил педаль тормоза, и многотонная машина медленно, неотвратимо катилась вперед, скрипя покореженным бампером. Никто из зевак этого не замечал, все смотрели на пострадавшего легковушки.

— Эй! — крикнул парень. — Ползи! Он едет! Он подбежал к мужчине и схватил его за куртку, пытаясь оттащить на тротуар. Его пальцы сжались на плотной ткани. Он вложил всю массу своего тела в рывок.

Рука прошла сквозь мужчину и его куртку, не встретив никакого сопротивления. Абсолютно никакого. Он не почувствовал ни тепла кожи, ни структуры костей, ни натяжения ткани. Словно пытался схватить дым.

Ошеломление длилось долю секунды. Белый фургон продолжал движение. Заднее колесо прокатилось в десяти сантиметрах от ноги мужчины, начавшего приходить в себя. Тот поднял мутные глаза, увидел надвигающуюся махину и издал булькающий звук, пытаясь отползти самостоятельно.

Парень развернулся к фургону. Безрассудство отчаяния. Если материя проходит сквозь материю, он может встать на пути. Он расставил ноги шире, вскинул руки, закрывая собой раненого.

Бампер фургона ударил его в грудь.

Удара не было. Было ощущение внезапного уплотнения воздуха. Машина не замедлилась ни на йоту. Огромная масса металла, пластика и груза внутри просто проигнорировала его существование. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Фургон проехал сквозь него, как рентгеновский луч. Он почувствовал легкое давление, вибрацию работающего дизеля, запах горячего антифриза — ощущения уровня атмосферных явлений, а не столкновения тел. Колеса прокатились под его ногами. Он остался стоять, невредимый, посреди дороги, пока белая корма удалялась, скрываясь за углом следующего дома.

Мужчину спасли другие — двое крепких парней в рабочих комбинезонах, материализовавшиеся из толпы, буквально вышвырнули его с траектории колеса. Завыла сирена скорой помощи.

Парень стоял посреди суматохи, которую он мог видеть, слышать и обонять, но в которой не имел права участвовать. Спасатель-призрак. Наблюдатель, выброшенный за скобки уравнения реальности.

Он медленно попятился назад, выходя из эпицентра внимания. Люди обходили его, занятые своими делами — помощью пострадавшему, съемкой видео, руганью с водителем фургона. Их взгляды перепрыгивали через него. Девушка с телефоном, делая шаг назад для лучшего ракурса, наступила ему на ногу тяжелым ботинком. Она не извинилась. Она вообще не поняла, обо что споткнулась, лишь раздраженно шикнула, удерживая равновесие. Вес ее тела на мгновение перенесся на его стопу — он почувствовал деформацию своей обуви, давление на кости пальцев, — но для нее он оставался пустым местом.

Он ушел с места аварии незамеченным. Растворился в переулках Лиговского проспекта.

Город давил своей обыденностью. Вывески магазинов предлагали скидки людям, которых здесь не было. Громкоговорители объявляли прибытие поездов пассажирам-невидимкам. Матери вели за руку детей, которые смеялись в пустоту. Весь этот гигантский механизм человеческой цивилизации работал, опираясь на миллионы актов взаимного признания. Ты видишь меня, я вижу тебя, следовательно, мы существуем в одном пространственно-временном континууме. Он выпал из этой цепи. Он стал логической ошибкой, которую система предпочла просто не рендерить, чтобы сэкономить ресурсы процессора.

К полудню голод дал о себе знать тупой тянущей болью под ложечкой. Организм требовал топлива. Еда существовала независимо от наблюдателя. Бургеры жарились, кофе варился. Но как получить эту еду?

Он зашел в дешевую сетевую столовую самообслуживания. Зал был полупустым. Он взял пластиковый поднос. Встал в очередь на раздачу. Перед ним стояла полная женщина с фиолетовыми волосами, выбирающая салат. Очередь двигалась. Женщина сделала шаг вперед. Парень остался на месте.

Раздатчица — усталая девушка с тугим пучком на затылке — посмотрела поверх женщины с фиолетовыми волосами. Ее взгляд зафиксировал пустое пространство. — Следующий! — громко сказала раздатчица. Женщина впереди удивленно оглянулась. За ней никого не было. Она нахмурилась, пожала плечами и пошла дальше с подносом. — Следующий! — повторила раздатчица, барабаня пальцами по краю стойки.

Парень понял правила игры. Чтобы получить еду, ему нужно стать функцией. Нужно имитировать присутствие.

Он кашлянул. Громко, намеренно. Звук отразился от кафельных стен. Голова девушки в пучке дернулась на звук. Она продолжала смотреть в пустоту, но теперь ее замешательство стало очевидным. Она видела, что очередь стоит. Она слышала кашель. Но акустическая зона была заполнена, а визуальная — нет.

— Вы будете брать? — спросила она, обращаясь к точке пространства на уровне его груди. Он кивнул. Голова — самая надежная часть тела. Самый древний знак согласия. Девушка неуверенно улыбнулась пустоте. — Что вам? Он указал пальцем на ценник «Солянка сборная мясная». Указательный палец существовал. Жест был считан. Она наложила ему дымящейся похлебки в глубокую фаянсовую тарелку, поставила на поднос. Он показал на хлеб. Два кусочка черного дарницкого легли рядом. Компот. Кассирша на выходе смотрела сквозь него с легким профессиональным раздражением, ожидая оплаты. Он положил на блюдце купюру в сто рублей. Купюра исчезла из его пальцев. Взгляд кассирши метнулся вниз, на столик, потом обратно в пустоту. Она не понимала, откуда взялись деньги, но баланс сходился. Она молча дала сдачу, положив монеты на край его подноса. Монеты звякнули о поднос, выдавая его положение в пространстве точнее любого маяка.

Он сел за дальний столик. Суп оказался пересоленным и жирным, хлеб — кислым. Но никогда в жизни еда не казалась ему такой реальной. Процесс глотания, тепло, спускающееся по пищеводу, тяжесть в желудке — это были неопровержимые доказательства бытия. Я ем, следовательно, я существую. Декарт бы оценил горькую иронию ситуации: существовать биологически, будучи аннулированным метафизически.

Пока он ел, он наблюдал. Теперь, зная свою природу, он искал закономерности. Почему система дает сбои? Люди не видели его целиком. Но они реагировали на производимый им шум. Они чувствовали сквозняк, если он открывал окно. Они спотыкались о его вытянутые ноги, если он забывался и выставлял их в проход. То есть законы сохранения энергии и массы продолжали действовать. Он обладал весом, объемом и температурой. Проблема крылась исключительно в оптике и восприятии. Он был одет в идеальный камуфляж природы — полную социальную прозрачность.

Доев, он оставил грязную посуду на столе. Уборщица, проходя мимо, взяла его поднос вместе с другими, неодобрительно цокнув языком на оставленные объедки. Она точно так же не увидела наглеца, нарушившего правила этикета.

День клонился к вечеру. Морось сменилась настоящим дождем. Капли падали на его одежду, волосы, стекали за шиворот. Вода признавала его. Ткань свитера тяжелела, впитывая влагу. Он промок насквозь.

Ему нужно было убежище. Место, где можно высохнуть и подумать. Идти домой, к пустой квартире и зеленому паспорту, не хотелось. Дом — это территория закрепленной идентичности. Там каждая вещь будет напоминать о том, кем он перестал быть.

Он спустился в метро. Турникеты стали первым серьезным препятствием. Карты «Подорожник» у него не было — кошелька вообще не оказалось в карманах, видимо, остался на тумбочке. Покупать билет в автомате бессмысленно: он не увидит интерфейса, а автомат не примет у фантома наличные.

Он попробовал пройти за кем-то. Толстая тетка с баулом приложила карту. Зеленый индикатор загорелся. Она тяжело двинулась вперед. Парень шагнул вслед за ней, максимально близко. Он рассчитывал попасть в ту же временную зону срабатывания датчика.

Металлический поручень-трипод ударил его по коленям с механической жестокостью. Система контроля доступа имела более жесткие алгоритмы, чем человеческий глаз. Она измеряла объем. Объем одного пассажира прошел, появление второго объема в ту же миллисекунду было расценено как нарушение периметра.

Было больно. Не столько физически — удара фантома хватило бы разве что на синяк, — сколько унизительно. Железка признала его материальность лучше, чем живые люди.

Он отошел в сторону, потирая ушибленное колено. Рядом дежурил полицейский патруль. Двое молодых ребят в форме скучающе оглядывали вестибюль. Парень подошел к ним.

— Господа полицейские, — сказал он. Они одновременно подняли головы. Их взгляды прошли сквозь него, сосредоточившись на рекламном плакате банка за его спиной. — У вас проблемы? — спросил старший, адресуясь к стене. — Я не могу пройти через турникет, — ответил парень. — Кажется, я сломался. Полицейские переглянулись. Между ними повисла та самая пауза когнитивного диссонанса, которую он научился распознавать. Они слышали членораздельную речь. Речь исходила из определенной точки пространства. Но визуально точка была пуста. Самый молодой из них, вероятно, стажер, нервно поправил ремень автомата. Его рука дрогнула. Он боялся сумасшедших. Призраки в протокол не вписывались, а вот психозы с вербальными галлюцинациями — вполне. — Гражданин, покажитесь, — неуверенно произнес стажер, водя стволом автомата из стороны в сторону, пытаясь поймать источник звука. — Я перед вами, — терпеливо объяснил парень. — Рост метр восемьдесят. Черный свитер. Мокрый. Вы смотрите сквозь меня. Попробуйте перевести взгляд на пол, увидите мои тени. Их две от ваших ламп. Стажер опустил глаза. На мокром полу действительно лежало два размытых силуэта — от потолочных светильников станции. Но ног, которые должны были отбрасывать эти тени, не было. Старший напарник потер переносицу. Опыт подсказывал ему, что проще согласиться. — Слышь, иди проспись, — буркнул он в пустоту. — До первого поезда полчаса. Хочешь сидеть — садись на лавку, только не отсвечивай. Понял? Они отвернулись, потеряв к аномалии всякий интерес. Профессиональное выгорание убило в них любопытство. Если проблема не орет, не машет ножом и не нарушает статью 20.21 КоАП (которую невозможно составить на невидимку), значит, проблемы нет.

Парень постоял еще минуту. Потом подошел к эскалатору. Стал на металлическую гребенку. Резиновая лента увлекла его вниз, в подсвеченное неоном чрево города. Эскалатор признал его вес. Поручень ехал синхронно. Механика верила в него.

Станция «Площадь Восстания» поглотила его шумом прибывающих поездов. Толпа вынесла его на платформу. Здесь, в тесноте подземки, его невидимость становилась преимуществом. Его толкали, прижимали к колоннам, дышали в лицо чесноком и перегаром, хватались за его рукава, ища опоры в давке. Он превратился в идеальный клин, втекающий в вагоны одним из первых. Никто не просил его уступить место. Никто не наступал на ноги с последующей руганью. Он занял свободный угол у дверей, прислонившись к вибрирующей стене, и закрыл глаза.

Поезд мчался сквозь темноту туннелей. Мерный гул колес действовал гипнотически. «Что произошло?» — думал он, качаясь в такт вагону. — «Когда это началось?» Он попытался восстановить хронологию утра. Проснулся. Потолок. Паспорт. Телефон. Мама. Цветочный магазин. Витрина. Канал. Авария. Столовая. Метро. Где точка разрыва? Был ли какой-то странный сон? Головная боль накануне? Вспышка света? Припадок? Память услужливо подбрасывала фрагменты вчерашнего дня. Офис. Открытое пространство (open space) с низким гулом голосов. Ряд мониторов. Запах озона от принтера. Он сидит перед таблицей Excel. Цифры плывут перед глазами. Начальник отдела — лысый мужчина с густыми седыми усами — подходит сзади, тяжело опирается руками на спинку его кресла. — Игорь, сводка готова? — спрашивает усатый. Его дыхание пахнет кофе и мятной жвачкой. — Почти, Константин Петрович, — отвечает он. Голос звучит нормально. Он чувствует раздражение от того, что начальник вторгся в личное пространство. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на шефа снизу вверх… И всё. Дальше — белое пятно. Провал. Монтажная склейка. Следующий кадр — потолок и отсутствие имени.

Значит, это случилось вчера. На работе. После разговора с начальником. Связано ли это с работой? Он перебирал в уме свои обязанности. Какие-то бесконечные отчеты, сверки баз данных, оптимизация логистических цепочек. Ничего выдающегося. Серая мышь в корпоративном механизме. Таких тысячи. Незаменимых нет. Может быть, в этом причина? Замысловатая месть вселенной среднестатистическому человеку? Радикальное избавление от экзистенциального кризиса среднего класса? «Ты хотел перестать быть винтиком? Получи. Теперь тебя нет совсем».

Поезд вылетел на станцию. Яркий свет ударил по глазам. Двери разъехались. Волна пассажиров схлынула, новая волна хлынула внутрь. Его впечатали глубже в угол. Напротив села молодая женщина с ребенком — мальчиком лет пяти. Ребенок болтал ногами в резиновых сапожках, размазывая уличную грязь по белой вагонной скамье.

Дети видят иначе. Это аксиома. Их фильтры восприятия еще не настроены обществом. Они видят чудовищ в шкафах, разговаривают с ветром и замечают то, на что взрослые давно перестали тратить вычислительные мощности мозга.