Что такое любовь

— Звучит как диагноз сифилиса, а не описание романтики, — Кристина бросила окурок вниз. Он рассыпался красными искрами во тьме двора. — Но ты права. Мы превратили секс в фастфуд. Зайти в приложение, заказать бургер по акции, съесть, поставить оценку. Если не понравилось — сходить в соседнюю дверь. Никто не хочет готовить ужин. Все хотят доставку. Причем бесплатную и в течение тридцати минут.

В кармане Юли завибрировало. Резко, настойчиво. Звук разорвал тишину лестницы. Она дернулась, едва не выронив вейп. Лицо ее мгновенно изменилось — ушла академическая отстраненность, зрачки расширились, дыхание стало поверхностным. Спазм диафрагмы, выброс адреналина. Чистый физиологический отклик.

— Он ответил, — прошептала она, вытаскивая телефон.

Сообщение гласило: «У нее синдром короткой ноги, поэтому она всегда немного бежит боком, даже стоя на месте. Похожа на капитана корабля во время шторма. Дублей было четырнадцать. Два из них эпилептические».

Юля перечитала текст трижды. Уголки ее губ дрогнули, поползли вверх вопреки волевому усилию остаться невозмутимой. — Четырнадцать дублей, — повторила она. — Это указывает на обсессивность. Плюс самоирония высокого порядка. Использование метафоры «капитан корабля». Он читает книги. Уровень кортизола снижается. Вероятность успешного исхода…

— Да забей ты свой мультиметр в задницу! — перебила Кристина, выхватывая телефон у Юли и жадно впиваясь глазами в текст. — Он шутит! Понимаешь? Нормальный человек прислал тебе мем уровня мозга, а не справку о доходах. Пиши ответ!

— Какой? — Юля выглядела совершенно потерянной. Впервые за весь вечер ее аналитический аппарат дал сбой. Она столкнулась с переменной, которую нельзя было измерить. — Если я посмеюсь слишком громко, это покажет высокую нуждаемость. Если проигнорирую шутку, нарушу раппорт. Если пошучу в ответ, должна попасть точно в ту же тональность, иначе возникнет когнитивный диссонанс.

— Напиши: «Надеюсь, среди четырнадцати не было нюдсов самой собаки», — хмыкнула Кристина. — Проверь его на границы дозволенного.

Юля отрицательно мотнула головой. — Слишком рано вводить сексуальный подтекст. Это переводит общение из плоскости «интересные собеседники» в плоскость «потенциальные партнеры для коитуса». Мне нужно сначала верифицировать его социальный интеллект.

Она набрала: «Четырнадцать. Вы либо перфекционист, либо у вас слишком много свободного времени. В любом случае, ваша собака заслуживает премии "Золотой граммофон" за стойкость».

Отправила. Положила телефон на перила. Они обе смотрели на темный экран, словно ждали, что оттуда вылетит птица. — Вот оно, современное чистилище, — нарушила молчание Кристина. — Серая зона между «привет» и «давай встретимся». Лимб цифрового общения. Мы тратим дни своей единственной жизни на то, чтобы виртуозно переписываться с людьми, которых никогда не увидим. Мы коллекционеры диалогов.

Экран вспыхнул. «Перфекционист с избытком времени — идеальное определение безработного архитектора. Зато мой дом идеально симметричен относительно оси страдания. Заходите посмотреть, у меня есть печеньки (вру, есть только растворимый кофе)».

Юля тихо, почти беззвучно рассмеялась. Это был короткий, лающий звук, похожий на кашель, но глаза ее блестели. — Ось страдания. Он использует архитектурный юмор. Это защитный механизм. Гиперрефлексия. Люди, которые так шутят о себе, обычно имеют глубокую травму привязанности. Вероятно, мать была гиперопекающей. Но чувство юмора компенсирует тревожный тип личности. Риски приемлемые.

— Пригласи его завтра на выставку этой вашей инсталляции из прокладок, — предложила Кристина. — «Надежда статистической погрешности». Посмотрим, как работает его вестибулярный аппарат при виде вагинальной крови.

— Не говори глупостей, — Юля впервые за вечер улыбнулась по-настоящему, расслабив мышцы вокруг глаз. — Выставка современного искусства на первом свидании — это психологическая ловушка. Высокая вероятность того, что партнер сочтет тебя претенциозной. Первое свидание должно проходить в нейтральной среде. Кофе. Бар с низким уровнем шума. Место, где можно легко прервать контакт, если данные перестанут сходиться.

— То есть ты уже планируешь пути отхода, — констатировала Кристина. — Прежде чем солдат вышел из казармы, ты уже нарисовала карту минных полей. Как ты вообще собираешься влюбиться, если ты заранее выносишь приговор каждому его слову?

— Я не собираюсь влюбляться, — спокойно ответила Юля, пряча телефон в карман пальто. — Я собираюсь провести аудит совместимости. Влюбленность — это энергозатратное состояние измененного сознания. Оно мешает объективному восприятию реальности. Я предпочитаю войти в отношения с открытыми глазами. Понять структуру дефекта, прежде чем подписывать договор аренды на общую жилплощадь.

Они вернулись в тепло мастерской. Кристина тут же завернулась в старый плед индейского племени навахо, который служил ей одеялом, простыней и иногда холстом. — Структура дефекта, — пробормотала она в шерсть. — Бедный парень. Он думает, что пишет смешной девушке с собакой. А на самом деле он сдает экзамен приемной комиссии в лице твоего левого полушария. Знаешь, почему все пишут в анкетах «ищу несерьезное, но посмотрим»?

Юля ставила чайник на плитку. Старая спираль нагрелась докрасна, издав тихий треск. — Страх уязвимости, — отозвалась она. — Прямая декларация серьезных намерений («хочу семью, детей, ипотеку») в приложении для быстрых знакомств маркирует пользователя как отчаявшегося. Социально неприемлемо хотеть близости слишком сильно. Это пахнет отчаянием, а отчаяние биологически непривлекательно. Фраза «несерьезное» — это социальная смазка. Она снимает давление. Она говорит: «Я не буду требовать от тебя выполнения эволюционной программы прямо на втором свидании. Мы можем просто трахаться и смотреть сериалы, пока одному из нас не станет скучно». Это честнее, чем притворяться, что мы ищем судьбу.

— Это трусливо, — Кристина смотрела в потолок, где плясали тени от веток дерева за окном. — Мы боимся сказать: «Мне страшно быть одной». Боимся сказать: «Ты мне нравишься настолько, что я готова выглядеть жалкой». Поэтому мы надеваем броню из сарказма и цинизма. «Ищу несерьезное». А внутри всё сжимается в ледяной ком каждый раз, когда телефон молчит больше часа. Мы стали экспертами по управлению впечатлениями и абсолютными профанами в управлении собственным сердцем.

Чайник засвистел, прерывая ее монолог. Юля заварила крупнолистовой черный чай. Запах бергамота поплыл по комнате, вытесняя запах скипидара и дешевого табака. — Алгоритмы усугубляют проблему, — продолжила Юля, разливая кипяток по чашкам. — Раньше география ограничивала выбор. Ты выбирала из тех, кто живет на твоей улице. Теперь пул потенциальных партнеров равен населению Китая. Мозг не приспособлен обрабатывать такие массивы данных. Наступает паралич анализа. Зачем вкладываться в Алексея с корги, если завтра приложение предложит мне нейрохирурга, играющего на виолончели, который увлекается реставрацией мотоциклов? Мы относимся к людям как к обновлениям программного обеспечения. Версия 1.0 всегда хуже версии 2.0. Нет смысла обновлять систему, если следующая модель выйдет через неделю.

— И в итоге мы остаемся на старой версии Windows 95, одинокие, зато с идеальным процессором, — вздохнула Кристина, принимая горячую чашку двумя руками. — Я вчера удалила Badoo. Раз в пятый за этот месяц. Стояла в душе, смотрела на кафель и поняла, что забыла, как выглядят нормальные мужские колени. Я помню только размытые фотографии торсов в зеркале спортзала и чужие члены, присланные без предупреждения в два часа ночи. Цифровой дементор высосал из меня желание тактильности. Мне кажется, если меня сейчас обнимет живой человек, я разобьюсь, как глиняная статуя.

— Это сенсорная депривация, — Юля дула на чай, хотя напиток не был горячим. — Твоя нервная система перегружена визуальными стимулами, лишенными подкрепления другими органами чувств. Запаха, тепла кожи, веса человека. Мозг классифицирует эти изображения как информационный шум. Чтобы вывести тебя из этого состояния, Алексею придется совершить физическое действие. Вывести тебя из цифровой плоскости в трехмерную реальность. Вопрос в том, позволит ли твой страх разочарования этому случиться.

— А твой? — Кристина внимательно посмотрела на подругу поверх края чашки. — Алексей написал тебе. Он прошел первичный фильтр. Он забавный. Он любит животных. Он признал ось своего страдания. Что скажет комиссия?

Юля молчала. Она подошла к своему рабочему столу, тому самому, где стоял планшет с базой данных бывших. Открыла верхний ящик, достала оттуда маленький блокнот в клетку. Полистала его. Там были формулы, расчеты вероятностей, графики функции распределения Гаусса.

Она закрыла блокнот. Положила его обратно. — Комиссия голосует за проведение полевых испытаний, — сказала она наконец. — Но протокол безопасности требует соблюдения мер предосторожности. Никаких встреч на моей территории. Публичное место. Длительность встречи — строго девяносто минут. Ровно столько длится средний кинофильм. Если через девяносто минут уровень симпатии не перейдет порог статистической значимости, эксперимент прекращается.

— Жестко, — усмехнулась Кристина. — Ни тебе прогулок под луной, ни держаний за ручку. Лабораторная работа по химии.

— Именно, — кивнула Юля. — Потому что любовь в эпоху Tinder — это самая сложная химическая реакция из возможных. Вам нужно взять двух ингибиторов доверия, поместить их в среду социального давления, добавить катализатор в виде алкоголя и надеяться, что произойдет синтез, а не взрыв. Проблема в том, что большинство современных реакций заканчиваются на стадии обмена электронами в мессенджере. Энергии выйти в реальный мир не хватает. Проще сидеть в темноте и мастурбировать на идею любви, чем идти и сталкиваться с живым человеком, у которого пахнет изо рта по утрам и который храпит.

Кристина вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, сгибаясь пополам под своим пледом. Слезы снова выступили у нее на глазах, но на этот раз это был смех облегчения. — Боже, Юлька… — простонала она. — Иногда мне хочется тебя встряхнуть. Иногда мне хочется быть тобой. Носить твои бронебойные штаны вместо этого кружева, которое цепляется за каждую занозу в этом мире. Просто отключить сердце и включить калькулятор. Наверное, это спасло бы меня от Антона. И от Дениса. И от всех остальных глав моей библиотеки разбитых сердец.

— Спасло бы, — серьезно согласилась Юля. — Но тогда ты не смогла бы плакать на фильмах о собаках. И не написала бы тот эскиз углем, от которого у меня перехватило дыхание в прошлом месяце. Чувствительность прибора напрямую связана с его хрупкостью. Чем тоньше игла, тем точнее измерения, но тем легче её сломать.

Она вернулась к дивану и села рядом с Кристиной, соблюдая дистанцию в тридцать сантиметров — зону личного пространства. — Завтра я пойду пить кофе с архитектором. Я буду анализировать угол наклона его плеч, частоту моргания и количество существительных в его речи. Я буду собирать данные. Но часть меня… — она запнулась, подбирая слово, и это усилие явно отразилось на ее лице, сделав его почти болезненным, — …часть меня будет просто женщиной, которая надеется, что у него действительно приятный тембр голоса. Не бархатный бас записного соблазнителя, а обычный человеческий голос. Уставший. Живой.

— Вот это поворот, — тихо сказала Кристина. Тепло от ее взгляда было почти физическим. — Значит, под слоем бетона всё-таки есть грунтовые воды. Осторожнее, Юлечка. Грунтовые воды могут затопить фундамент.

— Я строю дамбы, — слабо улыбнулась Юля. — Из статистики.

Телефон в ее кармане снова завибрировал. На этот раз коротко, робко. Одно сообщение. Юля достала его. Медленно, словно совершая хирургическую операцию, разблокировала экран.

«Растворимый кофе — это моя личная ось зла. Могу принести турку и нормальный сорт. Правда, варить придется у меня, соседи сверху заливают кипятком мои попытки социализации. Зато у них отличный джаз. P.S. Печеньки куплю. Ваши любимые. Те, что крошатся на водолазку».

Юля перечитала последнюю строчку. Вспомнила сегодняшнее утро, миндальную крошку на черной ткани, свои бессонные ночи над статьями о мезолимбическом пути. Откуда он знает? Ах да, соцсети. Глубокий анализ профиля. Сбор разведданных.

Но формулировка… «Те, что крошатся на водолазку». Это невозможно вычислить алгоритмом поиска закономерностей. Это деталь, замеченная человеческим глазом. Случайная, теплая, ненужная для выживания вида.

Ее правая рука, та самая, что методично свайпала анкеты тысячи ночей, сама собой накрыла левую руку, лежащую на колене. Пальцы переплелись. Сухая, прохладная кожа Юли коснулась такой же прохладной кожи другой ее руки. Простой жест самоподдержки. Попытка заземлиться.

— Ну? — нетерпеливо поторопила Кристина. — Симптоматика? Есть пульс?

Юля подняла взгляд от экрана. Посмотрела на подругу. Потом снова на сообщение. — Пульс есть, — призналась она. — Частота увеличилась на семь ударов в минуту. Зрачки рефлекторно расширились при чтении слова «водолазка». Это идиопатическая реакция, не связанная с освещением.

Она глубоко вдохнула запах бергамота, пыли и старых красок. Запах дома Кристины. Запах реальности. — Передай мне карандаш, — попросила она.

Кристина недоуменно протянула ей толстый угольный грифель, испачканный в пыли. Юля аккуратно, стараясь не повредить сенсор, ногтем вывела на экране, прямо поверх фотографии Алексея, маленькую галочку. Так дети отмечают выполненные пункты в списке дел. Затем она открыла поле ввода.

Написала: «Только учтите: если ваши соседи зальют мою любимую водолазку, вам придется отвечать за порчу государственного имущества. Я хранитель редких видов меланхолии. Требую бережного обращения».

Поставила точку. Посмотрела на текст. Удалила точку. Поставила смайлик. Маленькую скобку. Максимум доступной ей нежности на данный момент. И нажала «Отправить».

Вибрации не последовало. Сообщение ушло. Галочка загорелась синим. Они сидели в тишине, глядя на этот маленький синий индикатор. Две женщины посреди руин своих прошлых теорий. Одна — готовая поверить в магию архитектуры, другая — вооруженная линейкой, готовая измерить чудо, если оно рискнет появиться на пороге.

Где-то в городе, в своей квартире, Алексей смотрел на такой же синий экран. Возможно, он тоже улыбался. Возможно, его собственная префронтальная кора сейчас вела отчаянную войну с лимбической системой, пытаясь просчитать риски приглашения незнакомки домой.

А высоко над ними, над крышами мастерских и сталинских высоток, равнодушные московские звезды продолжали вращаться по своим вечным, математически безупречным орбитам, которым было абсолютно всё равно, найдет ли Юля Александрова свое счастье в статистике или окончательно утонет в непредсказуемых водах человеческой привязанности.

Глава 4.Бабушка сказала

Синий свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь закопченное стекло мансардного окна, падал на пол мастерской двумя неровными прямоугольниками. Время потеряло свою линейность. После того как Юля отправила сообщение Алексею с корги, реальность словно перешла в режим замедленной съемки. Чай остыл окончательно, превратившись в густую, маслянистую жижу на дне чашек.

Кристина сидела на перевернутом ящике, обхватив колени руками. Плед индейцев навахо сполз на пол, но она этого не заметила — ее бил мелкий, остаточный озноб от выпитого вина и ночной прохлады. Она смотрела на свои руки, на въевшуюся под ногти угольную пыль.

— Знаешь, что самое смешное? — вдруг тихо спросила она, не поднимая глаз. — Я потратила двадцать семь лет жизни, три университета отношений и половину своей печени, чтобы понять одну вещь. А поняла я ее только сейчас, глядя на то, как ты пишешь: «Я хранитель редких видов меланхолии».

Юля, которая до этого момента неподвижно сидела на диване, напоминая замершую цаплю, слегка повернула голову. В полумраке белки ее глаз казались фосфоресцирующими. — Какую именно вещь? Что сарказм — это лучшая форма социальной защиты для людей с низким уровнем доверия?

— Нет, — Кристина наконец подняла взгляд. Он был ясным, лишенным привычной хмельной мути. — То, что моя бабушка была права. А мы с тобой — две идиотки с высшим образованием.

Она встала. Ее движения были чуть более плавными, чем обычно, словно вино растворило острые углы ее суетливости. Кристина подошла к старому комоду, служившему ей одновременно гардеробом, аптечкой и архивом. Выдвинула нижний ящик с грохотом, который показался в ночной тишине выстрелом. Порылась среди сваленных в кучу колготок, тюбиков с краской и засохших багетов.

На свет появилась плоская металлическая фляжка. Старая, потертая, без опознавательных знаков. Кристина свинтила крышку зубами, сделала долгий глоток и поморщилась. — Коньяк, — пояснила она, протягивая фляжку Юле. — Дедушкин. Или прадедушкин. Короче, старше Октябрьской революции. Гадость редкостная, пахнет кирзовыми сапогами и костром, но мозги прочищает лучше твоих антидепрессантов из таблицы Excel.

Юля взяла фляжку с видом исследователя, которому предложили потрогать радиоактивный элемент голыми руками. Понюхала горлышко. Сморщила нос так сильно, что между бровей залегла глубокая складка. — Летучие эфиры сивушных масел. Смертельная доза этанола для женщины моего веса составляет примерно четыреста миллилитров при девяностопроцентной концентрации. Здесь градусов сорок пять, судя по скорости испарения. Рисковать нейронными связями ради фольклорного ритуала…

— Просто сделай один глоток, Спок, — устало перебила Кристина. — Иногда органическая химия должна уступить место экзистенциальной тошноте.

Юля зажмурилась и запрокинула голову. Сделала крошечный, почти символический глоток. Горло обожгло жидким огнем. Она судорожно вдохнула воздух ртом, глаза мгновенно увлажнились. — Это… дистиллят отчаяния, — прохрипела она, возвращая фляжку. — Если бы мой гиппокамп мог записывать вкусы как угрозу выживанию, он бы поставил тег «красный уровень опасности» на запах жженых сухофруктов.

Кристина удовлетворенно кивнула, забрала фляжку и снова приложилась к ней. На этот раз надолго. Когда она опустила руку, на подбородке осталась янтарная капля. — Моя бабка жила в деревне под Калугой. Деревянный дом, огород, коза Зинка. Никаких мезолимбических путей. У нее было восемь классов образования и золотые зубы. И когда мне было шестнадцать, я пришла к ней рыдать во дворе. Помню, у меня тогда первый парень бросил. Лешка со второго подъезда. Сказал, что я слишком громко смеюсь и вообще похожа на взбесившегося воробья.

Она села обратно на ящик, подтянув ноги. Обняла колени. Теперь она выглядела не богемной художницей, а просто очень уставшей маленькой девочкой. — Я лежу на лавке, слезы текут, тушь размазана до самых ушей. Драма шекспировского масштаба. Соседи прячутся за забором. И выходит бабка. В галошах на босу ногу. Выносит миску с шелухой от семечек. Садится рядом. Сидит минуту. Две. Молчит. Только лузгает так, что голуби разбегаются.

Кристина усмехнулась, качнув головой. — Я думала, она ждет, пока я сама успокоюсь, чтобы выдать дежурное: «А вот я в твои годы…» или «Других найдешь». Жду. Терплю. Внутри всё кипит. Хочу, чтобы она хоть слово сказала. Чтобы признала масштаб моей трагедии. А она сидит. Потом дощелкала семечку, выплюнула скорлупку прямо мне на плечо и говорит: «Любовь, Крися, — это когда вместе молчать не скучно».

Юля моргнула. Процессор в ее голове явно завис, пытаясь обработать вводные данные, которые не содержали переменных. — Это антинаучно, — выдала она после паузы. — Молчание — это отсутствие стимуляции слуховых рецепторов. Скучно — это субъективная оценка низкой выработки дофамина при отсутствии новизны. Фраза логически несостоятельна. Это оксюморон.

— Да плевать на логику! — взвилась Кристина. — Ты всегда сначала убиваешь смысл, а потом делаешь вскрытие! Суть не в словах! Суть в том, что она сидела со мной. Рядом. В моем личном апокалипсисе из-за прыщавого Лешки. Ей не нужно было заполнять эфир звуками, чтобы доказать, что она здесь. Она просто была.

Кристина посмотрела на Юлю в упор. Взгляд художника, препарирующий натуру перед тем, как нанести мазок. — Вот смотрю я на тебя. Ты гениальная. Ты переводишь Борхеса, ты считаешь пульс любви, ты строишь дамбы из статистики. Но если в комнате повисает тишина больше чем на десять секунд, у тебя начинается паническая атака. Тебе физически больно, когда слова заканчиваются. Потому что тебе кажется, что если замолчать, человек исчезнет. Растворится. Как будто ваши отношения держатся исключительно на трении ваших голосовых связок.

Юля инстинктивно скрестила руки на груди. Защитная поза. Блокировка солнечного сплетения. — Комфортное молчание — это статистическая аномалия для первых этапов знакомства, — быстро заговорила она, защищаясь. — Исследования невербальной коммуникации показывают, что пауза дольше четырех секунд воспринимается собеседником как социальный провал. Неловкость. Мы эволюционно заточены на поддержание диалога. Молчание в пещере означало либо хищника снаружи, либо смерть соплеменника внутри. Мозг интерпретирует вакуум информации как угрозу. Поэтому люди в лифтах смотрят в телефоны или на табло этажей. Они боятся встретиться глазами в тишине. Это базовый протокол тревоги.

— Господи, какой лифт? — простонала Кристина. — Какие протоколы? Мы говорим о душе, Юль! О той самой субстанции, которую твой микроскоп отказывается видеть!

— Потому что её нет! — Юля тоже повысила голос. Звук ударился о низкие своды мастерской и рассыпался сухим эхом. — Есть зеркальные нейроны! Есть синхронизация дыхания! Когда два человека долго находятся рядом, их сердечные ритмы начинают совпадать. Это называется физиологическая синхрония. Им не нужно говорить, потому что их вегетативная нервная система уже общается. Но это биология, Крис! Электричество! Никакой мистики!

Она схватила планшет, открыла его резким движением, едва не сбросив пустые чашки на пол. Экран вспыхнул, освещая ее лицо решительным, фанатичным светом. — Эксперимент, — объявила она. — Нам нужен чистый эмпирический опыт. Чтобы закрыть этот метафизический спор твоей бабушки.

Кристина приподняла одну бровь, делая еще один глоток коньяка прямо из горла. — Опять будешь тыкать в меня электродами?

— Почти, — Юля активировала приложение «Часы», затем «Секундомер». Пальцы ее двигались стремительно. — Тест на совместимость через сенсорную депривацию вербального канала. Правила просты. Мы садимся друг напротив друга. Ровно шестьдесят секунд. Полная тишина. Никакого обмена записями, никакой жестикуляции выше уровня плеч. Прямой зрительный контакт. Если на шестидесятой секунде хотя бы одна из нас почувствует потребность заполнить пространство звуком из-за социального дискомфорта — гипотеза твоей бабушки опровергнута. Если выдержим — я признаю существование нефизиологической связи.

— Ты хочешь превратить объятие в лабораторную крысу, — фыркнула Кристина, но в глазах у нее загорелся азарт. — Шестьдесят секунд, говоришь? По рукам. Только учти, я буду смотреть на тебя взглядом серийного убийцы. Будет честно предупредить твой гипоталамус.

Они переместились. Кристина притащила свой ящик и поставила его точно посередине комнаты. Юля принесла барный стул. Они расположились друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Колени практически соприкасались.

Кристина отсалютовала фляжкой и сделала последний глоток. Спрятала ее в карман рубашки. Выпрямила спину, расправила плечи, приняв максимально несерьезную, монументальную позу. Положила руки на колени ладонями вверх, словно сдавалась.

Юля положила телефон с включенным таймером на пол между ними. Нажала кнопку «Старт». 00:01

Звуковой сигнал стартового отсчета прозвучал в тишине оглушительно.

Юля вперилась взглядом в Кристину. Она пыталась сохранять нейтральное выражение лица, но мышцы вокруг глаз напряглись — аналитик начал работу. Она сканировала подругу: микро-мимика, влажность конъюнктивы, расширение зрачков в ответ на тусклый свет.

Кристина ответила прямым, немигающим взглядом. Уголки ее губ медленно поползли вверх в еле заметной усмешке. Она начала беззвучно шевелить губами, имитируя игру на невидимой трубе.

00:07 Юля нахмурилась. Она почувствовала первое покалывание в диафрагме. Желание прокомментировать происходящее зудело на кончике языка. Она сжала челюсти. «Это нарушение протокола, — мысленно зафиксировала она. — Субъект Б демонстрирует дестабилизирующее поведение. Уровень кортизола растет».