Что такое любовь

— Пусть так, — легко согласилась Кристина, открывая блокнот. — Тогда давай разберем репертуар этого сезона. Вот, например… Антон. Художник-акционист. Тот самый, что прибил свою мошонку к Красной площади.

Юля подняла бровь. — Акционизм требует высокой толерантности к боли. Повышенный болевой порог часто коррелирует с пониженным уровнем эмпатии. Нарциссический радикал. О чем был этот «урок», глава первая?

— Этот урок назывался «Тело как территория свободы», — торжественно произнесла Кристина. — До Антона я думала, что мое тело принадлежит мне. Что мои границы — это кожа. Антон научил меня, что границы — это то, насколько громко ты можешь кричать «нет», когда тебе больно. Он бил меня. Не кулаком. Никогда кулаком. Это было бы слишком примитивно для его перформанса. Он бил меня словами. Знаешь, какая самая токсичная фраза в русском языке, Юль?

— «Я тебя люблю, поэтому делаю тебе больно»? — предположила Юля, делая пометку в планшете.

— Нет. Самая токсичная фраза — это «Ты сама меня довела». — Кристина провела рукой по волосам, заправляя прядь за ухо. Движение было нервным, дерганым. — Антон никогда не повышал голос. Он говорил тихо, почти ласково. «Если бы ты не смотрела на того официанта, мне не пришлось бы напомнить тебе, кто здесь главный». «Если бы ужин был горячее, моя рука не соскользнула бы». И самое страшное — я верила. Мой гиппокамп записывал травму как норму. Адреналин стал моим естественным фоном. Спокойствие начало вызывать панику. Понимаешь? Мои зеркальные нейроны сошли с ума. Я начала зеркалировать его безумие.

Юля отложила планшет. Чай в пиале остыл, поверхность покрылась тонкой пленкой. — То, что ты описываешь, классифицируется циклическим насилием. Фаза нарастания напряжения, фаза острого инцидента, фаза примирения. Медовый месяц. Во время фазы примирения происходит максимальный выброс окситоцина. Мозг запоминает эту амплитуду. Экстрим становится наркотиком. Грань между страстью и абьюзом стирается именно там, где боль начинает ассоциироваться с близостью.

— Спасибо, доктор Менгеле, — горько усмехнулась Кристина. — Очень утешает знать, что мой сломанный нос — это всего лишь нарушение секреции серотонина. Где эта грань, Юль? Дай мне формулу. Где заканчивается «он такой темпераментный, искры летят» и начинается «беги, спасайся»?

— Формула проста, — Юля говорила медленно, тщательно подбирая слова, словно диктовала лекцию первокурсникам. — Грань проходит по страху. Страсть расширяет легкие. Абьюз сжимает трахею. Если рядом с человеком ты начинаешь непроизвольно задерживать дыхание, ожидая взрыва, — это конец химии. Начало патологии. Если ты фильтруешь свои слова, прежде чем открыть рот, просчитывая вероятность агрессии, — это не любовь. Это тактическая операция по выживанию в замкнутом пространстве.

— Я фильтровала всё, — прошептала Кристина. — Я стала плоской. Двумерной. Как его графика. Черные линии на белом листе. Ни объема, ни тени. Он высосал из меня цвет. Зачем? Какой в этом был вселенский смысл? Какой урок должен извлечь человек, которого год держали в эмоциональном карцере?

— Урок осознанности травматической связи, — жестко ответила Юля. — Ты извлекла его. Ты ушла. Твой организм перестал вырабатывать адреналин в ответ на звук поворачивающегося в замке ключа. Это победа лимбической системы, наконец-то вышедшей из режима выживания.

— А Денис? — Кристина перелистнула страницу блокнота. Рисунков там не было, только имена, даты и короткие фразы, похожие на эпитафии. — Дениса куда денем? Банкир. Идеальный костюм Brioni. Запах дорогого табака. Руки всегда теплые. Он ни разу не повысил на меня голоса. Ни единого раза за два года.

Юля напряглась. Имя «Денис» прозвучало в мастерской иначе. Воздух стал плотнее, тяжелее. Даже капли дождя, бьющие по стеклу, кажется, стали звучать реже.

— Объект «Денис», — ровным голосом произнесла Юля. — Длительность: семьсот тридцать один день. Уровень финансового обеспечения: высокий. Психологический профиль: пассивная агрессия, газлайтинг класса «А».

— Газлайтинг, — повторила Кристина, катая слово во рту, как кислую ягоду. — Умное слово. Стерильное. А знаешь, как это выглядело на практике? Он приходил домой в два часа ночи. От него пахло чужими духами и шампанским. Садился на край кровати. И смотрел на меня. Просто смотрел. Минут десять. Молча. А потом спрашивал: «Почему от тебя пахнет обидой? Я чувствую запах твоей обиды, Крис. Открой окно, спать невозможно».

Кристина закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись — не от рыданий, а от сухого, истерического смеха, который прорывался сквозь плотно сжатые пальцы. — И я вставала. Среди ночи. Шла открывать гребаное окно. Потому что боялась, что если скажу: «От меня пахнет слезами, потому что ты мудак», — он посмотрит на меня своими честными голубыми глазами и скажет: «Милая, у тебя снова приступ паранойи. Тебе нужно сменить таблетки». Он не ломал мне кости. Он растворял мою реальность. По капле. Каждое утро я просыпалась и первым делом проверяла, существую ли я еще. Настоящая ли я. Или это просто удобная проекция его идеальной жены.

Юля встала со стула. Подошла к верстаку, взяла тяжелый медный молоток, взвесила его в руке и положила обратно. Ей нужно было физическое действие, чтобы сбросить накатившее напряжение. — Это называется деструктивный нарциссизм, — сказала она в спину Кристине. — Отсутствие объектных отношений. Для него ты никогда не была субъектом. Ты была функцией. Удобным интерфейсом между ним и обществом. Хороший костюм требует хорошей вешалки. Проблема вешалки в том, что она думает, будто ее выбирают за красоту дерева, а не за способность держать форму пиджака.

— Почему ты тогда молчала? — Кристина опустила руки. Глаза у нее были красными, но сухими. — Два года. Ты видела, как я таю. Как я перестаю шутить. Как я начинаю извиняться перед дверными косяками, если случайно задеваю их плечом. Почему ты, со своей таблицей и своим анализом, ничего не сказала?

— Я сказала, — Юля вернулась к столу, открыла чайник, долила себе холодной воды. — На третьей неделе ваших отношений. Я показала тебе статью о когнитивных искажениях. Цифровой отпечаток его поведения совпадал с чек-листом манипулятора на девяносто четыре процента. Ты посмотрела на меня и сказала: «Завидуешь, потому что у тебя такого мужика нет».

Повисла тишина. Слышно было только, как работает старый советский холодильник в углу, периодически вздрагивая всем корпусом.

— Я помню, — глухо отозвалась Кристина. — Прости. Я была влюблена. Мой дофамин пел гимны. — Дофамин слеп, глуха и склонна к членовредительству, — вздохнула Юля. — Любовь биохимически идентична обсессивно-компульсивному расстройству. МРТ мозга человека в острой фазе влюбленности и МРТ человека с ОКР показывают гиперреактивность одних и тех же зон — хвостатого ядра. Мы буквально клинически ненормальны, когда любим. Грань между «я не могу без тебя дышать» и «я реально задохнусь, если ты уйдешь» — это толщина нейронной мембраны.

Кристина налила себе еще вина. Бутылка угрожающе опустела. — Ладно. Допустим. Антон — урок боли. Денис — урок исчезновения. Егор? — она ткнула пальцем в следующую строчку. — Егор музыкант. Лысый, в татуировках, играл индастриал. Жил в сквоте. От него вечно воняло нестиранными носками и перегаром. Но когда он брал гитару…

— Симбиотическая фиксация, — мгновенно включилась Юля. — Компенсация собственной бытовой несостоятельности высоким творческим потенциалом. Классическая ошибка селекции партнера. Ты выбираешь генотип, игнорируя фенотип. Его талант давал тебе социальный кредит среди богемы («Смотрите, я сплю с гением»), а его грязь оправдывала твою потребность быть Спасательницей. Синдром Девы Марии. Чем хуже объект, тем святее миссия. Только проблема в том, что мессия никому не нужен, если от него несет мочой. Люди хотят хлеба и зрелищ, а не грязных ног апостолов в гостиной.

— Ты чудовище, — беззлобно бросила Кристина. — Ты препарируешь моих мертвецов, как лягушек на уроке биологии.

— Кто-то же должен проводить вскрытие, пока ты устраиваешь спиритический сеанс, — пожала плечами Юля. — Вернемся к вопросу о дипломе. Ты говоришь: «каждый бывший — это урок». Ок. Давай посчитаем академическую задолженность. Антон — курс домашнего насилия, зачтено. Денис — курс институционального газлайтинга, зачтено. Егор — курс созависимости, зачтено. Михаил — алкоголизм, незачет, рецидив. Игорь — инфантилизм, отчислен за неуспеваемость. Список длинный. Если это образовательная программа, то почему выпускной класс длится уже десятый год? Почему вместо аттестата зрелости я имею хронический бруксизм по ночам и аллергию на слово «судьба»?

Кристина долго смотрела на подругу. Затем медленно, очень медленно допила вино. Поставила стакан. Звук стекла о дерево показался выстрелом.

— Может быть, — тихо сказала она, — дело не в том, что уроки не усваиваются. Может быть, дело в том, что школа жизни — это не университет, откуда выходят специалистами. Это чистилище. И цель этих уроков не в том, чтобы получить красный диплом и пойти работать психологом. Цель в том, чтобы стереть себя в порошок. До основания. До той самой глины, из которой…

— Из которой лепят нормальных людей? — язвительно закончила Юля. — Крис, очнись. Посмотри на нас. Тебе тридцать. Ты живешь в неотапливаемом сарае, рисуешь календари с собаками для заработка и лечишь душевные раны дешевым винищем. Я живу в аквариуме, считаю пульс перед сном и боюсь остаться с мужчиной дольше чем на одну ночь, потому что мой рептильный мозг вычисляет коэффициент угрозы. Мы не очищенная глина. Мы битый фарфор. Нас склеили суперклеем, и мы делаем вид, что трещины — это часть дизайнерского узора.

— А разве нет? — Кристина вдруг оживилась, схватила огрызок угольного карандаша. — Кинтсуги. Японское искусство реставрации. Золотой лак. Трещины не прячут, их подчеркивают. История вещи делает ее дороже. Разве наши шрамы не делают нас нами?

— Кинтсуги работает на вазах, — холодно ответила Юля. — Вазу ставят на полку. Ей восхищаются издалека. Никто не пытается пить из чашки, склеенной золотым лаком. Горячий чай прожжет клей изнутри, и она развалится снова, окончательно. Люди — не предметы интерьера. Нам нужно функционировать. Держать жидкость. Тепло. Жизнь. А твои золотые швы протекают, Крис. Ты плачешь по ночам не от красоты своих травм, а от того, что тебе банально холодно и одиноко.

Кристина с силой ударила карандашом по столу. Графит хрустнул, оставив черную жирную точку на белой бумаге. — Да пошел ты, Патрик Джейн! — выкрикнула она. Слезы, которых не было все эти часы, наконец прорвались. Они текли по ее щекам, размывая тушь, попадая в уголки рта. — Легко быть железной леди, когда у тебя вместо сердца кардиостимулятор из логики! Ты прячешься за свои термины, потому что если ты хоть на секунду позволишь себе почувствовать ту дырищу, которая у тебя внутри вместо души, ты просто сойдешь с ума!

Она вскочила, опрокинув ящик. Прошлась по мастерской, размахивая руками. — Грань между страстью и абьюзом! — передразнила она Юлю. — Да плевать на грань! Грань видят те, кто стоит снаружи! Когда ты внутри, когда ты плавишься в этом котле, там нет грани! Там есть только вопрос: «Готова ли я умереть сегодня ради вот этого чувства?» И если ответ «да» — это великая любовь. А если «нет» — значит, химия слабая, иди ищи другую дозу. Мой Денис… он ведь тоже любил меня. По-своему. Искалеченно, уродливо, ядовито — но любил. Ему физически больно было смотреть, как я становлюсь сильной. Он задыхался от моей самостоятельности. Это была его страсть — владеть мной, переваривать меня. И моя страсть заключалась в том, чтобы позволить себя жрать. Мы оба получали экстаз от этой каннибализации!

Юля молча смотрела на истерику подруги. Ее лицо оставалось неподвижным, но костяшки пальцев, сжимающих край стола, побелели. Она позволила Кристине выговориться. Позволила прокричаться, разбить еще один карандаш, пнуть стопку старых газет.

Когда Кристина выдохлась и упала обратно на ящик, тяжело дыша, Юля заговорила. Голос ее звучал тише обычного, почти интимно: — Ты романтизируешь разрушение. Называешь его великой любовью, потому что спокойствие кажется тебе смертью. Но настоящая трагедия не в том, что Денис хотел тебя сожрать. Трагедия в том, что ты подставляла шею. Ты путала поглощение с объятиями.

— А в чем разница? — устало спросила Кристина, вытирая лицо рукавом рубашки. — И там, и там тесно. И там, и там тепло.

— Разница в выходе, — Юля наклонилась вперед. Заглянула подруге прямо в глаза. — В здоровых отношениях дверь всегда открыта. Ты можешь уйти в любой момент, и мир не рухнет. Будет грустно, будет ломка, упадет дофамин. Но твоя базовая операционная система останется целой. В токсичных отношениях двери заварены. Выход возможен только через ампутацию части себя. Ты вышла от Дениса, но оставила там свою радость. Свою спонтанность. Свое право занимать место в комнате, не спрашивая разрешения. Вот цена вашего «экстаза». Каннибализм всегда оставляет одного едока и один труп. Даже если труп продолжает ходить и улыбаться.

Кристина слушала, подавшись вперед. Ее нижняя губа дрожала. — И что делать? — прошептала она. — Если я привыкла только к этому? Если нормальный, теплый, здоровый парень, который приносит мне кофе в постель и не устраивает драм, вызывает у меня физическую чесотку от скуки? Если мне скучно, когда меня не пытаются убить морально?

— Это десенсибилизация, — Юля выпрямилась. — Перекалибровка нервной системы. После долгого пребывания в зоне боевых действий тишина пугает сильнее артобстрела. Тебе нужно время. Фармацевтическая поддержка, возможно. И главное — информационный вакуум. Перестань искать смыслы в каждом встречном. Перестань считать каждого мудака духовным учителем. Иногда мудак — это просто мудак. Без эзотерической подкладки.

Она взяла планшет, быстро пробежалась пальцами по экрану. — Я обновила базу. Добавила категорию «Экзистенциальная усталость исследователя». Субъект: я. Наблюдение: попытка рационализировать иррациональное приводит к эрозии собственного интеллекта.

Кристина невесело рассмеялась. Хрипло, надломленно. — То есть мы обе в тупике. Ты пытаешься измерить бесконечность линейкой и сходишь с ума от погрешностей. Я ныряю в бездну, разбиваюсь о камни и называю это красивым полетом.

— Именно, — кивнула Юля. Закрыла приложение с таблицей. Экран погас, погрузив лицо девушки в полумрак. — И самое ужасное, Крис, что завтра утром мы проснемся, выпьем кофе, и я снова пойду переводить Борхеса, пытаясь найти в его одиночестве математическую гармонию. А ты пойдешь рисовать плакаты для веганского фестиваля, мечтая о мужчине, который однажды разобьет тебе сердце так красиво, чтобы хватило материала на целую выставку.

— Звучит как план, — Кристина подтянула колени к груди, обхватив их руками. Она больше не плакала. Острый пик истерики прошел, оставив после себя выжженную пустыню. — Скажи честно, Юль. Ты боишься их? Мужчин?

Юля долго смотрела в темноту за окном. Там, внизу, зажглись фонари, расплескав желтый свет по мокрому асфальту. — Я боюсь несоответствия масштабов, — наконец ответила она. — Я смотрю на мужчину и вижу набор переменных. Генетика, воспитание, детские травмы, текущий гормональный фон, уровень сахара в крови. Я вижу код. Матрицу. И я знаю, что если нажать здесь и добавить немного тепла там, можно получить нужную реакцию. Но знание убивает магию, Крис. А жить совсем без магии… — она запнулась, подбирая слово, — …невыносимо энергозатратно. Приходится постоянно поддерживать искусственную гравитацию вокруг себя, чтобы не улететь в открытый космос собственного цинизма.

— А я боюсь покоя, — тихо призналась Кристина. — В покое я остаюсь наедине с собой. А я понятия не имею, кто такая «Я» без очередного мужчины-зеркала. Антон отражал монстра. Денис отражал пустоту. Егор отражал шлюху с добрым сердцем. Что отразишь ты, если подойдешь ко мне близко?

Юля протянула руку через стол. Пальцы у нее были длинными, прохладными, с коротко стриженными ногтями. Она не пыталась коснуться Кристины — просто положила ладонь на столешницу, открытой стороной вверх. — Я отражу факты, — сказала она. — Ты существуешь. Тридцатого ноября у тебя дедлайн по макету. Ты ненавидишь лук, но любишь его запах в мясном соусе. Ты храпишь, когда спишь на спине. Ты талантливая. Ты испуганная. Этого достаточно. Никакой магии. Просто физика твердого тела. Я буду стоять здесь и не дам тебе провалиться сквозь пол, когда очередной учитель попытается доказать тебе теорему твоей ничтожности.

Кристина посмотрела на открытую ладонь. Затем медленно, очень осторожно, накрыла ее своей — теплой, чуть липкой от вина и угля. Их руки лежали на старом дереве верстака, контрастируя друг с другом, как день и ночь. Как формула и стихотворение.

— Значит, будем держаться за физику, — прошептала Кристина. — Раз уж Бог оказался плохим чертежником.

Где-то наверху, над их головами, заскрипели старые перекрытия. Наверное, сосед сверху — старый скрипач, игравший по утрам Баха, — решил пройтись по комнате. Звук был ритмичным, тяжелым, похожим на шаги Командора.

Подруги сидели в тишине, соединенные одной точкой контакта. За окном Москва продолжала свой вечный дождь, равнодушная к их химическим реакциям, духовным поискам и разбитым сердцам. Время шло, отсчитывая секунды до того момента, когда одна из них нарушит хрупкое равновесие, потянувшись за бутылкой или за сигаретой, возвращая их жизнь в привычное русло тревожного, несовершенного бытия.

Глава 3.Любовь в эпоху Tinder

Синий свет смартфона заливал лицо Юли мертвенно-бледным, клиническим оттенком. В мастерской Кристины было уже далеко за полночь. Старый обогреватель давно отключился, щелкнув реле, и теперь единственным источником тепла был ноутбук на коленях Кристины, издающий тихий механический гул.

Юля сидела неподвижно так долго, что ее профиль казался вырезанным из черного картона на фоне окна. Она медленно, с почти хирургической точностью проводила большим пальцем по экрану. — Свайп влево, — констатировала она вслух. — Сорок два года, ищет женщину до двадцати пяти для «совместных духовных практик». Практика у него одна, называется кризис среднего возраста и ипотека в Бибирево.

Кристина приоткрыла один глаз. Она лежала прямо на полу, на старом туркменском ковре, подложив под голову свернутую куртку. Бутылка вина стояла пустая рядом с ее раскинутыми ногами. — Духовные практики? — сонно переспросила она. — Это когда он дышит тебе в пупок, пока ты оплачиваешь его счет за электричество?

— Скорее, это когда он просит скинуть ему фото чакр, чтобы настроить свою астральную антенну, — Юля продолжала движение пальца. Механическое, ритмичное: вправо-влево, вправо-влево. Слабая вибрация телефона отдавалась в костяшках пальцев. — А вот этот интересен. Двадцать девять. Архитектор. Фотографии качественные, композиция выстроена по правилу третей. На первой — силуэт на фоне Сити. На второй — руки над чертежами. На третьей — собака породы корги. Классическая триада успешности: амбиции, творчество, эмпатия через питомца.

Кристина села, потирая затекшую шею. Подошла к столу, бесцеремонно взяла телефон из рук Юли и сделала глоток остывшего чая прямо из носика заварочного чайника. — Дай сюда микроскоп твоей души. Посмотрим на архитекторов.

Она уставилась в экран, жуя губу. — Удаляй. — Почему? — возмутилась Юля. — Нейрофизиологически он идеален. Высокие скулы говорят о стабильном уровне тестостерона в пубертате, значит, иммунная система матери была сильна. Собака снижает уровень тревоги при первом свидании на восемнадцать процентов согласно исследованиям Университета Голуэя. Он безопасен.

— Именно поэтому удаляй, — Кристина вернула телефон. Экран снова вспыхнул синим. — Безопасность убивает либидо. Тебе нужен не архитектор половых клеток, а хотя бы минимальный элемент непредсказуемости. Мужчина без собаки. Желательно с сомнительным кредитным рейтингом и татуировкой, значение которой он отказывается объяснять. Твоя префронтальная кора сейчас выбирает отца нации, а твоя миндалина хочет парня, который угонит мотоцикл.

— Моя миндалевидное тело — рудиментарный орган, отвечающий за страх перед хищниками, а не за выбор партнера для размножения, — сухо ответила Юля, но палец замер над профилем архитектора. — И потом, алгоритм подобрал его мне не случайно. Мы совпадаем по музыкальным вкусам на восемьдесят четыре процента. Девять общих исполнителей. Radiohead, Portishead, Massive Attack. Это статистически значимая корреляция схожести мировоззрений.

Кристина театрально застонала и рухнула обратно на ковер, закрыв лицо руками. — Господи, сделай мне больно. Девяносто четвертый год выпуска, высшее образование, любит брит-поп… Юля, очнись. Ты выбираешь мужчину как комплектующие для сервера. Совместимость разъемов, пропускная способность шины, объем оперативной памяти. А любовь — это системный сбой. Это вирус, который ломает всю операционку. Нельзя найти любовь через анкету. Это противоречит самой природе хаоса.

— Можно подумать, вы с Денисом познакомились в очереди за святой водой, — фыркнула Юля, наконец нажимая кнопку «свайп вправо». Возникла надпись: «Это мэтч! Вы можете начать общаться». — Вы наверняка сошлись на почве общей любви к дешевому портвейну и экзистенциальной тошноте.

— Мы столкнулись лбами в курилке Дома художника, потому что оба были пьяны настолько, что приняли дверной косяк за выход, — мечтательно протянула Кристина. — У меня пошла кровь из носа, а он предложил мне салфетку и сигарету одновременно. Романтика первобытного бульона. Никакого алгоритма. Только химия случайного столкновения молекул.

Юля открыла чат. Белое поле ввода сообщения издало требовательный звуковой сигнал, похожий на писк брошенного птенца. Курсор мигал. — Что пишут люди в таких ситуациях? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — «Привет» звучит слишком утилитарно. Как приветствие кассиру в супермаркете. «Как дела?» — клише, провоцирующее ответ «нормально», после которого разговор умирает от асфиксии. Нужно что-то остроумное. Остроумие сигнализирует о высоком интеллекте и развитом чувстве юмора, что является маркерами хорошей генетики.

— Напиши ему про корги, — предложила Кристина, закидывая ногу на ногу. — Спроси, делает ли собака тоже архитектурные планы. Или просто напиши: «Твой свитер на третьем фото отвратителен».

— Агрессия на старте отсечет сорок процентов адекватных мужчин, оставив только любителей БДСМ и пикаперов, использующих негхиты, — парировала Юля. Ее пальцы зависли над клавиатурой. — Я пытаюсь вычислить оптимальную длину первого сообщения. Исследования показывают, что сообщения длиной более сорока символов воспринимаются как нуждающиеся, а менее десяти — как ленивые. Золотая середина — двадцать пять слов. Приветствие, контекст наблюдения, вопрос открытого типа.

Она напечатала: «Алексей, добрый вечер. Корги на фото выглядит подозрительно довольным жизнью. Обычно они похожи на батон хлеба, который очень удивился. Ваша собака всегда такая фотогеничная или это результат пятидесяти дублей?» Двадцать шесть слов. Идеальное попадание в окно нормы.

— Отправляй, Шерлок, — подбодрила Кристина. — Пойдем покурим, пока твой нейромедиатор ожидания награды вырабатывается от одного факта отправленного сообщения.

Они вышли на пожарную лестницу. Ночь была морозной, сухой. Небо очистилось от облаков, и звезды висели над Москвой редкими, колючими кристаллами — холодными и абсолютно равнодушными. Юля достала электронную сигарету, Кристина — пачку крепких сигарет без фильтра.

— Пахнет одиночеством и онкологией, — прокомментировала Юля, выпуская клуб пара со вкусом манго.

— Пахнет свободой, — огрызнулась Кристина, прикрывая зажигалку ладонями от ветра. — Скажи честно. Зачем мы это делаем? Ты, я, миллионы людей по всему миру. Сидим в своих бетонных коробках, свайпаем лица, как карточки в картотеке НКВД, и называем это поиском счастья. Разве наши бабушки стояли в очередях за хлебом и думали: «Так, этот продавец смотрит на меня на полторы секунды дольше нормы, надо оценить его репродуктивный потенциал»?

— Бабушки жили в условиях дефицита, — выдохнула Юля. — Партнера не выбирали, его распределяли социально-экономическим путем. Институт брака был экономической ячейкой. Сейчас брак — это эмоциональный союз. Эмоции нестабильны. Рынок перенасыщен предложением. Когда товара слишком много, ценность каждой единицы падает до нуля. Поэтому Алексей там, внизу, прямо сейчас, скорее всего, сидит в туалете и свайпает еще десять женщин, пока ждет моего ответа. Закон убывающей предельной полезности.