Хасар. Первый в сердце

След повёл его через кусты, вниз, в сухую низину, где трава стояла по грудь, потом на открытое. И там, впереди, в траве мелькнуло серое, юркое — раз, другой. Хасар кинулся следом. Он шёл длинными махами, распластываясь над землёй, трава хлестала его по морде; серое метнулось вбок, ещё вбок — и пропало, ушло под камни или в новую нору, куда пёс не поспел. Хасар с разбегу ткнулся туда носом, поскрёб, обежал кругом, сунулся в щель между камней — не пролез, только ободрал плечо о камень. Запах ещё был, а зверя уже не было.

И только теперь Хасар остановился.

* * *

Он стоял, тяжело поводя боками, вывалив язык, и с него тянулась и падала слюна. Он поднял голову.

Солнце клонилось уже к вечеру, и тени легли в другую сторону; ветер шёл не с той стороны, что утром. Кругом, во все стороны, лежала степь — незнакомая, без единой приметы. Хасар повёл носом, поворачиваясь всем телом по ветру. Потянул ещё раз, и ещё. Ни двора, ни дыма, ни своей воды, ни мальчика — ничего своего в этом ветре не было.

Он двинулся в ту сторону, откуда, казалось, пришёл, опустив нос, — и, не взяв знакомого, вернулся к кусту, к последней норе. От куста он взял в другую сторону — и снова вернулся. Но по земле, пока он охотился, прошли и люди, и скот, и звери; следы легли поверх следов, перемешались, и своего утреннего среди них не было. Он опустил нос совсем низко, повёл им медленно — и не нашёл.

Хвост у него опустился. Пасть, открытая после бега,закрылась. Уши заходили — вперёд, назад. Он больше не тыкался в норы, не глядел на кусты. В траве неподалёку прошуршало, метнулось что-то мелкое. Хасар повернул голову, проводил его ушами и остался стоять.

Он пошёл. Земля под лапами менялась: трава редела, делалась жёстче и серее, кое-где проступала соль, и по соли хрустело; потом пошла твёрдая, битая дорога, а на твёрдом не держалось ничего — ни следа, ни запаха. Бугры уходили один за другим, все на одно лицо, и ни от одного не тянуло знакомым.

* * *

Ночь застала его в чужом месте.

Он покружил, разгрёб лапами землю под кустом, лёг и свернулся, как ложился дома у тёплой стены, и положил лапу на нос. Но земля под ним была холодная, чужая, а в траве всё шуршало, перебегало — и стоило зашуршать, как голова его поднималась сама и уши начинали ходить. Он не свернулся до конца: лёг вполоборота, мордой к ветру, чтобы тот шёл на него. Уши у него не ложились, стояли, поворачивались на каждый шорох; лапы то и дело подбирались, готовые поднять его. К полуночи потянуло холодом от земли, и он поджал лапы плотнее и уткнул нос в бок, но и так не согрелся. Далеко, за темнотой, перебрёхивались чужие собаки; ни один голос не был из тех, что он знал, и он не отвечал им. Дома он знал каждого пса по голосу, как по морде, и знал, кто за каким плетнём; здесь не знал ни одного. Задремал он лишь под утро, ненадолго и неглубоко: чуть шуршало — голова поднималась, и он долго слушал темноту, прежде чем опустить её снова.

* * *

Утром он пошёл опять.

Чужая земля то падала в сухие балки, где на дне трескалась глина и стояла духота без ветра, то вставала голыми буграми, откуда во все стороны видна была одна степь без единой приметы. Хасар переходил солончаки, где соль щипала потрескавшиеся подушечки лап, и по твёрдому ступал осторожнее. Марево дрожало над степью, и дальние бугры плыли в нём, отрываясь от земли. Нос у Хасара пересыхал, и он то и дело облизывал его; шерсть на боках свалялась, набилась пылью и колючим репьём. Поднялся ветер, погнал по земле сухую труху и катучие шары перекати-поля, забил нос пылью так, что Хасар останавливался, чихал, мотал головой — и снова брал ветер. Раз далеко стороной прогнали отару; над нею стояло облако пыли, ветер донёс плотный тёплый дух овец и голос чужой собаки при них, и Хасар постоял, вскинув голову, поглядел издали, потом свернул и обошёл стороной.

Ветер он держал носом на ходу, поворачивая голову на всякую нить, что тот приносил, — и всякая нить была чужой. Бока его втянулись, обозначились рёбра; он пил из луж, где вода стояла тёплая и горькая, и жажда от неё не проходила; в самую жару забивался в редкую тень под куст, ложился, тяжело дыша, приоткрыв пасть; а как спадал зной и от земли тянуло прохладой, поднимался и шёл дальше, и в вечерней прохладе идти было легче.

* * *

Он шёл, пока к полудню впереди не показались крыши. Вышел он к ним не сразу: сперва потянуло дымом и человеком, потом стали слышны голоса, стук по дереву, скотина за плетнями; потом из-за бугра открылось и само село.

Дворы стояли тесно, плетни высокие, из чёрной лозы, вязаны не по-здешнему; пахло чужим дымом, чужими людьми, чужой скотиной, и всё это было не то. За плетнями брехали собаки, чуя его, и он обходил их стороной, держась середины улицы. В одном дворе на него с лаем бросился пёс, кинулся к плетню на всю длину цепи; Хасар свернул и ушёл, и пёс, погремев цепью, отстал. От дворов тянуло едой — хлебом, варевом, — и живот у Хасара сводило, но к дворам он не сворачивал.

У крайнего двора он лёг в тени плетня, отдышаться. Бок ходил часто, язык вывалился на сторону, с него капало. Из дома вышел парень с ведром, увидел его, постоял, потом поставил ведро и вынес в плошке воды. Он двинулся было ближе — Хасар поднялся и отступил на шаг. Парень отошёл и стал поодаль. Тогда Хасар подошёл к плошке и стал пить — долго, до дна, и ещё стоял над пустой. Парень смотрел, не подходя и не гоня. Хасар отвернулся от плошки и пошёл своей дорогой.

* * *

За тем селом снова легла степь. Хасар держал нос по ветру, поворачивая голову на всё, что тот приносил, и шёл, шёл туда, откуда тянуло хоть чем-нибудь, — а тянуло отовсюду чужим. Земля не кончалась: те же бугры, та же полынь, та же соль, те же дальние дворы, к которым он больше не подходил.

Он вышел на твёрдую наезженную дорогу — по ней идти было легче, чем по целине. Дорога вела от села к селу, мимо чужих ильменей, где стояла глубокая тёмная вода без камыша, мимо пустых кошар, мимо голых мест, где ничего не росло. Твёрдая земля была горячей и била в разбитые подушечки; Хасар держался обочины, где пыль лежала мягче и прохладнее. День клонился к вечеру, тени бугров ложились поперёк дороги всё длиннее. С темнотой Хасар свернул под куст, лёг, свернулся, положил лапу на нос — и снова поднял голову на первый же шорох. Так он пролежал ночь, вполглаза, мордой к ветру. Утром поднялся, отряхнул с шерсти сырость и пошёл дальше.

К вечеру, когда солнце село за бугры и степь стала остывать, земля под лапами пошла знакомее: та же полынь, та же солоноватая пыль, что у своих бугров, и дальний собачий голос, какого он давно не слышал. Хасар прибавил шагу, забирая ветер широко.

И среди чужих запахов прошёл один слабый, но знакомый. Хасар стал как вкопанный, поймал его, теряя и снова беря, и пошёл на него, и с каждым шагом тот делался сильнее. След вёл через полынь, через сухую траву, к плетню на краю двора.

Он вышел к плетню и поднял морду. На верхней жерди, в последнем свете уходящего дня, сидел Камыш.

Тот самый. Их кот. Он сидел, подобрав передние лапы, и смотрел вниз на Хасара, и хвост его свешивался с жерди и чуть шевелился. Кот не спрыгнул, не подошёл, не подал голоса — он просто сидел и смотрел, как смотрит на всё, что проходит мимо. Хасар стоял под ним, задрав голову, и бок его ходил, и с языка капало; кот моргнул раз, другой, лениво, и отвёл глаза. Хасар узнал его запах — знакомый, свой, из тех, что были во дворе с самого начала. Кот посидел ещё, потом встал, потянулся, спрыгнул с плетня на ту сторону и ушёл в сухую траву. Хасар постоял под плетнём, снова потянул носом ему вслед — и повёл мордой шире, по всему ветру.

* * *

Ветер принёс следующий знакомый запах, за ним ещё.

Вот тина и тёплый ил — его вода, стоячая, мелкая, заросшая камышом, та, в которой можно стоять по брюхо. Хасар вскинул голову, шумно втянул воздух и прибавил шагу. Вот дым — не всякий, а тот самый, с горькой полынной ноткой, какой шёл от их печи по вечерам. Вот их корова, с её особым тёплым духом. Вот собачьи голоса — и в них наконец был знакомый: рыжая соседская, с ленивым редким лаем; за нею другая, заливистая; дальше ещё, все на свои голоса, все по своим дворам. А ближе к двору, поверх всего, встал запах мальчика, что жил в этом дворе.

Хасар перешёл на бег. В боку кололо, воздух рвал сухое горло, но он бежал и не мог не бежать. Земля под лапами делалась знакомее с каждым шагом: вот тропа, по которой он бегал за мальчиком к воде; вот куст, у которого они лежали в тени; вот канава; вот старый пень у поворота к калитке. Ноги сами понесли его этим последним, знакомым путём.

* * *

Он вбежал в раскрытую калитку и стал.

Санал сидел у стены и смотрел на калитку — прямо туда, откуда вошёл Хасар. Хасар стоял, и бок его ходил часто, и ноги дрожали от бега. Он не сразу пошёл, только смотрел; весь он был серый от пыли, ободранный и тощий, с потрескавшимися от дороги лапами.

Санал поднял голову.

Хвост у Хасара качнулся и дважды ударил по пыли. Потом он оторвался от места и пошёл к нему через двор — тяжело, разъезжаясь на дрожащих лапах, — подошёл вплотную и ткнулся сухим горячим носом ему в колено.

Санал поднял руку и положил ему на голову. Хасар повернул морду и коротко ткнулся носом во внутреннюю сторону его левого запястья.

— Пришёл, — сказал он.

Хасар сел — сел разом, тяжело, будто ноги под ним подломились, — и с языка капало на пыль. Он смотрел на мальчика снизу вверх и больше ничего не делал — только тяжело дышал.

Гиляна вынесла воды. Хасар пил долго и шумно, расплёскивая воду по земле, вылизал миску до сухого дна и ещё постоял над ней. Потом она вынесла немного еды, и он съел жадно, давясь и глотая не жуя. Потом отошёл к стене и лёг на своё место — в ту ложбинку, что всё это время держала форму его тела. Санал сел рядом на корточки, не трогая его, только глядя, как часто ходят его запавшие бока.

Двор стоял кругом, как стоял всегда: пахло дымом, коровой, курами, нагретой за день стеной, и все запахи были на своих местах. Хасар лежал среди них, вытянув лапы, и бок его понемногу выравнивался; дрожь, что колотила его от бега и голода, унималась, тело тяжелело и оседало в тёплую землю. Он не поднимал головы на звуки двора — на скрип ведра, на кудахтанье, на голос за стеной; ухо поводило на них и опадало, а голова оставалась на лапах. Он лизнул разбитую подушечку на передней лапе, вытянул лапу и положил на неё голову; глаза его закрывались сами.

* * *

Ночью Хасар поднялся, обошёл двор по краю и пошёл к дому. Дверь была притворена неплотно; он поддел её носом и протиснулся в щель. В доме было темно и тепло, пахло людьми, хлебом, остывшей золой — всем тем, чего не было в чужой степи ни одной ночи. Санал спал на постели у двери. Хасар постоял над ним, обнюхал руку, лицо, волосы — и лёг рядом, на пол, у самой постели, положил морду на лапы и закрыл глаза.

Санал во сне свесил руку. Пальцы легли на шерсть и затихли.

Хасар не проснулся. Он дышал ровно и глубоко.

Санал руку не убрал.

Глава 5. Кошма

К полудню земля у стены оттаяла. На теневой стороне сарая ещё лежал иней, а у дома саман нагрелся, и с края крыши капало — капля набухала, срывалась, тёмным пятном уходила в землю. Санал вышел на порог, переступил босой ногой: верхний слой продавился под пяткой, тёплый, а из-под него выступила холодная жижа и обмазала ступню. Он счистил грязь о край доски и остался стоять. С той стороны крыши, где пригревало, срывались капли и долбили под застрехой сырую строчку в земле. У плетня куры разрывали прошлогоднюю траву, и воробьи подбирались за ними, отскакивая, когда курица близко выбрасывала лапой сухую землю, и снова садились в двух шагах. За стеной, в закуте, переступала и тяжело вздыхала корова. Камыш вышел из-под навеса, прошёл вдоль стены и лёг там, куда дошло солнце, вытянув передние лапы и положив между ними голову.

* * *

Со стороны выгона застучал костыль. Санал узнал этот стук раньше, чем отец показался в калитке: удар, шаг, короткая тишина, снова удар. Темир вошёл во двор не один — одной рукой он нёс у самой груди что-то серое, живое, и нёс бережно, чуть на отлёте, чтобы не притиснуть локтем. У приступка он прислонил костыль к стене, придержал ношу обеими руками, нагнулся и спустил её на землю. В ладонях у него сидел щенок, прижавшись; когда Темир опустил его наземь, он не сразу отнял лапы от отцовской руки.

На землю встал щенок. Сперва он не пошёл: расставил передние лапы, качнулся, удержался. Он был мал, лапы велики ему не по росту, голова тяжела; серая шёрстка, тёмная морда, на груди белое пятно. Пух на нём был ещё детский, мягкий, серый, с тёмной остью по хребту. По телу шла мелкая дрожь. Уши висели, не встали ещё, и одно завернулось наружу, когда Темир вынимал из-под него руку; щенок встряхнулся весь, с головы, а ухо так и осталось завёрнутым, розовой изнанкой вверх. Темир поправил его пальцем — ухо легло, подержалось и опять отвалилось набок.

— У Аюки собака ощенилась, — сказал Темир. — Этого щенка отдали.

Щенок опустил нос к земле. Под ним был новый двор, и всё в нём пахло чужим. Он обнюхал землю у отцовского сапога, дошёл до костыля, задержался у нижнего конца, обмотанного тряпкой, лизнул; Темир отодвинул костыль, и щенок проводил его носом, потом снова уткнулся в землю.

— Маленький, — сказал Санал.

— Вырастет. — Темир сел на приступок и вытянул больную ногу.

Санал присел на корточки, протянул руку и держал её неподвижно. Щенок заметил не сразу — тянул носом воздух, где пахло дымом и хлебом, поводил головой, — потом оставил землю и пошёл на этот запах, к руке, оскользаясь на сыром. Он ткнулся в пальцы мокрым холодным носом, прошёл им по ладони, между пальцами, лизнул один раз; пахло от него молоком, соломой и тёплой шерстью. Санал не двигал рукой. Щенок ткнулся ещё, привалился боком к его колену и постоял так. Санал провёл ладонью по мягкой голове, по завёрнутому уху; щенок не отстранился.

У сарая хлопнула крыльями курица. Щенок отпрянул, повернулся; курица шла через двор, высоко переставляя лапы, и он двинулся за ней — не добежал: она развернулась, ударила крыльями над ним, и он сел там, где стоял, поджав зад. Темир усмехнулся. Санал смотрел, как он сидит, растопырив лапы, и поводит носом на новый двор, и не отходил.

* * *

Из дома вышла Ээҗ, поглядела на щенка — на белое пятно на груди, на завёрнутое ухо.

— Наш? — спросила она.

— Наш.

— Двору собака нужна.

Она вернулась в дом и вынесла старый кусок кошмы — серой, выбитой за зиму; по одному краю войлок истончился почти до основы, посередине была проплешина с ладонь. Ээҗ сложила кошму вдвое, чтобы толще, положила у стены, недалеко от печи, и придавила ладонью, чтобы не загибался угол. Потом вынесла плошку с молоком.

— Сюда его.

Санал подхватил щенка под грудь; тот сразу заработал всеми четырьмя лапами, одна зацепилась за рукав, и он вытянул шею, ткнувшись носом Саналу в подбородок. Санал перенёс его к кошме, поставил. Щенок замер — под лапами было мягко; переступил, когти зацепились за войлок, он дёрнул лапу, понюхал место, где она стояла, поскрёб ещё раз.

К плошке он не пошёл — топтался на войлоке, тыкался носом в складки. Ээҗ окунула палец в молоко и поднесла к его морде. Щенок потянулся, слизнул каплю.

— Вот так, — сказала она.

Ээҗ обмакнула палец ещё раз и отвела к плошке; щенок пошёл за пальцем и ткнулся мордой в молоко — сунул слишком глубоко, хлебнул носом, поперхнулся, отскочил с чихом; плошка от толчка поехала по войлоку, молоко плеснуло через край. Щенок сунулся за уезжающей плошкой, толкнул её ещё, загнал в угол к стене; Санал придвинул её обратно и придержал рукой, чтобы не ездила. Щенок посмотрел на него, подошёл опять и на этот раз начал с краю. Лакал быстро, разбрызгивая, роняя капли с брылей; передняя лапа медленно съехала в плошку, а он всё пил. Когда молоко кончилось, он ещё долго водил языком по дну, потом поднял морду — на носу и на усах остались белые капли — и облизнулся. Санал вытер ему морду рукавом; щенок лизнул рукав, ткнулся носом в руку и вернулся к плошке. Ээҗ забрала пустую плошку. На войлоке осталось молочное пятно, и щенок ещё раз прошёлся по нему языком.

Санал сидел на корточках у кошмы, не отрываясь от щенка. Ээҗ постояла над ним, нагнулась и притянула его к себе.

— Ач минь, — сказала она. Внучек мой. Провела ладонью по волосам, пригладила вихор.

Гиляна, проходя через двор, поглядела на них.

— Зачем ты его всё балуешь?

— Кому его баловать, как не мне, — сказала Ээҗ и притянула крепче. — Көвүн минь.

Санал повёл плечом — его тянуло к щенку, — и Ээҗ отпустила, подтолкнула в спину.

Щенок обнюхал мокрый край кошмы, прошёл по нему, поскрёб войлок передними лапами, сгрёб его в валик под грудь, повернулся раз, повернулся другой и лёг в него; голова подержалась несколько мгновений и опустилась на передние лапы. Санал сел рядом на пол и смотрел, как ходит его бок. В доме звякнула посуда, во дворе курица опять полезла к стене, Камыш перевернулся на другой бок — щенок уже не слышал. Одна передняя лапа его медленно поднялась во сне и легла поперёк носа. Санал протянул было руку поправить — и не стал. Посидел ещё немного и ушёл, когда Гиляна позвала, а на пороге ещё раз оглянулся на кошму.

К вечеру он пошёл проверить щенка. На кошме было пусто: тот добрёл до порога, привалился к холодному косяку и там свалился, где сморило. Санал поднял его — сонного, обмякшего, тяжёлого не по росту; щенок приоткрыл глаза, лизнул воздух, ткнулся носом Саналу в шею и снова обмяк. Санал перенёс его на кошму и подождал, пока он, повозившись и потоптавшись, не улёгся в примятое.

Ночью щенок проснулся один. В доме было темно и незнакомо, пахло не так, как днём, — остывшей печью, чужими людьми, их сонным дыханием. Он сошёл с кошмы на холодный пол и пошёл вдоль стены, нюхая понизу: у порога тянуло со двора, от лавки — хлебом, из тёмных углов — ничем знакомым. Он потыкался в темноту, поскулил тонко и коротко, смолк, потыкался ещё. Потом повернул назад. Войлок пах молоком и им самим. Щенок влез в примятую ямку, покружил, сгрёб войлок под грудь и лёг, сунув нос под лапу. Скулить он больше не стал.

На другой раз Санал макнул палец сам: обмакнул в молоко, поднёс щенку. Тот облизал палец, потом ещё, прихватил и выпустил; Санал засмеялся и снова обмакнул. Скоро, когда Санал ставил плошку, щенок тянулся сперва к руке — облизывал палец до самой ладони и только потом принимался лакать. Когда молоко кончалось, Санал проводил пальцем по мокрому дну, собирал последнюю каплю и подносил ему; щенок вылизывал палец и ещё тыкался носом в ладонь.

Ээҗ однажды прошла мимо, поглядела на них и ничего не сказала — только передвинула плошку подальше от края кошмы, чтобы щенок опять не опрокинул её.

* * *

К вечеру Ээҗ вынесла к порогу рыбу, которую Темир принёс с ильменя. Только положила доску на колени — Камыш уже поднялся от стены, прошёл неспешно через двор, сел от неё в шаге и обвил хвостом лапы. Ближе не подходил, не тёрся о руку, голоса не подавал — сидел прямо, глядя мимо, и ждал. Ээҗ взяла нож; чешуя пошла с рыбы сухим шорохом, серебристые чешуйки садились ей на руки, на доску, на порог. Камыш не двинулся, только повёл на неё ухом. Ээҗ вспорола брюхо, выбрала внутренности, отделила голову, сложила чистое в миску, а хвост, счистив с него чешую, положила рядом с собой на землю, не глядя. Камыш взял его тут же, отнёс на полшага, придержал лапой и стал есть, отрывая от хребта и отворачивая морду вбок.

На кошме зашевелился щенок: поднялась голова, потом нос — он потянул воздух, спустился с кошмы и пошёл к порогу, от одного запаха к другому, забирая в сторону и возвращаясь, пока не дошёл до кота. Камыш перестал есть, поднял на него глаза. Щенок остановился в нескольких шагах, постоял, поводя носом, потом качнулся ближе и вытянул морду к рыбе. Камыш ударил хвостом по земле — раз, глухо; больше ничего — не поднялся, не выгнулся, не зашипел. Щенок отдёрнулся, попятился, задние лапы разъехались, и он отошёл к кошме; оглянулся — Камыш уже снова ел.

Ээҗ отрезала кусок рыбьей кожи, бросила щенку; он кинулся, подхватил зубами и унёс на кошму — грызть, придерживая лапой.

Через два дня он сам пришёл к стене, где на тёплой полосе лежал Камыш. Шёл вдоль самана носом к земле, задержался у приступка, у места, где днём сидели куры, и дошёл до кота. Понюхал его бок. Камыш открыл один глаз; щенок застыл с поднятой лапой, не доведя её до земли. Кот посмотрел на него сбоку и закрыл глаз. Щенок опустил лапу и лёг тут же, в шаге от него, на прохладном. Камыш его оттуда не согнал. Назавтра щенок лёг ближе, и кот только повёл на него ухом. Через несколько дней между ними уже можно было пройти, не подняв ни того, ни другого.

* * *

Набегавшись, он совался пить. До воды в кадке было не достать: он тянулся, вставал передними лапами на клёпку, скрёб когтями, соскальзывал на землю и всё не доставал. У кадки, куда Гиляна расплёскивала, натекла лужица; щенок сунулся в неё и с разбегу забрал носом воду — задохнулся, отскочил, зачихал, замотал головой, разбрасывая брызги. Отчихавшись, он подошёл опять, но теперь тянулся к воде с краю и носа уже не совал.

За сараем в закуте стояла корова. Щенок подходил к ней на запах, шедший из закута, — большой, тёплый, чужой, с духом сена и молока, — и останавливался, не решаясь. Однажды всё же потянулся носом к её задней ноге; корова переступила и качнула над ним головой, и он отлетел в сторону, прижав уши и поджав хвост. Но на кошму не убежал — остановился у сарая и смотрел, а через минуту подошёл опять, только держался теперь поодаль, обходя её большое тело стороной и не спуская с неё глаз.

Раз, набегавшись, он полез за Ээҗ в дом — на тепло, на запах хлеба, — и сунулся носом за порог. Гиляна повернулась от печи и повела на него рукой: «Куда». Щенок остановился на пороге, поглядел в дом — и отступил назад, за порог.

У плетня была щель, и оттуда тянуло чужим двором и чужой собакой. Щенок долго обходил это место, потом сунул морду глубже, набрал запаха и залаял в щель — первый голос вышел тонким, почти писком, — и сам отскочил, испугавшись его. С той стороны ответили, тяжело и низко, у самой щели; щенок рванул через весь двор к кошме, вжался в неё и уже оттуда пролаял ещё. Назавтра он вернулся к щели, понюхал, постоял и гавкнул первым. С той стороны сразу отозвались басом. Щенок попятился — но не убежал: хвост поднялся, и он остался стоять у плетня и пролаял ещё раз.

Что находил по двору, щенок стаскивал на кошму — щепку, обрывок верёвки, обглоданную корку — и грыз там, придерживая лапой. Раз Ээҗ подняла кошму и вытряхнула из складок всё, что набралось; щепка упала ближе других, и щенок, стоявший рядом, тут же взял её и снёс обратно на войлок. Ээҗ поглядела на него, ничего не сказала, положила кошму на место, расправила и придавила угол ладонью. Позже, когда щенок подрос и, вытянувшись, стал доставать задними лапами до голого пола, она развернула войлок во всю ширь; щенок обошёл ставшее больше место, натоптал в нём ямку по себе и лёг посередине.

* * *

Костыль Темира щенок узнавал по стуку и поднимал голову, стоило тому послышаться за калиткой. На Гиляну смотрел, когда она проходила с ведром или несла птице. За Ээҗ иногда шёл сам — от её рук пахло мукой, рыбой, дымом, и у неё бывало молоко.

Щенок мог спать, когда по двору ходили остальные, мог не поднять головы на хлопнувшую дверь; но стоило Саналу заговорить за углом дома, первым поднималось одно ухо — то, что стояло, — ещё прежде, чем открывались глаза. Потом щенок вскакивал и, когда Санал выходил из-за угла, уже шёл ему навстречу — не всегда бегом, иногда просто подходил и прижимался боком к ноге. Раз Санал задержался за калиткой, разговаривая с соседом; щенок спал на кошме и на чужой голос не поднялся, но на голос Санала поднял голову — и пошёл к калитке, ткнулся носом в нижнюю щель, туда, где был Санал, и стоял так, пока тот не вошёл.

Санал носил воду, задавал курам, выгребал за коровой, и щенок таскался следом, путаясь под ступнями, хватая за штанину. Санал шёл к кадке — щенок совался под ведро; нёс курам мерку — щенок лез в неё носом, и Санал отводил его локтем. «Отойди», — отодвигал его коленом, и через два шага щенок опять был рядом.

Уши у щенка тем временем менялись: одно поднялось раньше другого, и он ходил по двору с одним стоячим ухом и вторым, что валилось набок. Санал брал второе пальцами и ставил торчком; щенок мотал головой, и оно падало обратно, и Санал смеялся.

Вечером Санал часто садился у кошмы, и они возились. Санал прятал пальцы под край войлока и шевелил ими — под кошмой поднимался бугорок; щенок замирал, склонив голову набок, потом кидался на него всем телом, придавливал лапами и грыз войлок, а пальцы уходили дальше, и бугорок вставал в другом месте. Кошма елозила под ним и сбивалась к стене, и Санал выравнивал её ладонью. Щенок ловил руку, валился с ней на спину и держал в зубах, не сжимая, только взрыкивал, когда Санал шевелил пальцами. Потом он валился на бок и лежал с открытой пастью, вывалив язык; бок ходил часто. Санал клал ему ладонь на рёбра и руку снимал не сразу.