Хасар. Первый в сердце

Хасар. Первый в сердце

Глава 1. Пыль

Хасар лежал в тени у порога, вытянувшись во всю длину, морда на лапах. Санал сидел рядом на тёплой доске, привалившись спиной к косяку, и смотрел на муравьёв; когда он шевельнул ногой, одно ухо у пса повернулось к нему, а глаз он так и не открыл.

К концу лета пыль у порога слежалась плотно, вторым слоем земли, и держала на себе всё — куриную лапу, тень плетня, узкую муравьиную дорогу, выбитую до блеска и чуть углублённую по краям, тёмную от бесчисленных лапок. Те, что бежали к сладкому, шли быстро, по двое и по трое, налегке. Те, что возвращались, тащили крупинки больше себя, кренились набок и шли задом, упираясь лапками.

Вечером Ээҗ прибирала со стола, и на пороге осталось несколько хлебных крошек и крупинок сахара — редкой в доме сладости. Муравьи нашли их ещё до темноты, и к утру от каждой крупинки осталась только белая пыль, и они таскали эту пыль по песчинке, сгибаясь под ней, как под камнем.

Одна крупинка лежала у самого края норки — не тронутая, белая, как соль. К ней никто не шёл.

Санал поднёс палец к самой земле, почти касаясь, и ждал. Муравей, бежавший мимо, остановился, повёл усиками, обогнул палец и побежал дальше. Другой, с крупинкой, толкнулся в палец, перевалился через него, не сбавив хода. Санал убрал руку.

— Санал, — позвала Ээҗ из-за угла. — Принеси щепы, печь садится.

— Сейчас, — ответил он, не вставая.

Тот муравей у норки наконец подошёл к белой крупинке. Попробовал с одной стороны, обошёл кругом, попробовал с другой — и потащил. Крупинка была больше него самого, он тянул её задом, упираясь лапками, и она шла на волос за раз.

— Санал, — позвала Ээҗ снова. — Не «сейчас», а сейчас.

— Иду, — сказал Санал и не пошёл.

Он смотрел, как муравей перетаскивает крупинку через кочку, как она скатывается обратно и как он начинает сначала. Между «надо» и «сейчас» у Санала всегда помещался ещё маленький кусок времени, ничей, и он жил в нём, пока мог. Хасар приоткрыл глаз на голос Ээҗ, повёл ухом и снова прикрыл.

Крупинка ушла под порог вместе с муравьём. Санал выдохнул, вытер руки о колени, встал и пошёл за щепой.

* * *

За щепой надо было в дальний угол, к сараю, а по дороге стоял ларь. На верхней доске его, с краю, лежали спички — их клали высоко, чтобы он не достал, и он не доставал, почти. Огонь ему трогать не велели; хотелось только подержать коробок, потрясти, послушать, как внутри пересыпается тесное, и поставить назад так, чтобы никто не узнал. Рядом со спичками, на той же доске, стоял мешок муки.

Санал встал на приступок, потянулся. Пальцы легли на коробок, потащили — коробок пошёл легко. А плечом он уже упирался в мешок и не почувствовал, как тот качнулся. Холстина съехала, мешок повалился набок, горловина ушла вниз — и мука пошла сверху.

Она накрыла его всего разом — по волосам, по лицу, за воротник — и осела на пол широким кругом. Санал стоял в середине белый, с коробком в кулаке, и не двигался. Пыль висела столбом в свете из двери. Дышать было нечем; он открыл рот, и на язык село горькое, с привкусом зерна.

Хасар гавкнул от порога — коротко, резко, отскочив назад. Он гавкнул на белое, что шевелилось. Потом двинулся вперёд, низко, вытянув морду; обнюхал колено, фыркнул, чихнул, отступил, чихнул снова — и полез мордой уже без опаски, пачкая свою тёмную морду белым.

— Стой, — сказал Санал, смеясь. — Стой ты, испачкаешься.

Хасар сунулся мордой ему в грудь, обнюхал, толкнул носом в подбородок; на чёрном носу у пса сидел белый круг, с усов сыпалось; он фыркнул, мотнул головой, так что мука полетела с ушей, и хвост его один раз глухо ударил по полу, подняв облачко муки. Санал засмеялся громче. А потом увидел пол.

Мука лежала по всему полу. Не горсть — столько, что серый пол почти исчез под ней.

Он торопливо поставил коробок на место, будто этим можно было отменить начало, опустился на колени и стал сгребать муку ладонями к середине. Часть уже смешалась с земляной пылью и посерела — такую не собрать. Он сгребал чистую и держал в горсти, не зная, куда деть. Во дворе послышались шаги, и он заторопился, будто, если успеть до того, как войдут, всё обойдётся. Не успел.

Ээҗ вошла первой. Оглядела пол, мешок на боку, белого внука на коленях. Про мешок не сказала ничего. Подошла, взяла его за подбородок, повернула лицо к свету.

— Глаза закрой. Щиплет.

Он закрыл. Она стёрла муку — со лба, со щёк, с бровей — большим пальцем, смоченным о губы.

— Ач минь, — сказала она тихо, себе.

Гиляна вошла второй и встала над мешком.

— Это мука, — сказала она. Не крикнула — сказала так, что лучше бы крикнула. — Это до нового мука, Санал. Ты понимаешь, что это?

— Я не нарочно.

— «Не нарочно». За спичками полез. Тебе спички зачем?

Он молчал: за чем — он и сам не сказал бы. Гиляна шагнула ближе, и голос поднялся.

— Сколько раз про доску говорено. Высоко положено — не для тебя. А ты…

— Гиляна, — сказала Ээҗ негромко.

— Что «Гиляна»? Ты его жалей, а зиму чем жалеть будем? Мукой?

— Мал ещё.

— Мал, а мешок с него ростом.

Ээҗ не ответила, подобрала с пола пустую холстину, встряхнула, сложила. Гиляна стояла над серым кругом и считала его глазами — не сына, а муку, дни до нового помола.

Темир вошёл третьим, со двора, и встал в дверях. Ничего не сказал. Оперся плечом о косяк, посмотрел на пол, на мешок, на жену, на сына. Гилянина рука была уже поднята — не ударить, а показать, куда идёт дело. Темир не перехватил её. Он просто стоял в двери так, что заполнил её всю, и рука опустилась сама.

— Собирает же, — сказал Темир.

И всё. Отодвинулся от косяка, скользнул ладонью по верхнему его краю и ушёл во двор, к своему делу, оставив за собой стук костыля по утоптанной земле; Санал не помнил отца без этого стука и не слышал в нём беды — только отца.

Гиляна постояла, потом забрала у сына горсть чистой муки, ссыпала в мешок, завязала верх.

— Домети. И умойся.

Она вышла. Ээҗ у порога задержалась, положила Саналу руку на макушку, стряхнула муку с волос и вышла следом.

* * *

Печь дожидалась своего. Санал вымел пол, вынес серую муку за порог — её тут же взял ветер и понёс низом вдоль плетня. Умылся из ведра; вода в бадье побелела.

Двор к этому часу разморило: куры разгребали пыль в тени плетня, за сараем сонно вздыхала скотина, и день стоял тот самый, поздний, когда дела делаются медленно, без спешки, и между ними открываются щели, в которые помещается своё.

Пока печь брала своё, он занялся псом. Вытащил из кармана ремешок — старый, кожаный, обрезок узды, тёмный и мягкий от рук, — и тряхнул им. Хасар подобрался. У них была своя игра. Санал не давал ремешок сразу: держал и смотрел псу не в глаза, а поверх. Хасар знал, что будет, и ждал того же, чего и мальчик. Кинул руку — пёс взял ремешок зубами, потянул, упираясь лапами, урча не всерьёз; кожа скрипела. Хасар мотал головой, приседал на задние лапы и откидывался назад всем весом, и по хребту у него ходила мелкая дрожь; из груди шло ровное, довольное ворчание, в котором не было злости. Тянул к себе Санал, тянул к себе Хасар, и не было в этом ни победы, ни проигрыша — было только тянуть, пока весело. Санал отпускал вдруг, Хасар кувыркался назад, вскакивал, приносил ремешок и ронял у ног — ещё. Так у них всегда, и никто их этому не учил.

Санал отобрал ремешок, свернул кольцом — на ладони осталась узкая красная полоса — и сунул в карман. С крыши сарая за игрой следил кот. Когда Хасар кувыркнулся особенно нелепо, кот отвернулся и стал вылизывать лапу, длинно и неторопливо.

Хасар подставил бок. Санал выбрал из шерсти колтун, провёл рукой по спине — под шерстью тепло, живое, ходят рёбра от дыхания. От пса шло тепло, и шёл его запах — сухой пыли, полыни, нагретой шерсти, самого Хасара; Санал узнал бы его и с закрытыми глазами, из десятка собак. Занозу из подушечки передней лапы Хасар дал вынуть: поднял лапу и держал, не дёргая, хотя чужому не позволил бы и коснуться. Санал знал, где у пса что болит, где чесать, где тот не любит, — знал лучше всех в доме; когда Гиляна спрашивала «он ел?», спрашивала у Санала, не заметив, когда это стало так. Когда Санал отпустил лапу, Хасар потянулся мордой и коротко ткнулся носом в его руку — с исподу, во внутреннюю сторону левого запястья, где кожа тонкая, — и опустил голову на лапы.

* * *

— Санал, — позвала Гиляна из дома. — Иди сюда.

Обед Темиру собрали в узелок — хлеб, варёное мясо, лук. Гиляна сунула его Саналу в руки.

— Снеси отцу. Он у воды, сети ладит.

— А Хасара взять?

— Хасар пусть двор стережёт. Прямо иди, не броди.

Узелок был тёплым снизу. У сарая в загоне переступала тёлочка — тонконогая, с белой звёздочкой во лбу и такими длинными тёмными ресницами, что глаза её казались подведёнными. Она подняла морду, поглядела на Санала и снова уткнулась в сено. Хасар поднялся идти следом и стал у калитки, где всегда провожал и заворачивал назад. Санал притворил калитку; в щель было видно, как пёс потоптался, лёг у стены, положил морду на лапы. Одно ухо ещё стояло, повёрнутое вслед уходящим шагам Санала, потом опустилось и оно.

Дорога шла селом — пыльная, в тёмных пятнах пролитой у колодцев воды, между плетнями и глухими, разморёнными зноем дворами. Где-то мычала скотина, где-то постукивали по дереву; пыль лежала мягко и пружинила под босой ногой. На завалинке старик резал ножом по дереву, и стружка вилась ему на колени, светлыми колечками падая в пыль.

— К отцу, что ли? — спросил он, не поднимая головы.

— Обед несу.

— Неси, неси.

Узелок грел живот, и Санал не задерживался: надо было донести, пока тёплый.

За последними дворами село кончилось, пошли бугры и понижения между ними. На буграх трава к концу лета выгорела и стояла седая, в понижениях держалась зеленее; пахло полынью, сухо и остро.

Отец сидел у воды на перевёрнутом ведре, спиной к тропе, и сеть уходила из его колен в руки. Вода к концу лета отошла от берега и стояла низко; по обсохшему краю белели присохшие ракушки, пахло тиной и нагретым илом. Костыль лежал в траве рядом. Темир не обернулся на шаги — знал их, — довязал узел и только тогда сказал:

— Клади вон.

Санал положил узелок на кошму. Отец не ел — доводил ряд. Санал сел рядом, взял край сети, натянул, чтобы отцу было где вязать.

— Держи.

Первый раз он взял неверно, комом. Отец не сказал, что криво, — тронул сыновью руку, развёл пальцы, показал, где держать, и убрал свою.

— Так?

— Так.

Была сеть, был узел, был следующий узел. Ветер тянул с воды, холодил щёку. По воде шли редкие круги там, где кто-то трогал её снизу.

Он развязал узелок, отломил хлеба, дал сыну половину. Хлеб был свой, ещё хранил тепло печи. Ели молча; лук отец разломил пальцами, посолил из тряпицы. Потом свернул сеть, проверил на весу.

— Хасар-то дома? — спросил вдруг.

— У стены лежит. В муке весь.

— В муке, — повторил Темир, и что-то сдвинулось в лице. — Ишь, и ему досталось. Ну иди. Мать одну с печью не оставляй.

Санал встал. Костыль отец при нём брать не стал — сидел, пока сын не отошёл.

* * *

Назад Санал шёл быстрее. Тянуло домой — там, у стены, лежал Хасар, весь ещё в муке, смешной, и у них была своя возня, которой ждал только Санал. Он уже придумал, как покажет псу пустую ладонь, спрячет ремешок за спину и заставит поискать.

Калитка. Двор. У стены было пусто.

Санал остановился. Место лежало на виду — примятая земля, где Хасар вылёживал день. Он поставил бы это ни во что, если бы не миска: к этому часу Хасар обычно уже подходил к ней, а сейчас она стояла нетронутая, с натёкшей по краю водой, что он налил утром.

— Хасар, — позвал он тихо. Обошёл сарай, заглянул за поленницу. — Хасар!

Вышла Гиляна с полотенцем через плечо.

— Чего кричишь?

— Хасара нет.

— Набегается — придёт. Собака не человек.

— Он миску не тронул.

— И что миска. — Она вытерла руки. — Воды принеси, вечер скоро.

— А если не придёт?

— Придёт. Иди за водой.

Она ушла к печи. Санал взял было ведро — и поставил обратно. За водой он не пошёл. Он обошёл двор по местам Хасара: тень под навесом, щель за поленницей, вытоптанный лапами угол у сарая. Везде пусто, и от этой пустоты двор делался больше. Он вернулся к стене, присел. Земля ещё держала ложбинку по собачьему боку и серый волосок на ней. От места шли лапы — четыре пальца, коготь, один отпечаток глубже. Взгляд сам повёл по цепочке — от стены к калитке, за калитку, на дорогу.

На дороге след пошёл вдоль плетней и у колодца растворился в общем — собачьем, коровьем, людском. Дальше дорога была натоптана, суха, тверда; по такой не прочтёшь.

Тогда он пошёл не по следу, а туда, где Хасар пролезает. У крайнего двора слега рассохлась, отошла внизу; в пыли темнела свежая рытвина, продавленная брюхом, на щепе — серый волосок. Есть, здесь. Он читал не глазами одними — присаживался, трогал пальцем: рытвина ещё держала форму брюха, волосок был его, серый, с рыжинкой у корня. Он выпрямлялся, шёл к следующей метке, и шаг делался быстрее. Санал тронул в кармане свёрнутый ремешок, сам не заметив зачем. Дальше, у ямы с помоями, по краю темнела свежая строчка, грязь сдвинута мордой. Есть. За гумном — свежий подкоп, земля сырая с исподу. Есть.

За гумном Хасар всегда забирал влево, к понижению, где по утрам стоит вода. Влево хода не было. Санал проверил снова: от гумна пёс уходил вправо, в бугры, куда без Санала не ходил, — скорым широким шагом, каким идут не гуляя.

И Санал пошёл вправо.

Бугры пошли одинаковые: один поднимался за другим, седой, с полынью по склону, и понижение между ними, и опять подъём. Полынь цеплялась за штаны, оставляла на ткани горькую пыль, и запах её шёл следом, не отставая. Склоны были в норках сусликов, в сухих катышках овечьего помёта, в белёсых плешинах соли; под ногой то пружинила выгоревшая трава, то осыпался сухой суглинок. Санал всё думал, что вон за тем бугром откроется знакомое — тропа, куст, примета; за бугром вставал новый бугор. Село ушло за спину. Он оглянулся раз — крыш не было, только бугор, с которого спустился, и такой же бугор, и не понять, с которого.

Он звал. Сначала громко, потом тише — голос уходил в открытое и не возвращался, будто степь его выпивала. Ни лая в ответ, ни шороха, ни собачьего голоса. Только ветер клонил полынь в одну сторону, всю разом, и отпускал.

Ноги горели, пыль набилась между пальцами и тёрла ступни, во рту пересохло, и горечь полыни делалась от этого гуще. Двор он знал наизусть: тот плетень, тот угол, ту кривую поленницу. Бугры он знал тоже — но от села, сверху и днём, а не снизу, изнутри, один и к вечеру. Отсюда они шли одинаковой чередой, бок за боком, и ни один не держал приметы, за которую взяться. Санал не заметил, где кончилось то, куда он ходил сам, и началось то, куда одному было нельзя.

Со стороны села, издалека, донёсся голос.

— Са-нал!

Ээҗ звала — тем же голосом, чуть надтреснутым, каким звала к печи, за щепой. Ветер нёс его через бугры и с ним — горький запах полыни; и голос, и запах были из дома, из того, что осталось позади.

— Са-нал! — дальше, слабее.

Санал слышал. Он оглянулся назад, где за бугром был голос, был дом, был стол и всё, что как всегда. Потом посмотрел вперёд, где одинаковые бугры уходили за одинаковые бугры и где-то там шёл, не оглядываясь, тот, кого он знал лучше всех в доме. Большой палец сам прошёл по внутренней стороне левого запястья, туда и обратно.

Санал не отозвался.

Он спустился с бугра в понижение и пошёл вперёд — прочь от голоса, в степь.

Глава 2. Вода

Кадка стояла в тени навеса и к утру не прогрелась. Санал провёл по её краю ладонью — дерево было влажное и холодное, и на пальцах осталась мокрая пыль. Воды внутри было на две ладони, не больше. Он опустил кружку, зачерпнул со дна и пил долго, не отрываясь, пока не перехватило дыхание; вода отдавала деревом и стояла во рту тёплой, хотя сама кадка была холодная. На дне, куда кружка не достала, вода лежала чище и темнее; по ней, качнувшись от его движения, прошла и стихла мелкая рябь. Он поставил кружку на край и отошёл.

Место у стены было пустое.

Санал прошёл мимо, не поворачивая туда головы. Он и во двор вышел так, чтобы идти к печи и к матери не тем краем, каким ходил всегда, а в обход, и сам заметил это только на середине двора, и не повернул назад. Дела шли как всегда. Мать топила печь, и от неё несло ровным жаром и запахом сухой полыни. Ээҗ сидела с ведром у стены и чистила вчерашнюю рыбу: чешуя отлетала и липла к её мокрым рукам, поблёскивала на солнце и падала в пыль сухими блёстками. Отец сидел у навеса над сетью, разбирал её на коленях. Двор был полон дела и голосов, и не хватало в нём только одного — и от этого весь он казался чуть больше обычного, как комната, из которой вынесли стол.

— Принеси воды, — сказала мать, не оборачиваясь.

— Сейчас.

Он взял вёдра и коромысло. Пустые вёдра были лёгкие, коромысло без них съезжало и било по плечу на каждом шаге. Тропа к воде шла низом, между сухих кочек, обходила солончаковую плешь, где земля белела и хрустела под босой ногой, и приводила к ильменю. Вода стояла тихая, тёплая по краю и прохладнее глубже; у берега держался камыш, серый, поломанный ветром, стоял стеной, в которой было темно и сыро. От воды тянуло прохладой и тиной, и слышно было, как она чуть плещет о берег, набегая и отходя. Санал зашёл по кромке в мокрый ил, и ил уходил под ступнёй — сверху холодный и мягкий, глубже плотный, — и держал ногу, и между пальцами выдавливалась тёплая муть; когда он переступал, ил чмокал и нехотя отпускал ступню. Вода у ног стояла тёплая поверху и холодная у дна, и, пока он не двигался, к ступням подходили мелкие мальки, трогали их и прыскали прочь.

Санал знал у этой воды каждый звук. В камыше возилась и пересвистывала невидимая птица; у берега что-то плеснуло — рыба или лягушка, — и круги пошли, дошли до стеблей и сгладились; сухие метёлки тёрлись друг о друга с шорохом, похожим на далёкий шёпот. Со стороны села через воду доносился лай — редкий, дневной, ленивый, — и Санал, набирая, разбирал в нём голоса поодиночке, как разбирал в пыли следы: у рыжей соседской лай был короткий, будто она лаяла нехотя; у той, что через два двора, — заливистый, с подвыванием на конце; у дальнего двора держали двух, и они подавали голос сразу, наперебой. Он знал их все. Того голоса, который он ждал, — низкого, с рыком на конце, — среди них не было ни разу.

Там, где берег был вытоптан и вода у самой кромки мутнела от поднятого ила, Хасар заходил по брюхо и стоял, остужая лапы, и пил, роняя с морды капли, и муть от него расходилась по воде широким пятном. Сейчас берег был ровный, вода чистая до дна, ил лежал не тронутый, и по нему видно было каждый камешек и каждую былинку.

Санал прошёл вдоль кромки, где земля была мягкой и держала на себе всё, что по ней ступало. Он искал глазами собачий след — широкую переднюю лапу, косой отпечаток, — тот, что оставлял здесь Хасар каждый день и что Санал знал, как свою руку. По илу стояли птичьи крестики да тянулся сзади его собственный след; собачьего следа не было. За ночь вода подобралась выше и сгладила кромку.

Санал постоял над этим местом дольше, чем нужно было, чтобы набрать воды. Потом присел, опустил ведро набок и повёл им по воде; вода вошла разом, ведро потянуло вниз и потяжелело в руке, и он выправил его, чтобы не зачерпнуть со дна ила. Поверхность, разбитая ведром, качнулась, свела и снова развела отражённый камыш. Второе он набрал так же, встал, поддел коромыслом дужки — плечо приняло груз и осело под ним — и понёс.

Он вылил вёдра в кадку. Со дна поднялась муть и, покружившись, стала оседать. Он пошёл опять. Полные, вёдра держали коромысло ровно, но у самой калитки одно качнулось, вода плеснула ему на ногу и на пыль и легла тёмным пятном. Оно сразу начало светлеть с краёв и скоро исчезло. На обратном пути плечо под коромыслом заныло; он переложил его на другую сторону, и заныло с той. Мокрый край ведра тёр по бедру, и от ходьбы с грузом ноги ставились тяжелее и шире. Он шёл, чуть отклонясь назад под тяжестью, и мерил дорогу не шагами, а плечом — по тому, как оно ныло и просило переменить сторону, и по тому, сколько ещё оставалось терпеть до кадки. Он донёс, вылил и снова пошёл к воде — постоять над той кромкой, послушать камыш и дальний лай, а потом набрать и принести, будто без этого нельзя было обойтись. Пятна пролитой воды тянулись за ним от кадки к калитке, одно за другим, и высыхали не в том порядке, в каком легли.

Кадка встала полной до края. Санал принёс ещё вёдра, поднял одно над кадкой, чтобы вылить, — и увидел, что лить некуда. Вода качнулась и пошла через край, по тёмному дереву вниз, в пыль; тонкая струйка добежала до земли и стала промывать в ней бороздку. Он опустил ведро и поставил на землю.

— Полно же, — сказала мать, выходя из дома и глядя на мокрый бок кадки. — Через край льёшь, воду переводишь. Иди к отцу помоги.

* * *

Отец сидел, наклонившись низко, и сеть уходила из его колен в руки. Костыль лежал в траве рядом. Санал сел рядом на корточки. Пальцы у Темира двигались медленно и верно: находили в ячее прореху, заводили в неё бечёвку, обносили вокруг и затягивали узел, и узел ложился ровно, не хуже старой вязки. Он не торопился и не сбивался.

— Помочь? — спросил Санал.

— Держи, — сказал Темир и подал ему край сети.

Санал натянул. Первый раз взял комом, и ячея под пальцами сбилась в складку; отец не сказал, что криво, — тронул сыновью руку, развёл ему пальцы, поставил их так, чтобы сеть легла ровно и держала натяг, и убрал свою руку. Санал взял так. Сеть под его пальцами перестала морщить и пошла гладко. Он держал, а отец вязал; руки у Санала затекли от одного положения, но он не менял его и не разжимал — вся ровность держалась на том, как он взял. От сети пахло рыбой и смолой, и запах оставался на руках. Ветер тянул со двора, нёс пыль и сухую траву; они работали и молчали. Солнце перешло навес, тень сдвинулась, и они передвинулись за ней, не сговариваясь.

За плетнём коротко, лениво тявкнула собака. Санал вскинул голову на звук раньше, чем успел подумать, — и сеть в его руке поехала, ячея снова легла складкой. Отец поправил её сам, не поднимая глаз, и подождал, пока сын возьмёт заново. Санал взял.

— Не он, — сказал он.

Темир ничего не ответил и стал вязать дальше.

* * *

К полудню мать послала его на другой конец села — отнести соседке пустой горшок, что брали у неё третьего дня. Санал взял горшок под мышку и пошёл.

Село лежало в полуденном зное, разморённое и тихое. Тени от плетней были короткие и горячие, пыль под ногами — мягкая, глубокая, сухая; она набивалась между пальцами и не холодила, а грела. У одного двора баба выплеснула из ведра помои, и вода потемнила пыль и тут же ушла в неё, оставив только тёмное пятно, над которым закружились мухи. У другого стучал по дереву топор — ровно, нечасто, с оттяжкой, и между ударами было слышно, как падает отколотое. За плетнями переступала и вздыхала скотина, тянуло тёплым духом навоза, дыма и подсыхающего кизяка. Санал шёл серединой дороги, и пыль поднималась за ним и садилась на голые ноги, на руки, на бок горшка. У колодца стояли брошенные вёдра, и пролитая через край вода темнила вокруг сруба круг сырой земли — единственное тёмное и прохладное место на всей белой от зноя улице. Где-то заскрипел и стих колодезный ворот. В тени под навесом лежали, вывалив языки, две собаки и не подняли головы на его шаги; курица, распластавшись, купалась в пыли у плетня, и пыль вставала над ней облачком и оседала обратно.

У того двора, где держали злую собаку, он привычно перешёл на другую сторону. Собака спала в тени у плетня — рыжая, положив морду на лапы, и бок её ровно ходил во сне. Хасар во сне клал лапу на нос. Санал прошёл мимо, и рыжая не подняла головы, только повела ухом на его шаги и опять затихла.

Он отдал соседке горшок и пошёл назад. Идти обратно было жарче: солнце встало прямо над головой, тень укоротилась до самых ног, и пыль под ступнёй жгла, так что он держался кромки дороги, где она была плотнее и прохладнее. Всю дорогу он слушал дворы — двор за двором, один за другим; в каждом было своё, живое, привычное, и ни в одном не было того, что он искал.

* * *

Днём он сидел у печи и разбирал полынь. Мать велела наломать её мелко, на растопку, и он ломал: брал сухой стебель обеими руками, переламывал через большой палец, потом ещё и ещё, и стебель распадался на короткие куски с сухим треском. Полынь пахла горько и остро, и от печного жара запах делался гуще, садился на пальцы и в горло, и, сколько потом руки ни три, держался. Стебли попадались разные: молодые ломались чисто, с одного нажима, а старые, одревесневшие у корня, гнулись и не поддавались — их приходилось перекручивать, и они рвались вдоль, оставляя на ладони серые волокна.