Миссия волонтёров

Нет, тётку хороним. Вчера поминали. Вот! Вспомнил, брат рыдал и даже вино не лезло ему в глотку. Я как мог утешал его и он просил меня пить и за него тоже, за помин души его незабвенной матушки. Фу, Слава Богу, вспомнил! Причина уважительная, значит я себя что? Уважаю!

Воды бы мне, не могу, так высох, как морёный дуб в солёной воде. Всего то надо дёрнуть за верёвку, для того открыть набитые песком глаза...

Ой! Я не один сплю. Кто эта роскошная леди? М-м, как она пахнет! Весной пахнет, вспомнил: сезон сейчас - весна! Я с ней что... Не помню. Даже это не помню. Во дурак, что ж я так нажрался то? Такие воспоминания не сохранились! Кто эта прекрасная как эротичный сон юноши незнакомка? Святой Патрик! Это моя молодая жена! Я ведь снова женат и счастливо женат, я влюблён, моя ...э-э-э... О! Амелинда! Приехала, а когда? Не помню. Лекарь говорил, для мозга пить вредно. Для печени тоже. Пить...Пить!!!

Я должен был встретить её c подарком, с улыбкой, а не вот так, просыпаясь рядом, как будто она – случайная девица из таверны. Стыд-то какой! Моя Амелинда, моя весна, моя радость, а я… я даже не помню, как она оказалась в моей постели. Неужели я был настолько пьян, что не узнал ее? Или она приехала раньше, чем я ожидал, и застала меня врасплох? Настолько пьяным, что я её забыл?

Надо срочно что-то придумать, пока она не проснулась. Притвориться спящим? Нет, это будет выглядеть смешно. Сказать, что я просто очень устал после похорон? Тоже не очень убедительно, учитывая, что я, кажется, не просто устал, а нажрался до беспамятства, тем более похорон пока не было, или всё таки были?

Может, она сама все поймет? Увидит мое страдальческое лицо, почувствует запах перегара и пожалеет меня? Нет, Амелинда не из тех, кто жалеет. Она скорее рассердится, и будет права. Я ведь обещал ей, что больше не буду пить. Обещал, что буду беречь себя, ради нее, ради нашего будущего. А теперь что?

Ладно, Хессел, соберись. Ты Его Светлость, ты не какой-то там пьяница портовый грузчик. Ты должен найти выход из этой ситуации. Первым делом – вода. Много воды. Потом снова вода, много ледяной воды – умыться, привести себя в порядок. И только потом – разговор с Амелиндой.

Но что я ей скажу? "Прости, дорогая, я так напился, что не помню, как ты оказалась в моей постели"? Это звучит как оскорбление.

А может, она сама все объяснит? Может, она приехала, увидела меня в таком состоянии и решила позаботиться обо мне? Это тоже похоже на нее, она не только строгая, но ещё добрая, и заботливая.

Моя голова раскалывается, как будто по ней проехалась телега с камнями. Язык прилип к нёбу, во рту сухо и отвратно. Мне нужно встать, но я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить Амелинду. Она так мирно спит, такая тихая, такая нежная. Я не хочу, чтобы она видела меня с похмелья.

Я должен вспомнить. Должен вспомнить каждую деталь вчерашнего дня. Поминки, брат, вино… А потом что? Как я оказался здесь? Как Амелинда оказалась здесь?

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове мелькают обрывки воспоминаний: смех, чьи-то голоса. Я вижу себя, поднимающего тост за покойную тётушку, потом еще один, и еще… Гунда плюхается своей толстой жопой на колени, тоже поит меня... А потом все как в тумане.

Я чувствую, как Амелинда шевелится рядом. Притворяюсь спящим. Мое глупое сердце замирает. Она просыпается. А- а-а! Что я ей скажу? Что я сделаю?

Я открываю глаза и вижу, как она смотрит на меня. В ее глазах нет ни гнева, ни упрека. Только усталая нежность и легкая улыбка.

"Доброе утро, медвежка", – говорит она. – "Ты так крепко спал, сладко храпел, что я не стала тебя будить, просто примостилась рядом".

Я чувствую, как краска заливает мое лицо. Я всегда краснею от солнца, вина и стыда. Она все знает. Она все видела. И она кажется не злится?

"Амелинда", – говорю я, мой голос звучит сухо и хрипло. – "Я… я так рад тебя видеть. Прости меня, я… я не помню, как ты оказалась здесь".

Она негромко смеется. "Не волнуйся, мой дорогой. Я приехала вчера вечером, когда ты действительно уже спал. Твой брат сказал, что ты очень устал после поминок и выпил немного лишнего".

Я чувствую огромное облегчение. Она понимает.

"Я так виноват. Я обещал тебе, что больше не буду пить".

Она гладит меня по щеке. "Я знаю, мой блондинчик. Но иногда бывают такие дни, когда можно немного выпить. Главное, что ты здесь, со мной".

Я обнимаю ее крепко-крепко. Дышу в сторону, но кажется задыхаюсь от вони сам. Жена меня терпит даже таким вонючим козлом. Я так счастлив, что она у меня есть.

"Мне нужно воды", – говорю я. – "И умыться. А потом я расскажу тебе все, что помню".

Она улыбается. "А я пока приготовлю тебе специальный завтрак. И не волнуйся, я не буду тебя ругать. Просто обещай мне, что больше не будешь пить так много". Я торжественно, но немного шутовски обещаю. Секунда. Понимаю, что не нарушу обещание никогда. Всё - ради любви! Всё ради моей Прекрасной Дамы сердца! Слово данное себе - железное слово.

"Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, аминь!"

Последняя из сестёр моей матери нашла свой вечный покой в нашем родовом склепе.

Мы, мужчины рода Мартина, с глубокой скорбью несли на руках гроб с телом моей тётки по матери Её последний приют – каменный саркофаг, украшенный символом их троих: яблони, рябины и вишни, чьи ветви сплелись в единое целое. Этот знак был их общим желанием, и он же украшает все три саркофага. Мы почтили память наших матерей и леди Маргарет – женщины одинокой, но безмерно преданной нашей семье,тихой христианской молитвой. Возложена тяжёлая каменная плита. Мы вернулись к жизни, на свет Божий, оставив их в вечном покое.

Как же хорошо быть живым и любимым на этой земле! Благодарю тебя, Господи, за этот дар — краткую жизнь и душу бессмертную! Благодарю жену свою за чудодейственные снадобья — маленькие круглые белые и чёрные талбетки, отменный бульон, рассольчик капустный.

У меня совершенно не болит голова, нет никаких других признаков обильного вчерашнего возлияния. На свежую голову мы с роднёй идём знакомиться с завещанием покойной в присутствии государственного поверенного и епископа. Тётка была очень религиозна, епископат надеется получить жирный кусок пирога.

Гвардия брата, его свита и его прислуга оставлена за воротами резиденции, он учтиво согласился с пожеланием Линды. Действительно, на улице тепло, солнечно. Полянка на берегу зелёная. Чего полы топтать? В зале, где накануне я поминал память дражайшей родственницы до беспамятства, всё чисто, убрано. На столах стоит только вода в кувшинах, кубки. Рассаживаемся по статусу. Некоторые жадно пьют. Брат с удивлением глядит на меня. Я свеж как огурчик. Не знаю, что это такое "Огурчик", но слово слушается вправду свежо.

Какая умница у меня жена! С помощью мастерицы Идалии она пошила себе великолепное гербовое платье: на лазурном поле бархатного подола котарди сидят два золотых леопарда из парчи, они настолько объёмные, что при ходьбе кажется, будто бегут перед ней. Лазоревый шлейф, что струится по её следам, из китайского шёлка, семь золотых лилий, что украшают его, символизируют семь земель нашей Фрисландии. К синим глазам жены и золотисто - русым волосам пристали оба цвета парадного костюма. Корона герцогини, которую Амелинда сегодня впервые водрузила поверх жемчужной сетки с косами, придаёт ей ещё более величественный вид.

Я прекрасно заметил, как уважительно, даже с некоторым страхом и трепетом её приветствовали мои гвардейцы и воины брата, а также он сам и вся моя родня с той стороны. Перед ней расступались мгновенно, не смея взглянуть в глаза. А уж если что она кому говорила, обращаясь с просьбой, то кидались выполнять со всех ног. Мне приятно. Надеюсь, Линда понимает, что все почести ей воздаются как супруге уважаемого правителя.

Так уж сложилось, я женат на женщине с самой нижней ступени иерархии аристократов. Думал, что у неё будут проблемы с вхождением в высшее общество. Но нет. Мой авторитет и её способности открыли жене путь к истинной сущности власти любого правителя — умению подчинять. Мы красивая пара, красиво сидим на троне в ожидании оглашения завещания. Тётушка при жизни слыла прижимистой особой, экономила и копила, так что, надеюсь, и мне что-либо перепадёт, казна истощена госзакупками продовольствия по высоким ценам.

"...единственным наследником всего принадлежащего мне недвижимого имущества, а именно: вдовьей доли в виде сорока семи гуф земли и двух деревень - Прибрежная и Морская, а также денежной суммы в сорок две тысячи серебряных талеров, назначаю родного племянника моего, герцога Фрисландского рода Мартина, именем Хессел."

Что??? С чего бы? Вот это дела! Обделила родного сына, дочь, маленьких внуков? Вон как все всполошились!

"...Имея перед ним долг чести, чувствуя вину неизмеримую, которую покрывает тайна исповеди, чаю прощения греха моего только таким образом. Святой нашей матери церкви оставляю тысячу серебра на помин моей души."

Епископа чуть удар не хватил, лицо и шея стали под цвет сутаны. Традиционно знатные дамы оставляют церкви треть имущества. "Облом ему", — шепчет мне склонившись герцогиня.

Бездельник и шалопай мой кузен явно не собирался никогда отдавать свой долг за выкуп. Ведь это не мои личные деньги. У меня таких доходов с личных земель не было никогда. Мать его своим решением вернула в государственную казну огромную сумму. Земля её вдовьей доли была вдоль морского берега, и на ней располагаются две нищенских деревушки, живущих только продажей рыбы. Сейчас я знаю потенциал этого куска суши: тут будет государственная солеварня. Я помню: "У вашего моря золотое дно, герцог!"

"...Отдавая всё в руки герцога нашего, чаю высокого покровительства для моей семьи и потомков, да не будет над ними опалы...", — верно ведь рассчитала! Долг этот за ним возбуждал во мне чувства отнюдь не братские. Каждый раз, как видел его высокомерную, так похожую на меня рожу, хотелось свернуть её набок. В мыслях я часто казнил его за государственную измену и конфисковывал имущество.

Мать есть мать. Она из могилы о своём дитя позаботится. Светлая память благородной леди Джеральдине.

Виконта Германа всего крутит, он сидит рядом, наискосок, кулаки непроизвольно сжимаются, желваки ходят под кожей лица. Да. Удар для него сильный. Теперь я понимаю, что тётка скорее всего требовала, чтобы он вернул долг. Он не хотел. И наследство матери бы получил, всё равно не отдал. Она прекрасно это понимала. Своей последней волей заставила его помимо воли. Фактически это сейчас происходит. На его жену жалко смотреть.Неужто дела у них настолько плохи? Не может обедневший виконт содержать столь многочисленную гвардию. Зачем он вообще их сюда приволок? Даже похороны матери превратил в демонстрацию статуса и силы, которых не имеет.

Поверенный уже перечисляет длинный список домашней утвари и мелких сумм для вознаграждения преданных слуг старой леди. До этого была обрадована дочь, ей достались все драгоценности матери. А сыну? Родному сыну, вовсе ничего? Так то он виконтство унаследовал, но это от отца. От матери поверенный передаёт ему в руки конверт, запечатанный печатями так, что за сургучом и пергамента не видно. Герман хочет вскрыть, но крупный шрифт снаружи гласит: прочесть в одиночестве. Ох уж эти мне семейные тайны! У нас с Линдой никогда не будет тайн друг от друга.

Она внимательно слушала и смотрела на всех, точнее, на главных действующих лиц. Поскольку на оглашение завещания богатых людей всегда набивается уйма народу. Традиция. Чтение закончено. Я делаю знак. Люди расходятся по делам, уходит глубоко разочарованный епископ. Мы остаёмся сидеть.

Враз отяжелев, поднимается брат, мне даже жалко этого болвана. Ведь мать наказала его сейчас прилюдно. Можно сказать, выпорола за всё, что заслуживает. Лишение прямого наследника наследства — это не просто нотариальный акт. Это расплата за весь его прежний образ жизни. Это последний урок матери, последняя попытка заставить сына задуматься. Я мало знал леди Джеральдину. Видимо, умная была женщина. Что ж она сына достойно не воспитала? Хотя сыновей воспитывают отцы. Он точно в отца пошёл.

- Супруг мой, — вдруг слышу от Линды, — нам надо поговорить по-семейному, в узком кругу.

- У нас нет времени и желания задерживаться. Наши люди ждут нас. Пора возвращаться.

- Подождут. Виконт, виконтесса, это важнейший для вашей судьбы разговор, — настаивает Линда.

- Пройдем в кабинет, поговорим. Мы не чужие люди, чтобы вот так, с тяжёлым сердцем разъезжаться, — приглашаю я. Подаю руку супруге брата. Совсем молодая, лет шестнадцати. Женился он после войны, детей пока нет. У его сестры двое.

На первом этаже у меня парадный кабинет для малых приёмов. Не по каждому же случаю в тронный зал переться, так и трон можно замусолить. Мы расположились по привычке, как за обеденным столом, так и за кабинетным. Германа просто трясёт от злости, а жена ничего, держится, хотя наверное сейчас сердце кровью обливается по неполученным деньгам. Благородная леди из дома де Вриз.

- Думаю, лучше всего будет сейчас сказать правду, как на исповеди, господин виконт. Не держите зла на мать, просто объясните нам, почему она так поступила? — задаёт правильный вопрос Линда. С чего она решила, что Герман ответит? Я его знаю как очень скользкого типа.

К моему удивлению, он начинает говорить. Голос его звучит глухо, словно нехотя, но постепенно набирает силу. Обида и злоба душат его. Они ищут выход. Он с трудом подбирает выражения:

- Мы более близкие родственники, чем мне бы хотелось, Хессел Мартина. В этом пакете, что завещала мне леди Джеральдина, скорее всего, подтверждение моих слов, письма, документы.

- Не тяни, Герман.

- У нас с тобой один отец, Хессел. Твой. Мы единокровные братья.

- Как такое может быть? — с негодованием восклицаю я. — Ты хочешь сказать, что мой отец обрюхатил твою матушку? Замужнюю благородную леди Джеральдину?

Обе женщины с каким-то хищным интересом слушают наш странный диалог.

- Нет. Моя родная мать — младшая леди Маргарет. Я приемный сын её старшей сестры. Она была замужем на тот момент, когда тайно родила гостившая у нее незамужняя сестра. Виконт, мой якобы отец, как всегда, где-то несколько месяцев болтался, но, вернувшись, естественно, был рад появлению наследника. Я незаконнорождённый. Мне вообще ни от кого ничего не полагается. Я не виконт.

Его жена тихо ахнула и тихо заплакала.

Он тяжело замолчал. Мы все молчали, осмысляя его признание.

- Когда Вы узнали это, Герман?- прямо таки с сочувствием спросила моя жёнушка.

- Мать... Нет, леди Джеральдина созналась мне перед смертью. Потом я получил подтверждение от исповедника, когда напрямую его спросил.

Я не понимал, что сказать, что сделать, к чему это может привести. Взглядом попросил помощи у жены. Женщины в таких делах чуют истину сердцем. Она поняла меня.

- Герман, это не Ваш грех. Не Ваша вина. Думаю, мы оставим всё как есть. Родная кровь — не вода. Двоюродный ли, или единокровный, путёвый, беспутный — всё равно брат. Этого не изменить. Так я говорю, муж мой?

Я подтвердил: «Да. Выносить сор из дворца мы не будем. Честь рода превыше личной неприязни. Я ведь неприятен тебе, Герман?»

- Скажите правду, родственник. Час истины настал, - сказала, внимательно глядя ему в глаза, Амелинда.

Вот его корёжило! Словно кто-то выжимал лицо и даже тело, как тряпку, могучими руками. Он закрывал, затыкал рот кулаками, сгибался, тряс головой, наконец сполз с кресла к моим ногам.

- Не могу, не могу молчать и жить с таким грехом на душе! - воскликнул Герман. - Жжёт, жжёт внутри совесть! Пусть лучше смерть! Жену пощадите! Она вовсе ни о чём не ведает!

Жена его с жалобным изумлением смотрела на нас всех, заплаканные, испуганные глаза, заломленные, почти детские руки... Бедная девочка только узнала, что она замужем за бастардом, а теперь он хочет признаться в чём-то более страшном!

- Продолжайте, мы пощадим её, даю слово.

- Сегодня утром в храме должно было стоять три гроба. Ещё твой и твоего сына. Так-то, «брат»!

Я онемел. Окаменел. Волосы зашевелились под короной. Так застывший и слушал покаяние этого выродка нашего рода.

- Во время поминальной тризны должны были напасть разбойники-викинги, якобы с моря. Их роль исполнили бы мои переодетые гвардейцы, точнее, половина. Вторая половина делала бы вид, что защищалась и защищали тебя и наследника престола. В этот момент вас должны были убить. Рядом с тобой никого не было, кроме нескольких преданных безоружных слуг и фаворитки. Следующий по закону бесспорный наследник трона Фрисландии — я. Я даже должен был быть ранен. Всё.

Ему словно полегчало, Герман безвольной куклой осел на пол.

- Нет. Не всё. План идеальный. Основан он на моей доверчивости и ротозействе гвардии. Что же помешало?

- Бог не попустил. Всё пошло не так. Старшина гвардейцев с чего-то решил, что викинги нападут в самом деле. Видимо с ума сошёл, или передумал участвовать. Якобы его долг защищать женщин семьи и отдать последние почести старшей леди рода. Они всем составом ушли в храм! Я посылал приказы — приступить к перевороту. Бесполезно. Мой последний посыльный не вернулся. Зато вернулись во дворец твои гвардейцы, которых ты тупо оставил в почётном карауле у гроба. Потом добавились незнакомые мне воины очень сурового вида. Все мои стражи, находящиеся в ключевых местах, просто исчезли! Потом Её Светлость пришла на поминки...И тут такое началось...Неважно. Потом все почему то тихо - мирно разошлись и крепко спали до утра. Я тоже.

- Кто тебе докладывал, что происходит? Насколько я помню, ты всё время был рядом и поил меня.

Мне тяжело давалось каждое моё слово. Противно с ним говорить. Более всего на свете я ненавижу предательство. Иудин грех.

- Твой слуга, лакей из вновь пришедших. Ты же всех повыгонял. Вот я своего человека и пристроил.

Меня сейчас стошнит, Линда простым пожатием гладкой прохладной руки успокаивает мою кровь, готовую вскипеть. Надо дослушать. Принять решение. Выполнить. Голова нестерпимо болит. Я снимаю большую парадную корону. Вдруг неожиданно для себя нахлобучиваю на склонённую предо мной голову.

- На. Примерь, если так рвался. Ты думаешь, её так легко и красиво носить? Если ты не накормишь голодных, то её снесут вместе с головой. Только сначала ты увидишь, как растерзают твоих детей и жену. Если ты дашь слабину, как я, придёт такой, как ты, и предаст родную кровь. Если не заплатишь армии и гвардии, тебя сместят и посадят угодного им. Если придёт враг, тебе надо быть на войне и победить. Она тяжёлая, эта корона, Герман, брат мой единокоровный. Она не для каждой головы. А для безголовой шеи слишком велика.

Моя рука тянется к мечу сама по себе. Герман нарушил «Салическую правду», закон под страхом смертной казни запрещает поднимать вассалу руку на своего сюзерена. Вести против него войну. Предавать. Измена карается смертной казнью, конфискацией всего имущества семьи, вплоть до вдовьей доли. Как правитель, как верховный судья, я имею право на немедленную казнь. Быть палачом мне доводилось на войне. Он сам напросился, дал мне повод. Словно прочёл мои мысли. Стоит на коленях. Раскачивается. Закрыл глаза. Ждёт. Свистяще - металлический звук медленно вынимаего из ножен лезвия меча. Его жена забилась в угол и смотрит оттуда дикими глазами. И вдруг...

- Пощади его, Хессел, муж мой. Прошу, пощади! - зачем она вмешалась? Зачем говорит таким нежным просящим тоном? Зачем протягивает в мольбе руки? Я уже не так твёрд в своём решении.

- С чего бы мне его щадить, герцогиня?

- Повинную голову меч не сечёт.

- Закон на моей стороне! Он должен быть казнён!

- Разве ты не видишь? Он и так убит. Уничтожен. Прежнего человека больше нет. А за одного битого двух небитых дают. Мы ещё извлечём из него много пользы, увидишь. Не проливай родную кровь. Не бери его же грех на свою душу. Пощади, он брат твой — единственный. Он Каин. Не ты.

Какая глубокая мудрость в простых словах. «Повинную голову... двух небитых...»

- Целуй туфли твоей госпожи, Герман. Ты помилован. Как извлечь из твоей пустой головы и гнилой души выгоду, моя жена придумает. Даже не сомневаюсь. Она у меня большая выдумщица.

Глава 3.

Амелинда.

- Вольф! - выглянул за дверь Хессел. - Сопроводи нашего дорогого родственника до кареты. Ноги его не держат, он ослабел от горя. Потом придёшь, потолковать надо.

Появился мрачный глава гвардейцев, зыркнул на меня быстрым, недоверчивым взглядом и поволок этот мешок дерьма на выход. Следом, утирая ручьём бегущие слёзы, семенила его несчастная жена. В контексте похорон и лишения наследства, действо смотрелось логично. Мало ли о чём перетёрли братья.

Ваша светлость! Извините, что в такой день, но моё дело не терпит отлагатель...с.т.в... — с явным усилием заставила себя договорить, появившись в незакрытой двери, фаворитка-гусочка. Она увидела меня. Я преспокойно сидела в кресле и подпиливала ноготь. Вчера сломался. Всё некогда было довести себя до совершенства. Дела, дела...

- Дорогая супруга, позволь представить тебе нашу официальную фаворитку, госпожу Ридигунду.

- Какая высокая честь для меня, Ваша Светлость, но мы уже знакомы, - пытается изобразить изящный книксен наша фаворитка. Приседая, она оттопыривает вверх гузку, ну гусыня гусыней! Что он в ней нашёл? То, что ему по должности иметь вот Это положено, я у Виолетты выяснила. Нашла договор через Хьюгенна, внимательно прочла. Я даже параллель провела - секретарша при шефе. Но почему именно она?

- Так какое у Вас, госпожа Ридигунда, ко мне дело? - абсолютно не переживая о моём присутствии, интересуется муж.

Он проходит и садится рядом со мной в своё кресло. Приём по личным вопросам родственников, фавориток, гвардейцев - обычное же дело. Но я вижу, он еле держится. Удар от измены брата был неожиданным и сильным. Я пощажу мужа сегодня. Если фаворитка и сомневалась: покинуть, не покинуть кормное местечко, то, увидев меня во всём блеске великолепия власти, выбрала жизнь.

- Я нижайше прошу отставки с должности, - и молчит. Глазки долу, вуалька трепещет от дыхания, залипая в ноздри.

- Причина? - с каким-то странным, извращённым любопытством спрашивает Хессел, слишком внимательно присматриваясь к её пухлому лицу, на котором видны только круглые, светло-голубые глаза. Головной убор вдовы и белая вуаль скрывают всё остальное. Она медленно-демонстративно их снимает.

Вот ведь, гадёбина! Сейчас торговаться будет. За каждый волосок и царапину. Я продолжаю яростно точить когти. Слегка пахнет палёным. Пилочки после перехода cтали - просто улёт! С алмазным напылением. Чуточку укрупнилась пыль, но точит, просто класс!

- Не пострадали ли ещё какие-либо части тела? - на полном серьёзе спрашивает герцог.

Я ошарашенно смотрю, как эта... заготовка для фуагра начинает поднимать юбку котарди. Я в ответ поднимаю бровь. Она смотрит на мою реакцию, так, на всякий случай. Вчера я очнулась прижатая к полу четырьмя воинами. Помнит. Опустила юбку.

- Там... ничего значительного, Ваша Светлость, нижайше прошу компенсацию и отставку.

- Кто же нанёс Вам значительный ущерб на лице и незначительный - гм, там? Вот с того человека я вычту Вам компенсацию, многоуважаемая госпожа Ридигунда. - Да он издевается, но над кем?

- Я не могу так служить, и-и-и-и-и, - неожиданно тоненько начинает скулить фаворитка, - Ваша С-с-в-ве-т-лость, д-десять лет верой и п-п-правдой, всем с-с-существом, всю м-м-мо-лодость от-от-от-дала...- снова начинает заикаться бедняжка. Десять лет - серьёзный срок. Неужто Хессел такой постоянный мужчина?

Так, стоп, эдак она до досрочного выхода на хорошую пенсию договорится! Хессел не выносит женских слёз, они ему как нож по сердцу, он согласится на любую глупость, лишь бы не видеть, как женщина плачет. Она, естественно, знает это и пользуется любым доступным ей оружием.

- Так, прекратить истерику, госпожа пока что официальная фаворитка! Вы прекрасно знаете, что я наказала Вас за неисполнение служебных обязанностей, и ещё посмели прийти жаловаться? Лучше не злите меня! Оденьте свой колпак и прикройте рот, дамочка!

Дамочка исполняет команду в буквальном смысле, из-под вуали торчат наглые глазки и круглый кнопочкой носик, он прилично распух, а щёчки... Это сделала я. Борозды будут заживать долго и болезненно. Как бы шрамов не осталось.

Хессел тоже впечатлён.

- Ваша Светлость, как можно было? Что это? Вы — благородная дама и до такого... А какие служебные обязанности Гунда не исполнила? Ей не положено самой навязываться, а я, как женился, услугами её не пользуюсь. В чём её вина?

- Простите, я тоже не поняла, тихо-мирно составляла вам компанию, разделяла Ваше горе в отсутствии супруги. И вдруг такое отношение, я не заслужила! Я всей душой и телом всецело предана нашему суверену!

- В договоре сказано: «...с целью заботы о здоровье правителя назначается на должность» ну и так далее. Где тут уточнение? Об отдельных частях организма? Речь идёт обо всем здоровье, всего тела! И как Вы, госпожа Ригиднунда, заботились о здоровье своего нанимателя вчера?