Демоны Олимпа: Мой дорогой безумец

— Да знаю я, — бросает она безэмоциональным голосом и поворачивается, чтобы идти дальше.

Я делаю шаг следом, чувствуя нервное напряжение: — И это всё? Извинение принято? Бог знает, сколько раз за всю жизнь я извинялся перед кем-либо, можно по пальцам пересчитать. Думаю, я заслужил нечто большее, чем это сухое «знаю». Это была случайность, ты же понимаешь, а ты раздула из мухи слона.

Она резко останавливается и разворачивается ко мне.

— Ты издеваешься?! — взрывается она. — Ты лезешь куда не просят, устраиваешь потасовку, бьёшь меня так, что у меня до сих пор челюсть ноет, и надеешься отделаться дешёвыми извинениями?! Ты думаешь, мир крутится вокруг тебя, Вилков? Все вы одинаковые — идёте по головам, крушите всё вокруг, а потом списываете всё на плохой день или случайное недоразумение!

Она тыкает пальцем себе в висок, глаза мечут искры: — Тебе кажется, что эта твоя наглая самоуверенность чертовски очаровательна. И все вокруг прощают тебе выходки только потому, что у тебя смазливая мордашка! — она презрительно оглядывает меня с ног до головы. — Так вот, засунь своё обаяние куда подальше. На меня твоя улыбка не действует, потому что главное правило моей жизни — держать руки при себе. А для тебя это, судя по всему, невыполнимая задача!

Её слова бьют сильнее любого удара на ринге — вовсе не потому, что она неправа. Чёрт возьми, она абсолютно права, и я понятия не имею, как на это реагировать. Я не могу просто отшутиться, улыбнуться или обаять её привычным способом, потому что впервые в жизни зашёл в тупик. Эта девушка сломана изнутри чем-то чужим, и починить её привычными методами — силой, деньгами или заботой — не получится. Или… всё-таки получится?

— А если я не хочу играть по твоим правилам? — спрашиваю я тихо.

Она ошарашено смотрит на меня: — Чего?

— Ты слышала. — Я делаю шаг вперед. — Мои руки способны не только драться, Оля. Они умеют делать так, чтобы девушке было хорошо. Поверь, я и сам не против расслабиться.

Её щеки мгновенно заливает яркий румянец, а в глазах вспыхивает ярость.

— Да ты невыносим!

— Серьёзно? А мне показалось, только что ты назвала меня симпатичным. — Я облизываю губы, понимая, что влип по уши. Эта девчонка — лучшее, что со мной случалось за последнее время. — Признайся, я тебе небезразличен.

— Чушь собачья! Ненавижу таких самовлюблённых индюков, как ты!

— Да неужели? А почему тогда у тебя дыхание сбилось, и щёки горят? Могла ведь уйти сразу, но села в машину. Значит, подсознательно тебя тянет ко мне, как магнитом.

— Брехня! — бросает она, но в её голосе уже нет прежней уверенности, а на лбу залегла складка сомнения. Она боится признаться самой себе.

Мы в метре друг от друга, и она всё ещё не бежит. Смотрит на меня исподлобья злобным, колющим взглядом, но я-то вижу: вся эта боль в её глазах направлена не на меня. Кто-то другой ранил её раньше, но я сделаю всё, чтобы вытеснить этот образ из её памяти.

Не раздумывая больше ни секунды, я сокращаю расстояние и накрываю её губы своими. Она цепенеет на мгновение, но её губы поддаются, становясь мягкими. Она не вонзает в меня нож — и это почему-то кажется лучшим доказательством моей победы.

Поцелуй нежный, но в то же время страстный, под стать нам обоим. Кончик её холодного носа касается моей щеки, пока я жадно выпиваю тепло её губ. Они горячие, податливые, и когда я едва касаюсь языком её губ, она отвечает на поцелуй с неожиданной яростью, втягивая меня в этот стихийный поединок. Чёрт возьми, да!

Это настоящая борьба двух упрямых стихий. Поцелуй, перерастающий в противостояние. Это я умею лучше всего. Чувствуя её сбившееся дыхание и яростный отпор, я кладу руки ей на поясницу, прижимая к себе всем телом…

Она резко отстраняется, упираясь ладонями мне в грудь, и со всего маха вгоняет колено мне между ног — прямо в цель!

— Ох… — стону я, сгибаясь пополам и судорожно хватая ртом воздух, пока резкая боль пронзает всё тело. Земля уходит из-под ног, и я оседаю на влажный асфальт, зажмурившись. До чего же унизительно! Лежать вот так в грязи перед девчонкой. Я поднимаю голову и вижу её опухшие, ярко-красные губы и торжествующую ухмылку.

— Правило номер один, дорогой, — она грациозно убирает нож в сумочку. — Руки держи при себе.

***

На следующее утро я иду по коридору главного корпуса академии «Олимп», изо всех сил стараясь не показывать, что последние два часа провёл с пакетом льда на самом больном месте. Мужское эго пострадало не меньше, чем физическая оболочка. Я выигрывал жестокие драки, лихо управлял спортивной тачкой, но умудрился проиграть девчонке по имени Оля. Позор. И самое обидное — тот поцелуй был просто великолепным. Настолько потрясающим, что ради него стоило потерпеть удар ниже пояса.

— Привет, Сергей, — Алла настигает меня у шкафчиков. — Видела твою тачку вчера возле академии. Жаль, что полиция всё испортила, мы могли бы отлично провести время после.

Я перевожу на неё взгляд.

— Да уж, не повезло.

Я открываю дверцу шкафчика, а Алла тем временем кокетливо кладёт ладонь мне на грудь.

Я устало вздыхаю.

— В следующий раз обязательно придумаем план понадёжнее, — воркует она.

Эта девчонка принципиально не понимала намёков. Открыв рот, чтобы окончательно поставить точку в наших несуществующих отношениях, я замечаю за её плечом Максима, который как раз достаёт из ячейки чёрный конверт. Ага, кажется, у Демонов академии «Олимп» снова намечаются тайные дела. Не хватало ещё, чтобы Алла в это ввязалась.

— Обязательно что-нибудь придумаем, — отмахиваюсь я, захлопывая дверцу. — Извини, спешу на пару к Алле Михайловне, она за опоздание голову оторвёт.

Её глаза сияют от восторга: — Обязательно спишемся! — бросает она мне в спину, проводя ногтем по груди.

Дождавшись, пока она скроется за поворотом, я заглядываю в шкафчик. На полке лежит аккуратный пластиковый пакет со льдом, а сверху — записка, выведенная аккуратным почерком: «Надеюсь, в следующий раз ты лучше запомнишь первое правило». Ага, значит, игра продолжается?

Я оглядываю коридор в поисках Оли, но её нигде нет. Прихватив пакет со льдом и записку, я направляюсь в аудиторию. Она сидит за второй партой, демонстративно уставившись в учебник и делая вид, что меня не существует. Классический игнор. Но я-то знаю, что она чувствует моё присутствие каждой клеточкой кожи — слишком уж прямо держит спину. Эта девушка прочно засела у меня в голове.

Я бесшумно опускаюсь за соседний стол, кладу пакет со льдом перед собой и отрываю кусочек. Наклонившись к её уху, громко хрущу ледышкой. Её плечи мгновенно напрягаются.

— Вилков! — раздается над ухом строгий голос Аллы Михайловны, отвлекшейся от интерактивной доски. — Что это за фокусы на уроке литературы? Напоминаю, употреблять пищу и напитки в аудитории строго запрещено.

— Простите, Алла Михайловна, — виновато улыбаюсь я, демонстрируя пакет. — Это не еда. Вчера получил спортивную травму, приходится охлаждать ушибленное место.

Преподавательница строго сужает глаза: — Чтобы пакет лежал молча и не привлекал внимания.

— Слушаюсь, Алла Михайловна.

Сегодня пятница, а значит, половину пары Алла Михайловна будет увлечённо расписывать на доске символику произведений. Когда гаснет свет, и аудитория погружается в полумрак под монотонный бубнёж учительницы, я опираюсь локтем на край парты и шепчу прямо ей в ухо: — Спорим, ты всё ещё думаешь о том, как мой язык касался твоих губ? Вчера ты выглядела куда менее неприступной, Оля.

Её ручка замирает на бумаге, а пальцы с белыми костяшками сжимают пластик.

— Ты можешь сколько угодно строить из себя ледяную королеву, но я-то знаю правду, — продолжаю я, подбираясь ближе и легко проводя пальцем по её шее. — Понравилось? Подожди, я покажу тебе кое-что поинтереснее.

Реакция молниеносная. В следующую секунду она вскакивает с места, выхватывая с парты тот самый пакет со льдом.

— Свиридова, ты что себе позволяешь?! — изумлённо восклицает Алла Михайловна.

Но поздно: Оля срывает застёжку и выливает всю талую ледяную воду мне прямо на голову.

— Чёрт! — рявкаю я, подпрыгивая от неожиданности, пока ледяные струйки стекают по лицу и за воротник рубашки. Внутри закипает азарт. Недолго думая, я запускаю руку в мокрые волосы, хватаю оставшийся в пакете крупный кусок льда и, поддев пальцем воротник её блузки, закидываю ледяную глыбу прямо ей за спину.

Оля шумно ахает и шарахается в сторону, едва не опрокинув парту.

— Офигеть! — кто-то на задних рядах громко присвистывает. Аудитория мгновенно взрывается хохотом и возбуждённым шёпотом.

Алла Михайловна багровеет лицом: — Вилков! Свиридова! Немедленно прекратите этот балаган!

Я указываю на мокрую рубашку и заявляю: — Вы же видели, она первая начала! Вылила на меня ведро воды!

Оля разворачивается к преподавательнице, судорожно пытаясь вытряхнуть лёд из-за пазухи, и гневно выпаливает: — Он первый полез! Он распускает руки!

— Слушать ничего не хочу! — учительница явно близка к сердечному приступу. — Вон из аудитории! Оба! Живо к директору!

Я поднимаюсь со стула, чувствуя, как по спине стекает ледяная вода, но на губах сама собой расплывается довольная улыбка. Пусть нас выгнали с пары. Пусть директор Алексей Владимирович устроит нам знатную выволочку. Главное одно: если Оля Свиридова думает, что подобными выходками заставит меня отстать от неё… Она глубоко заблуждается. Эта девчонка просто ещё не знает, с кем связалась.

Глава 10

Оля

Знаете, что самое коварное в жизни без прикосновений? К этой пустоте слишком быстро привыкаешь. Ведь это просто… отсутствие чего-то. Мне не потребовалось много времени, чтобы напрочь забыть, каково это — ощущать чьё-то тепло. И почему вокруг него вообще было столько шума. В какой-то момент я и вовсе перестала чувствовать, будто лишаюсь чего-то важного. Это было действительно удобное состояние. Очень комфортное и безопасное.

А потом этот чертов Сергей Вилков меня, видите ли, взял и поцеловал!

Красная как рак, едва ли не пыша паром от неконтролируемой ярости, я пулей вылетаю из кабинета Аллы Михайловны Розановой. В бюстгальтере застряли ледяные крошки, а по талии уже ползут неприятные, обжигающие холодом струйки растаявшего льда. Не выдержав, я прямо на ходу выдергиваю край блузки из юбки и с глухим стуком вытряхиваю оставшиеся кубики льда прямо на паркет. Два ледяных квадратика с легким звоном катятся по полу и упираются аккуратно в носки тяжелых черных кожаных ботинок.

— Доволен?! — рявкаю я, сжимая кулаки и снизу вверх метая молнии в Вилкова.

Он тем временем неспешно выправляет край собственной рубашки из брюк. Я волей-неволей выхватываю взглядом его рельефный, как с картинки, пресс. Господи милосердный, да за какие грехи мне всё это?! Этот парень — просто ходячее наказание!

— Теперь мы оба по уши в неприятностях, благодаря тебе! — добавляю я, чувствуя, как от злости пылают уши.

Сергей опускает рубашку, и его голубые глаза сужаются, впиваясь в меня упорным, недобрым взглядом: — Между прочим, ты сама всё это начала, когда прошлым вечером возомнила себя хирургом и попыталась лишить меня мужского достоинства!

— А ты начал всё первым, когда… — Я вовремя осеклась, едва не подавившись этим треклятым словом. Поцеловал. Когда ты, идиота кусок, без спросу бессовестно снес всю мою многомесячную оборону и сломал мою идеальную выдержку! Голос срывается, и я выдавливаю сквозь сжатые зубы: — Ты прекрасно сам знаешь, что ты сделал!

На его красивом лице тут же расплывается наглая, самодовольная ухмылка: — Зато я точно знаю, что тебе понравилось.

Я лишь скриплю зубами и ускоряю шаг по коридору. Нам только не хватало устроить еще один громкий скандал прямо перед дверями кабинета Аллы Михайловны, чтобы окончательно вылететь из академии «Олимп». Но Вилков, разумеется, плетется следом. Как банный лист! Настоящий назойливый тип: невероятно красивый, с точеным подбородком, идеальными кубиками пресса — и совершенно невыносимый.

— Спойлер, Вилков! — бросаю я через плечо, не сбавляя хода. — Если девушка заезжает парню коленом между ног, это обычно означает, что от его поцелуев она мягко говоря не в восторге!

— Или, — легко нагоняет он меня, ровняя шаг и нагло влезая в мое личное пространство, — это значит, что она настолько потеряла голову, что просто запаниковала и испугалась! Ты же до смерти боишься, что кто-то раскусит твои ледяные доспехи и увидит, что на самом деле ты никакая не снежная королева.

Я резко торможу, разворачиваюсь и натыкаюсь взглядом на дверь подсобки. Дергаю ручку — не заперто. Не думая ни о чем, кроме дикого страха вылететь из академии за очередную выходку, я вцепляюсь мертвой хваткой в лямку рюкзака Сергея и бескомпромиссно втаскиваю этого мажора внутрь.

В подсобке царит полумрак, густо пахнет бытовой химией и оглушительной тишиной. И я мгновенно мысленно даю себе пощечину за этот импульсивный порыв. Добровольно запереть себя в четырех стенах с наглым, избалованным и абсолютно неуправляемым типом? Ну браво, Оля! Просто премия за самое «умное» решение года!

Сергей снисходительно опирается ладонью о стеллаж и сверху вниз смотрит на меня с ленивой смешинкой: — Надо же, Свиридова. Захотела уединиться?

— Ага, мечтала с самого утра, — процеживаю я и незаметно достаю из сумочки свой складной перочинный ножик. Металл щелкает. — Прямо жаждала.

Он замечает холодный блеск лезвия в полутьме, но даже бровью не ведет. Лишь ещё сильнее ухмыляется: — Если ты думаешь, что эта твоя маска опасной девчонки меня отпугнет, то у меня для тебя плохие новости, милочка.

— А если ты думаешь, что твой наигранный образ местного плохого парня меня впечатляет, то новости есть и у меня, — я меряю его самым уничтожающим взглядом, на который только способна. — Поверь, Вилков, я видела парней и посуровее тебя. Наш Терновник такими наглецами пруд пруди, я твои штучки насквозь вижу.

Он наклоняется совсем близко к моему уху и с бархатным приторным шепотом произносит: — Так перевоспитаешь меня, Оленька? Я весь в твоем распоряжении. Можешь не торопиться.

Я свирепо хмурюсь, хотя сердце отчаянно колотится где-то в горле: — Почему ты просто не можешь отвалить от меня?

Его взгляд медленно соскальзывает на мои губы, на секунду задерживается там, а затем Сергей неохотно пожимает плечами: — Не знаю. Но не могу.

— Не хочешь, — выдыхаю я, чувствуя, как от его близости перехватывает дыхание и кружится голова.

— И это тоже, — легко соглашается он с улыбкой рокового искусителя.

— А ты заставь себя! — Ноздри гневно раздуваются, но наглец только ещё больше получает удовольствие от моего пламени. — Другие девчонки из «Олимпа», может, и сходят с ума по твоей физиономии, но со мной этот номер не пройдет! То, что было между нами вчера — это глупое недоразумение! Понял? Никаких двойных смыслов. Ты мне не нравишься!

Сергей чуть наклоняет голову, внимательно рассматривая меня своими невыносимо синими глазами: — Нравлюсь. Ещё как.

Я от изумления даже рот открываю: — Ты глухой? Или тебя в детстве слишком часто роняли? Я держу нож у твоего паха!

— Я просто наблюдательный, — спокойно парирует он, разглядывая мою шею и ключицы. — Я вижу, как у тебя на шее колотится пульс. Словно птичка в клетке. Зрачки расширены, и ты постоянно косишься на мои губы. Так что нож ты, конечно, держишь уверенно, а вот сердце твое выдает совсем другое.

Он подается вперед, останавливаясь буквально в миллиметре от моих губ. Затылком я уже вжимаюсь в деревянную полку стеллажа — бежать некуда. Его волосы ещё влажные, на белой рубашке темнеют мокрые пятна, а от легкого дыхания кожу обдает теплом.

— Ты же сама сгораешь от этого, Оля, — шепчет он.

И ведь самое ужасное… он прав.

Конечно, он прав! Но этот мажор ничего не понимает и вряд ли когда-нибудь поймет. Дело ведь не в нем — ну, или не совсем в нем. Дело в паршивом осознании того, что мне вообще нельзя ни с кем быть. Это нечто запретное, прекрасное и абсолютно недосягаемое для меня. Я ведь до четырех утра не могла заснуть, снова и снова прокручивая в голове тот поцелуй, заново переживая ощущение, каково это — чувствовать другого человека. Его губы, его дыхание, эту безумную, сладостную требующую волну. Желание быть нужной.

Разумеется, я чертовски этого хочу!

Но вместо этого я сжимаю зубы и выдавливаю из себя всю накопившуюся горечь: — Даже если бы я искала себе парня, Вилков, ты был бы самым последним в этом списке.

Он насмешливо выгибает бровь: — А кто сказал, что речь идет про «встречаться»? Я, например, вообще не по этой части.

От его слов внутри все сжимается. Впрочем, этого и следовало ожидать. Поцелуй Вилкова, вероятно, будет кормить мою фантазию следующие полгода, и, хотя моё тело на него реагирует с предательской яркостью, я заставляю себя проглотить это вспыхнувшее дикое желание.

— Между нами ничего нет и никогда не будет, — твердо произношу я то, что он должен усвоить. И то, что я сама должна запомнить раз и навсегда. — Так что в свои игры играй с кем-то другим. Меня вычеркивай.

Я юрко ныряю под его рукой, резко отталкиваю его и пулей выскакиваю обратно в коридор. Я знаю, что сбежать от Вилкова и всех проблем, которые он за собой тащит, будет непросто. Но на его лице, когда я уходила, застыло самое настоящее разочарование. Вряд ли этот избалованный мажор привык получать отказы.

А вот для меня это тянущее чувство под ложечкой — от мысли, что такого поцелуя в моей жизни больше никогда не будет — увы, давно стало привычным.

***

— Слава Демонам «Олимпа»! — гремит над трибунами многоголосый хор. — Демоны, вперед! — скандируют болельщики, пока девчонки из группы поддержки с азартом трясут пышными золотисто-черными помпонами.

На паркете вовсю идет игра: вспотевшие баскетболисты носятся от щита к щиту, а их кроссовки с оглушительным визгом липнут к полированному полу. Парень в ростовом костюме Демона — талисмана академии — ритмично подбрасывает вверх свой игрушечный трезубец, подзадоривая трибуны.

В моем родном Терновнике единственным «командным духом» была бутылка дешёвой газировки или кое-чего посуровее, которую пацаны распивали за вагончиком учительской. Если на площадке не играл твой брат или парень, никто бы в жизни не приперся орать на трибуны. В «Олимпе» все иначе. Здесь гордость за свою академию вбита едва ли не на генетическом уровне.

Я стараюсь не ерзать на жестком сиденье, но от этой шумной, разношерстной толпы у меня внутри все сжимается от тревоги. В окружении такого количества людей мне всегда становится неуютно. Слишком много чужих рук, плеч, резких движений. Я не могу контролировать ситуацию.

Хотя, когда я остаюсь одна, легче не становится. Никита — мой отчим — всегда предпочитал подлавливать меня именно без свидетелей. В двенадцать лет, когда мама уходила в ночную смену. В тринадцать, когда школьные автобусы перестали ходить на нашу улицу, и мне приходилось ежедневно ездить с ним в одной машине. В четырнадцать, когда умерла бабушка, и мама уехала на пару дней оформлять документы. Мои редкие минуты наедине с отчимом превращались в самый настоящий кошмар. Его «наказания» всегда были жестокими, но именно наедине происходило самое страшное: сломанные кости, синяки от ремня и ожоги, которые не заживали неделями.

Да, жизнь с отчимом научила меня до смерти бояться тихих, уединенных уголков. А одна-единственная ночь с Сергеем Вилковым заставила опасаться даже вот таких шумных, людных мест.

Таисия слегка нагибается через Анну и весело спрашивает: — Девочки, у Максима после матча намечается небольшая тусовка в новом доме. Поедете?

У Анны от удивления взлетают брови: — А его отец тоже там будет?

— Ну-у, — Тая задумчиво хмурится, — думаю, да. Он после всех осенних событий стал чаще бывать дома. Но он вполне нормальный мужик, так что без паники!

Анна восторженно кивает: — Я за! Оля, ты как?

Я смотрю на нее с недоумением. У «олимпийских» деток есть эта странная привычка — спокойно звать незнакомых людей в чужие дома.

Я уже собираюсь придумывать отговорку, но Тая тут же подхватывает: — У него там невероятно круто! Бассейн с подогревом, джакузи, внизу огромная игровая зона. Ну пожалуйста, поедем вместе! — Она умоляюще складывает ладошки перед грудью и смотрит на меня своими большими голубыми глазами.

Я лишь тяжело вздыхаю. Отказать Таисии Тулеевой — это примерно, как пнуть маленького пушистого щенка. — Ладно, уговорила. Поехали.

Анна тут же подпрыгивает с места: — Отлично! Бежим за купальниками, я переоденусь и потащу нас на машине!

— Ой, подожди, — начинаю я, но она уже вихрем несется вниз по ступеням трибуны.

Я торопливо пробираюсь следом за ней, минуя ряд, где расположилась вся наша мужская компания. Тимур, Максим, Костя Демин, Илья Костин — они всегда держатся вместе. Но прямо на выходе мне преграждают дорогу чьи-то длинные ноги.

Ну конечно. Кто бы сомневался.

Вилков вальяжно развалился на скамье, занимая собой место троих. Он снизу вверх смотрит на меня с той самой дерзкой ухмылкой, от которой кулаки чешутся сами собой.

— Двинься, — цежу я сквозь зубы.

— Скажи «пожалуйста», — вальяжно тянет он, — и я, так и быть, пропущу.

— Вилков, я не шучу. Сгинь с дороги!

— С чего бы это? — Его глаза медленно скользят по моей фигуре. — Мне, может, вид нравится.

— Слушай, Вилков, — вмешивается Тимур Тулеев, толкая его в плечо. — Тебе-то вид, может, и нравится, а вот остальным она обзор перекрывает. Дай девчонке пройти.

— Вот видишь? — огрызаюсь я. — Ты даже своих друзей достал.

Сергей неторопливо поднимается на ноги, оказываясь со мной практически вплотную. Наклоняется к самому уху и тихо, с опасной бархатной хрипотцой произносит: — Не волнуйся, Свиридова. Я свое «пожалуйста» из тебя все равно выбью.

От его теплого дыхания по коже пробегает сумасшедшая дрожь. Не выдержав, я со всей силы толкаю его обеими руками в грудь. Сергей не ожидает такой прыти, спотыкается и неловко валится прямо на сидящих сзади парней.

— Вилков, ты совсем с дуба рухнул?! — рявкает Илья Костин, спихивая его с себя.

Пока парни наперебой возмущаются, я пользуюсь шумихой и быстро сбегаю вниз по лестнице, догоняя Анну в холле.

— Ты что-то хотела сказать перед тем, как мы потерялись? — спрашивает она.

— Ах да, — переводя дыхание, я всё ещё взвинченная стычкой с Вилковым. — У меня нет с собой купальника.

Анна белозубо улыбается: — Не парься, Оля! Я тебя выручу.

Как выяснилось чуть позже… «выручила» она меня весьма специфически.

То есть купальник-то она мне дала. Но это было открытое бикини сочного изумрудного цвета, которое скорее символизировало наличие одежды, чем реально что-то прикрывало.

— Я в этом не пойду, — категорично заявляю я, глядя на себя в огромное зеркало в раздевалке при бассейне в доме Максима. — Я выросла у реки и плаваю лучше любого матроса, но столько голой кожи я на себе ещё в жизни не видела!

— Да ты что, это же огонь! — Анна завязывает тесемочки своего купальника на бёдрах. — Ты выглядишь просто потрясающе!

— Спасибо, но у меня нет цели выглядеть «потрясающе», — буркаю я, нервно поправляя верх, чтобы случайно не устроить стриптиз при первом же взмахе руками.

Дело было вовсе не в комплексах из-за фигуры. С этим у меня всё нормально: худая, подтянутая, где надо — кругленькая. Дело было в шрамах.

В Терновнике у меня всегда были наготове легенды. Обожглась о сковородку, упала с велосипеда, неудачно прыгнула с обрыва в реку. В мелких дозах это работало. Но вывалить всю эту «коллекцию» разом перед местными элитными девчонками? Да у них же сразу возникнут вопросы! У Анны кожа — гладкая, ровная, сияющая, как с картинки журнала. Все девчонки из «Олимпа» такие — ухоженные, чистенькие, идеальные. Глядя на них, иногда даже злость берет.