Демоны Олимпа: Мой дорогой безумец

Не желая того сама, я невольно наблюдал за этой парочкой. Меня заворожило то, как свободно и непрерывно они касались друг друга: случайные прикосновения рук, легкие касания пальцев, обмен кусочками еды из тарелок. В какой-то момент, нагнувшись под стол за упавшей вилкой, я случайно заметила, как ладонь Максима медленно скользнула по бедру Таисии, поднимаясь под край её юбки.

Выпрямившись, я резко отвернулась, надеясь, что никто не заметил вспыхнувшего на моих щеках румянца. Я не ханжа — далеко нет. Чёрт возьми, я выросла на реке, мы с пацанами в Терновнике с детства плавали без комплексов. Но этот неторопливый, намеренный и интимный жест прямо посреди переполненной студенческой столовой заставил что-то внутри меня сжаться в тугой узел.

Мой взгляд автоматически перетек на пару столиков в стороне, где сидел знакомый светловолосый парень. Сергей расположился в компании таких же шумных и дерзких парней. В это мгновение наши глаза пересеклись. Его взгляд был абсолютно холодным, отстранённым — он скользнул по мне так, будто перед ним было пустое место. Меня волновало только одно: видит ли он мой румянец? Понимает ли, как пылает всё моё лицо?

Но Сергей не подал вид. Он спокойно отвернулся обратно к друзьям. Мне хотелось убедить себя, что я тут же забыла о нём, но это было враньём. Даже сквозь монотонный гул столовой я продолжала следить за ним — за его руками, за каждым быстрым движением. Он постоянно жестикулировал: сжимал пальцы в кулаки, расправлял их, действовал легко и раскованно. Руки, которые способны ломать. Руки, которые могут причинить боль.

Моя кожа зудела от одного вида этой его опасной свободы. Он был диким, спонтанным, необузданным.

Полной противоположностью всему, из чего состою я.

— Оль, ну так ты с нами в пятницу вечером? — окликнула меня Анна, возвращая к реальности.

— В смысле… куда? — я приподняла бровь, надеясь, что никто не заметил моей задумчивости. Или её причину. Быстрый взгляд на Таю подтвердил: та слишком увлеклась Максимом, чтобы обращать внимание на окружающих.

— Парни снова собирают свои «автовыставки», — пояснила Анна, изобразив пальцами кавычки. — Честно, не понимаю, почему они это так называют.

— Потому что, — вставила Лилия, хотя я даже не подозревала, что она слушает, — это обычные пацанские понты на тачках. Кто круче вдавит педаль в пол. Ярмарка тщеславия, короче.

И этим развлекается золотая молодёжь? Я почувствовала одновременно и любопытство, и полное равнодушие.

— Э-э-э.… — я нерешительно постучала вилкой по краю подноса. — Мне бы вообще-то надо за учебу сесть. Я сильно отстаю.

И это ещё мягко сказано. Первокурсники вроде Адамовых уже сейчас щелкают задачи, которые в моей старой школе пошли бы только через год. Скорость обучения здесь просто сбивала с ног.

— Да ладно тебе! — начала упрашивать Анна. — Ты же сама говорила, что приехала сюда за новыми впечатлениями?

Я прикусила изнанку щеки:

— Ну… в том числе.

— Вот это оно и есть! — Она обвела взглядом остальных, ища поддержки. — Побег из общежития после отбоя, вылазка за пределы академии, лёгкий элемент нелегальщины… Это же классический посвящение в студенты «Олимпа»!

Звучало это всё не слишком-то заманчиво. Если честно, один в один напоминало глупости, которыми откровенно маялись парни у меня в Терновнике. Но моя новая соседка смотрела на меня с такой надеждой, что отвечать отказом на её искреннее желание подружиться казалось просто некрасивым.

В конце концов, насколько плохо всё может пройти?

***

Густой, въедливый запах жжёной резины и оглушительный визг шин встретили нас ещё на подходе к эстакаде. Внизу, на полосе объездной трассы, несколько машин перекрыли движение в обе стороны, выстроившись полукругом и освещая площадку мощными лучами фар. В воздух ударил резкий химический запах — едкая свежая краска. На противоположной стороне дороги какой-то парень в чёрном худи с капюшоном торопливо расписывал баллончиком бетонную опору моста.

— И вот так, значит, отдыхает элита по пятницам? — я перегнулась через перила, разглядывая происходящее внизу.

Справа от меня стояла Анна, слева — Карина. Таисия и ещё пара ребят из столовой о чём-то оживленно переговаривались неподалёку. Здесь хватало и других подростков, но по их виду нельзя было сказать, что они из «Олимпа». Скорее, эти ребята напоминали моих знакомых из Терновника. Впервые в жизни я почувствовала себя странно расщеплённой между двумя мирами, хотя ни один из них на самом деле не был моим.

— Уверена, часть народа сейчас зависает на хате у Лизы, — отстранённо проговорила Анна, жуя жвачку. — В «Олимпе» вообще всё как-то наперекосяк пошло после осеннего бала.

— В смысле? — мне пришлось практически кричать, потому что один из водителей внизу распахнул багажник, где стояла монструозная акустическая система. Тяжёлый басовитый рэп заставил вибрировать внутренности.

— На танцах устроили жесткую взбучку, — пояснила Карина. — Вскрылось, что наш закрытый клуб, который вроде как официально закрыли за косяки, снова функционирует. Администрация выпала в осадок, потому что их выставили полными дураками. Теперь преподы и комендант Андрей Дмитриевич шмонают все вечеринки.

— Думаете, сюда полиция не приедет? — спросила я, наблюдая, как в центр сформированного из машин круга выезжают два автомобиля.

Анна беспечно пожала плечами:

— Да тут в основном пацаны из Заречья и с дальних районов. Всё подпольно, на радары руководства не попадает.

— А вы-то как про это место узнали?

Она просто кивнула в сторону круга. Там стояла знакомая «бэха четвёрка» с агрессивным обвесом. Водитель высунулся из окна, что-то эмоционально жестикулируя руками. У меня внутри всё мгновенно сжалось — где-то на дне живота, подступив колом к самому горлу.

— Раньше мы постоянно ходили на бои Серёги, но после его последних сотрясений он решил сменить хобби, — сказала Карина. — Бои были… мягко говоря, не самым безопасным занятием. — Они с Анной обменялись многозначительными взглядами. — Так что теперь мы просто его поддерживаем.

Они говорили о нём с такой теплотой. Словно о родном человеке, о котором искренне переживают и которого хотят уберечь от бед. Это не укладывалось у меня в голове. В академии Вилков почти не пересекался с их компанией — у него были свои друзья, свой стол в столовой, свои интересы. Что вообще их объединяло?

Внизу золотистая шевелюра снова скрылась в салоне «Бэхи», и до нас долетел глухой, рычащий рев прокачанного мотора.

Анна азартно ухмыльнулась:

— Что ни говори про Серёгу, а устраивать безумный треш он умеет лучше всех!

«Потому что он безумец», — мысленно отозвалась я, не в силах оторвать взгляда от иссиня-черного немецкого кузова. Машина блестела в свете фар, словно полированный сапфир. Сверху мне отлично видны были строгие линии тюнинга. Атмосфера в толпе мгновенно накалилась: зрители сгрудились плотнее к краю или высыпали на эстакаду. Кто-то зажег упаковку фальшфейеров, затянув воздух ярким дымом и снопом искр.

Задние фонари на машине Сергея вспыхнули ало-красным, рев мотора слился с оглушительным визгом сожженной резины, и через мгновение автомобиль сорвался с места. Он начал закручивать машинный дрифт на бешеной скорости, описывая опасные дуги в считанных сантиметрах от стоящих людей.

Я понятия не имела, как называется этот трюк, но точно знала одно: у этого парня отсутствует инстинкт самосохранения. Но ладно он — толпа вокруг вела себя не менее безумно. Людей ничуть не пугало, что многотонная машина с каждым новым кругом пролетала всё ближе. Сквозь боковое стекло я видела, как его пальцы мёртвой хваткой вцепились в руль, контролируя каждый миллиметр заноса. Моё сердце колотилось где-то в горле от ужаса предчувствия катастрофы, а пальцы до белизны костяшек сжали металлические перила моста.

И в тот момент, когда мне показалось, что он окончательно потерял контроль и машина вот-вот влетит в толпу, Сергей идеально выровнял корпус, щелкнул передачей и с ревом улетел по прямой в темноту трассы.

После него остался лишь едкий сизый дым жженой резины и моё ушедшее в пятки сердце.

— Чёрт возьми! — визгнула Анна. — Это было просто дико! Правда?!

Я не смогла выдавить из себя ни слова, но мысленно согласилась: да, это было не просто дико, это было конченое безумие. Абсолютный, неконтролируемый хаос. Я невольно прислушивалась, ожидая услышать из темноты звук страшного удара — доказательство того, что расплата за глупость его всё-таки настигла.

Но вместо звука аварии над эстакадой, перекрывая музыку и крики, раздался отчетливый, ни с чем не сравнимый вой полицейской сирены.

— Мать твою… — пробормотала Анна.

— Мусора! Облава!

Толпа внизу в мгновение ока превратилась в бурлящий улей.

— Бежим! — смеясь и тяжело дыша, крикнула Анна. — К машине, живо!

Я кинулась за девчонками, толком не соображая, где именно мы оставили свою «Ауди». На мосту мы ещё были в относительной безопасности, но в следующий миг снизу на насыпь хлынул паникующий поток людей. Вокруг поднялся невообразимый гвалт, машины с визгом разъезжались во все стороны, а в ушах набатом молотило собственное сердце. Я меньше всего на свете хотела попасть в отделение за просмотр нелегальных гонок.

Я изо всех сил старалась удержать из виду яркие рыжие волосы Анны. Вот она юркнула в дыру в дырявом рабицевом заборе. Я рванула за ней, но толпа резко плотнее сомкнулась вокруг. Чужие тела начали давить, толкать, зажимая со всех сторон. Чужие руки касались моих плеч, одежды.

«Ты пустое место… Ты ничто…»

Я замерла на месте. Тело мгновенно одеревенело, а легкие словно сжал стальной обруч.

— Оля! Ну же, давай руку! — прокричала Анна из-за забора, протягивая мне руку.

Я тупо уставилась на её ладонь, не в силах шевельнуться. Кровь с шумом пульсировала в ушах.

— Оля!

Я качнула головой и сделала шаг назад — и тут же наскочила спиной на кого-то из парней.

— Смотри, куда прешь! — Я резко развернулась и увидела, как в мою сторону тянутся мужские ладони.

Древний инстинкт сработал мгновенно: ожидая удара, я в ужасе вжала голову в плечи и отшатнулась.

Вырвавшись из затора, я побежала вслепую — подальше от этих рук, чужих тел и давящей массы. Я бежала, пока сине-красные проблесковые маячки не вытеснили меня с проезжей части. Мне нужно было срочно найти укрытие, чтобы просто глотнуть воздуха.

В конце концов я забилась за массивную вывеску возле старой кирпичной церкви. Забившись в щель между стеной и густым колючим кустарником, я опустила голову на колени, судорожно и жадно хватая ртом воздух.

Чёрт. Нашла же время для панической атаки.

Я лишь отстранённо слышала, как мимо медленно проехала патрульная машина, отбрасывая синие блики на фасад здания. Мне потребовалось добрых десять минут, чтобы просто вернуть контроль над дыханием и унять дикую дрожь в пальцах.

Всё в порядке, — повторяла я себе как заклинание. — Тебя никто не тронул. Не успел.

Чувство облегчения от этой мысли было старым, привычным знакомым.

А вот липкое, мерзкое чувство разочарования в самой себе — новым.

Когда полицейские огни окончательно растворились за поворотом, меня накрыла тяжелая, свинцовая усталость, которая всегда приходит вслед за приступом паники. Но я ещё какое-то время просто сидела на корточках. Сидела до тех пор, пока моросивший дождь не превратился в мелкую капель, промочившую мои волосы и куртку.

Тяжело вздохнув, я поднялась, отряхнула ладони от земли и огляделась.

Я понятия не имела, где нахожусь. Вытащив телефон, я отыскала в контактах номер Анны. Но стоило мне занести палец над кнопкой вызова, как из темноты за церковным двором плавно выкатился автомобиль.

Окно со стороны водителя медленно поползло вниз.

Сергей Вилков вальяжно оперся локтем о дверцу и посмотрел на меня своими пронизывающими, невыносимо синими глазами.

— Подвезти, Свиридова?

«Ты, чёрт возьми, издеваешься надо мной», — мысленно констатировала я.

Глава 9

Сергей

У меня с детства дурацкая привычка ковырять болячки. Маму это всегда доводило до белого каления. Любой шрам заживал бы вдвое быстрее, если бы я не сдирал нежную розовую кожицу механически, бессознательно. На правой руке сейчас красуется здоровенная корочка на костяшке, и я весь вечер теребил её, пока не обнажилось живое мясо.

Но прямо сейчас за окном, в сгущающемся холодном ливне, маячит другая «болячка» — стоит с каменным лицом и в упор смотрит на моё окно.

Похоже, отковырять эту неприятность мне тоже не удастся.

— Садись, — бросаю я, хлопая ладонью по соседнему сиденью. — Слово даю, кусаться не стану.

Она резко разворачивается и уходит прочь, плотно запахнув куртку. Закатив глаза, я плавно качу слева от неё на своей мощной «бэхе».

— Небо сейчас прорвёт окончательно, а на улице дубак собачий. Мы всё равно едем в одну сторону, не ломайся ты так…

— Пошёл к чёрту! — бросает она через плечо, прибавляя шагу.

Знаю ведь, что надо было просто дать ей уйти. Наверное, единственное, что хуже моего общества — это оставить девчонку одну на трассе в холодную непогоду.

— И не подумаю, — фыркаю я. — И что ты сделаешь? Потопаешь пешком под ливнем до самого общежития? Хватит уже включать недотрогу.

Волосы за её спиной тяжело раскачиваются от ветра, лица почти не разглядеть в темноте, но челюсти сжаты намертво. Настоящая бетонная плита, пробить которую нереально.

— Садись уже! — теряю терпение я и с усмешкой добавляю: — Можешь даже свой нож захватить, раз так спокойнее.

Она замирает.

Я нажимаю на тормоз чуть резче, чем планировал, удивлённый, что этот манёвр вообще сработал. С секунду царит звенящая тишина, прежде чем щелкает замок пассажирской двери.

Первым делом в салон втягивается цепочка с армейскими жетонами на шее, а затем и её обладательница.

Нож при ней. Причём она даже не утруждается опустить лезвие — держит так, будто уже собралась меня прирезать. Господи Боже мой. Наверное, мне всё-таки стоило бросить её на обочине.

Она поворачивается лишь наполовину, влажные пряди прилипли к бледным щекам.

— Дотронься до меня, и я вонжу эту штуку тебе прямо в глотку, — шипит она.

И после этого люди ещё говорят, что у меня проблемы с агрессией!

— Заметано, — пытаюсь улыбнуться я, но улыбка выходит кривой. На её губах от этого зрелища проступает лишь презрительная усмешка.

К счастью, когда я трогаюсь с места и выруливаю на трассу, она немного отмякает — по крайней мере, перестаёт целиться в меня ножом, укладывая его на колени. Вместо этого она начинает спешно собирать мокрые волосы в небрежный пучок. Едва закончив, она снова подхватывает нож, тревожно постукивая рукояткой по колену.

Оля вжимается в дверь, отгородившись от меня всем телом. Между нами просторный салон, подлокотник, рычаг коробки передач, но она сидит так, будто я могу в любую секунду наброситься на неё. Её дыхание уже покрывает боковое стекло испариной, а рука судорожно сжимает рукоятку ножа, как в остросюжетном детективе.

Она явно замёрзла — плечи подрагивают от холода.

— Я поеду в объезд академии, — сообщаю я, выруливая на кольцевую дорогу вокруг посёлка. — Не хочу нарываться на дорожную патрульную службу.

Она кивает, а пальцы тем временем нервно теребят бахрому на рваных джинсах — модный разрез на колене и чуть выше бедра открывает полоску бледной кожи. Я силой отрываю взгляд от её ног и сосредоточенно смотрю на тёмную дорогу.

— Сейчас включу печку, — предупреждаю я, делая максимально плавное движение рукой, чтобы не спугнуть.

Общение с ней напоминает поездку с диким, ощетинившимся котёнком. Заметив, что я не делаю резких движений, она лишь сильнее вжимается в обивку двери. Чтобы хоть как-то разрядить эту звенящую атмосферу, я включаю магнитолу — музыка должна заглушить неловкое молчание. Находиться рядом с тем, кто откровенно тебя терпеть не может — новый опыт для меня, особенно если речь идет о девушках.

Она бросает на колонки колючий, возмущённый взгляд.

— Вообще-то я люблю эту песню, — цедит она так обвиняюще, будто я специально подгадал трек, чтобы отравить ей жизнь. Дескать, какое я имею право слушать ту же музыку, что и она?

— Представь себе, я тоже, — подмигиваю я. — Видишь, у нас уже есть кое-что общее. Просто невероятно.

Она гордо задирает подбородок, одаривая меня ядовитой улыбкой.

— А я вот думала о чём-то более радикальном, чем совпадение музыкальных вкусов.

Теперь моя очередь изумлённо таращиться на неё. Чёрт побери, да эта девчонка — настоящая искра! Опасная, несговорчивая, дерзкая. И, пожалуй, чертовски привлекательная — почти такая же, как я сам. Я бросаю быстрый взгляд на эту вредную красотку рядом со мной, и внутри вспыхивает искра.

О да, в эту историю я влип по полной.

Проходит пара минут, и крупная дрожь наконец покидает её тело. Она всё ещё напряжена до предела, но хотя бы не собирается выпрыгивать на ходу. Уже прогресс.

— Что ты вообще забыл за той старой церковью? — неожиданно нарушает тишину она, и голос её звучит на удивление ровно, без прежнего яда.

Удивлённый таким вопросом — и главное, отсутствием привычной агрессии — я бросаю на неё мимолётный взгляд.

— Прятался, — отзываюсь я, вальяжно откинувшись на спинку кресла и небрежно переключая передачу одной рукой. Понимаю, что перед ней особо не покрасуешься, но инстинкт показухи у меня в крови. — Услышал сирены и решил, что лучше переждать в тишине. Облавы на ночных гонках — дело привычное. У меня всегда есть план отступления.

Готовый к очередному предупреждению насчёт своих стратегических мест, я осторожно спрашиваю: — А ты? Как тебя вообще занесло в такую глушь?

Я ведь видел её там, съежившуюся в темноте, и даже думал подойти. Наверное, так бы и сделал, если бы её плечи не вздрагивали от тяжёлых рыданий. Она плакала. А нет ничего хуже плачущей девчонки — разве что девчонка с холодным оружием наперевес.

— Я тоже пряталась, — её пальцы продолжают крутить злосчастную нитку на джинсах, а в голосе проскальзывает глухая усталость. — Бежала за Кариной и Анной, но…

Я кошусь на неё взглядом: — Но?

— Мы потерялись в толпе, началась давка, и какой-то пьяный тип начал ко мне приставать, — слова вылетают из неё потоком, будто она наконец открыла плотину. — Мне просто нужно было уйти оттуда.

Мой мозг цепляется за эти крошечные детали, складывая их в единую картину. Может, всё дело в последнем сотрясении мозга, а может, я просто дурака валяю, но пазл начинает складываться.

— Значит, я не единственный парень, к которому ты не позволяешь приближаться? — уточняю я.

Она удостаивает меня таким взглядом, что мои внутренности мгновенно сжимаются.

— Представь себе, не единственный.

Мой первый порыв — протянуть руку, заправить за ухо выбившуюся прядь её волос. Чистый инстинкт, всё тот же зуд в пальцах. С одной стороны, во мне говорит привычка нарушать правила, с другой — странное, незнакомое прежде чувство. На её лице написана такая боль, что мне почему-то становится физически неприятно это видеть. Во мне поднимается глупый, мальчишеский порыв избавить её от этого состояния, заставить почувствовать себя в безопасности. Ох ты ж. Неужели это и есть то самое озарение, когда понимаешь, что кто-то запал тебе в душу? Именно эта мысль останавливает меня от опрометчивого шага.

Ну, и ещё тот факт, что мне совсем не хочется быть зарезанным в собственной машине. Салон «бэхи» не должен пахнуть кровью.

Я кладу руку на рычаг коробки передач, позволяя мощному мотору уверенно катить по ночной дороге.

— Слушай, откуда у тебя эта раритетная тачка? Наверное, знатная была вещь в своё время.

После долгой паузы она тихо отвечает: — Это папина.

Ирония судьбы: мне невыносимо молчать о том, как я сам перебирал каждый узел машины, ставил новый генератор и возился с проводкой. Я уже прожужжал все уши дяде Саше в гараже.

— Ого, круто, — выдавливаю я, гадая, какой же отец подарит девушке полудохлое корыто на честном слове. — Мой отец никогда бы на такое не решился.

Она дёргает за нитку, отвернувшись к боковому стеклу.

— Подарил — громко сказано. Скорее, оставил в наследство проблемы.

Чёрт. Её отца нет рядом. Сбежал? Умер? Меня жжёт любопытство, но лезть в душу пока рано.

— Ну, в любом случае, это классика, — поправляю я себя. — Мой старик вообще ненавидит мою ласточку. Не понимает, почему мне не нравится какая-нибудь глянцевая новая иномарка с тихим салоном.

Я провожу ладонью по приборной панели, чувствуя вибрацию мотора.

— Тишина и комфорт — это смертная скука. Мне нужно чувствовать каждый поворот, каждую кочку. Это тебе не просто езда, это жизнь.

Я искоса смотрю на Олю: её брови нахмурены, а губки надуты в невероятно милом, сердитом выражении. Я вовремя прикусываю язык — она явно не просила читать ей лекции по автомобильной философии, но она вдруг удивляет меня вопросом: — То есть твой отец купил тебе эту машину, хотя сам её терпеть не может?

— Щас! — смеюсь я. — Я заработал на неё сам, своими руками. Ни копейки родительских денег. Перебрал по винтику, вытащил из металлолома, научился сам крутить гайки. Она моя от бампера до номерного знака.

Она скептически кривит губы и качает головой: — Ну конечно.

— Что?

— Такая машина стоит целое состояние. Даже если родители не дали наличные, наверняка помогли сбережения.

Раздражение мгновенно подступает к горлу.

— Я не отрицаю, что семья меня поддерживает, но в эту тачку не вложено ни единого рубля от них. Я пахал сам. Восстанавливал её кровью и потом, сутками пропадая в гараже. Она принадлежит только мне.

Она окидывает меня взглядом, в котором сквозит стопроцентное недоверие.

— Значит, у тебя есть нормальная работа?

— Работа — громко сказано, — морщусь я, сглатывая неприятный осадок. Чего мне стыдиться? Я мастер своего дела. — Я участвовал в боях. Выигрывал призовые. Впрочем, — заметив её реакцию, я тут же добавляю: — Завязал. Больше я этим не занимаюсь.

Дорога темна, её лица в полумраке не разглядеть, но она произносит: — Карина говорила, у тебя было сотрясение.

Это не вопрос, но звучит так, будто ей не всё равно. Неужели проснулось любопытство?

Я включаю правый поворотник, замечая наш съезд.

— Пару раз бывало, но последнее действительно выбило из колеи, — признаюсь я, крепче сжимая оплётку руля при воспоминании о том злополучном бое. Я потерял контроль, позволил противнику взять верх. Хотя мог победить. — Врачи и домашние считают, что всё из-за хоккея, поэтому меня посадили на скамейку запасных. А мне так важно отыграть этот сезон. Команда рассчитывает на меня, так что с рингом я завязал.

— И теперь ты переключился на нелегальные гонки? — она резким движением ножа срезает очередную нитку на джинсах. — Спорное решение в плане безопасности.

Я пожимаю плечами: — Что поделать, натура у меня такая. Демоны академии «Олимп» по-другому не умеют. Вредные привычки — наше второе я.

Ворота академии уже близко. Я плавно въезжаю на парковку, оставляя машину в самом дальнем углу, подальше от чужих глаз, и глушу двигатель.

Поворачиваясь к дверце, я слышу её тихий, вымученный голос: — Ладно… спасибо, что подвез. Наверное.

Она открывает тяжелую дверь, вылезает из машины на мокрый асфальт и спешно шагает в сторону жилого корпуса. Я сижу, сжимая руль, и чувствую, что не могу вот так просто её отпустить. Зуд в пальцах требует действий. Ковыряй-ковыряй.

— Стой! — кричу я в открытую дверь. — Да подожди ты! Мне нужно… точнее, я хочу…

Она замирает на полпути и оборачивается. Смотрит на меня с улицы своими огромными глазами, в которых плещутся сомнение и настороженность: — Что ещё?

Я глушу мысль о том, насколько глупо выгляжу, быстро выбираюсь из машины и догоняю её на парковке.

— Слушай, Оля, — начинаю я, когда мы оказываемся лицом к лицу под моросящим дождём. — Прости за тот случай. Честно говоря, само это место действует мне на нервы, а когда я увидел того придурка, у меня просто сорвало крышу. Тот удар предназначался ему, а не тебе. Клянусь.