Врачиха- купчиха. Тайный наследник.

Степанида, что там, в подвале? Почему мать туда никого не пускала?

Старуха вдруг побледнела и начала истово креститься. — Ох, барыня… Не ходите вы

туда. Матушка ваша, Николаевна, она ведь там ночи напролет сидела. Огни там

горели синие, дым шел странный. Сказывали, она лекарство искала… От тоски

своей. А Авдейка-то, как приехал за документами, так подвал-то и не открыл.

Замки там такие, что и ломом не возьмешь. Сказал — проклято место.

Я вспомнила тяжелый ключ, который дала мне Глафира. Могла ли она знать? Нет, это

был ключ от архива управы. Значит, ключ от подвала должен быть где-то здесь. В

доме.

— Ладно, иди отдыхай, — я отпустила старуху. — Я побуду с больным.

Ночь в Ольховке была бесконечной. Я сидела в кресле у постели Трифона, глядя на

пляшущие тени на потолке. В этом доме я чувствовала себя странно — словно я не

попаданка, а законная хозяйка, которая наконец-то вернулась из долгого,

мучительного плена.

Память Аксиньи подбрасывала мне картинки из детства: как она бегала по этим

коридорам, как пряталась за портьерами от строгого взгляда отца. Ольховка

когда-то была живой. И я поклялась себе, что верну ей эту жизнь.

Ближе к рассвету я забылась тревожным сном. Мне снился подвал — бесконечные

стеллажи с банками, в которых плавали странные существа, и голос матери,

шептавший: «Ищи за иконой… за иконой Николая…».

Глава 10

Утро в Ольховке не ласкало солнечными лучами, оно ворвалось в спальню ледяным

сквозняком и запахом старой, прелой хвои. Я открыла глаза, на мгновение

забыв, где нахожусь, и уставилась в высокий потолок, по которому

расползалась глубокая трещина, похожая на русло высохшей реки.

— Ну вот и началось, — прошептала я, чувствуя, как под одеялом коченеют ноги.

Вчерашний приезд казался смазанным сном: сумерки, руины, раненый Трифон и дохлая

крыса на паркете. Но утро расставило всё по местам. Я поднялась, кутаясь в шаль,

которую нашла в сундуке. Металлическая пуговица, мой верный «скальпель», всё еще

лежала в кармане платья, напоминая о том, что я здесь не гостья, а хозяйка.

Я подошла к окну. Туман над болотом медленно рассеивался, обнажая заросший парк.

Где-то там, за лесами, был мой сын. Где-то там был Авдей, который наверняка уже

планировал следующий ход. Но здесь, в этом полуразрушенном доме, я чувствовала

свою силу.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми, твердыми. Руки врача. Руки матери.

Руки хозяйки.

— Ну что, Аксинья, — прошептала я, поправляя выбившуюся прядь волос. — День

первый начинается. Мы вышли из тюрьмы, мы выжили на дороге. Теперь начинается

самое интересное. Будем строить свою империю на обломках твоих кошмаров.

В дверь робко постучали. — Барыня… — голос Лукича был взволнованным. — Там… у

ворот… Мужики из деревни пришли. Говорят, слышали, что Врачиха приехала.

Просят помощи — у кузнеца дочка лихорадкой мается, совсем плохая.

Я обернулась. В груди разлилось знакомое тепло — азарт человека, который знает,

что делать. — Скажи, пусть несут сюда, Лукич. И приготовь мне стол в холле.

Сегодня Ольховка открывает свои двери.

Я взглянула на Трифона. Он спал, и на его губах блуждала слабая, едва заметная

улыбка. Первый пациент в этом доме шел на поправку.

Это был конец моего изгнания. И начало моей власти.

Я вышла из комнаты, и на этот раз половицы под моими ногами не стонали. Они

приветствовали меня. Врачиха вернулась. И теперь в Ольховке будет пахнуть

не пылью, а жизнью.

Я спустилась на первый этаж. В холле было так же холодно, как в морге, но из

кухни уже доносились звуки — приглушенные голоса и стук посуды.

— Лукич, ты мужиков-то не пущай пока в дом, — шипела Степанида. — Барыня

почивать изволят, а они со своими болячками… — Дык кузнец-то в ноги

кланяется, Стеша. Дочка у него совсем огнем горит, — басил Лукич.

Я вошла на кухню, и старики тут же замолчали. Лукич, одноглазый и нескладный,

замер у двери, прижимая к груди старую шапку. — Доброе утро, — сказала я, и

мой голос, сухой и деловитый, заставил их выпрямиться. — Лукич, зови кузнеца.

Пусть заносит девочку в малую гостиную,там где Трифон. Там печь натоплена. Степанида, мне

нужен кипяток, чистый холст и весь уксус, что найдешь в доме. Если уксуса

нет — тащи самое кислое вино.

— Есть, Аксиньюшка, есть… — старуха засеменила к погребу.

Через пять минут в малую гостиную вошел огромный мужик с перекошенным от горя лицом. На руках он бережно нес сверток. — Барыня… Врачиха… Помоги, — выдохнул он, опуская ношу на стол,

который я велела застелить чистой (насколько это было возможно) простыней.

Я подошла к ребенку. Девочке было лет восемь. Кожа серая, губы потрескались,

дыхание частое, свистящее. Я приложила ладонь к её лбу — жарит градусов под

сорок. «Пневмония? Или тяжелый грипп?» — мозг привычно начал перебирать

варианты.

Я распеленала её. Грудь ходила ходуном, в легких отчетливо слышались хрипы. —

Давно болеет? — спросила я кузнеца, не оборачиваясь. — Третий день, матушка.

Всё кашляла, а вчера вот… обмякла вся. Лекарка деревенская сказала — заговоры

не берут, значит, смерть пришла.

— Рано ей со смертью знакомиться, — отрезала я. — Лукич, держи её за плечи.

Степанида, уксус!

Я начала растирать тельце девочки слабым раствором уксуса, сбивая температуру.

Старый дедовский метод, но в условиях отсутствия антибиотиков — единственное

спасение от теплового удара. Девочка слабо застонала. Трифон на диване

зашевелился, открыл глаза. Он наблюдал за моими движениями молча, и в

его взгляде, затуманенном слабостью, я видела странную смесь доверия и

восхищения. Он видел, как я вчера спасла его, и теперь видел, как я

сражаюсь за жизнь этого ребенка.

— Кузнец, как тебя зовут? — спросила я, когда жар начал понемногу спадать. —

Фролом кличут, барыня. — Слушай меня, Фрол. Девочке нужно пить. Много. Отвар

малины, липы, просто теплую воду. Каждые полчаса — по ложке. И грудь ей мажь

жиром барсучьим или гусиным, если есть. Понял?

Кузнец кивнул, преданно глядя мне в рот. — И вот еще что. Ольховке нужны рабочие

руки. Крыша течет, окна заколочены. Я тебе — дочку здоровую, ты мне — работу.

Понял?

— Всё сделаю, барыня! Кровлю перекрою, забор справлю! Только спаси

Машутку…

Когда кузнец ушел, унося заснувшую дочь, я обессиленно опустилась в кресло рядом

с Трифоном.

— Вы… настоящий полководец, Аксинья, — прохрипел он. — Сначала — жгут офицеру,

теперь — кузнецу надежду. Вы так всю губернию в должники запишете.

— Я просто делаю свою работу, Трифон Петрович, — я поправила ему одеяло. — В

этом мире слишком много верят в заговоры и слишком мало — в мыло и кипяток.

Как ваше бедро?

— Ноет, — честно признался он. — Но это хорошая боль. Живая.

Я проверила его пульс. Стабильный. Мышьяковая слабость в моих собственных руках

тоже начала отступать, сменяясь привычной рабочей сосредоточенностью. Ольховка

требовала хозяйки, и я не собиралась её подводить.

Вторая половина дня прошла в хлопотах, от которых у любого другого голова бы

пошла кругом. Я инспектировала кухню, кладовые и заставила Лукича вычистить

хотя бы две комнаты на втором этаже. Пыль стояла столбом, Степанида ворчала, но

Ольховка медленно, со скрипом, начинала дышать.

Но одна мысль не давала мне покоя. Схема. План подвала, который я нашла в

секретере матери перед самым сном.

«Для той, кто придет за исцелением»…

Я дождалась, пока Трифон уснет после обеда, а Степанида уйдет на кухню щи

варить. Взяла лампу и поднялась в спальню матери на втором этаже. Комната

была заперта, но ключ нашелся на косяке двери — старый Лукич явно боялся сюда

заходить, но порядок соблюдал.

Внутри пахло сухой лавандой и чем-то острым, химическим. Комната была обставлена

скромно, но со вкусом: узкая кровать, тяжелый дубовый шкаф и изящный секретер.

На стене висела икона Николая Угодника в серебряном окладе.

Я подошла к кровати. Отодвинула тяжелый пыльный подзор. Пол под кроватью был

выложен дубовым паркетом, как и во всем доме, но одна плашка сидела чуть

криво. Я подцепила её пальцами — и точно! Под ней оказалось металлическое

кольцо.

Сердце забилось где-то в горле. Я потянула за кольцо. С тихим, маслянистым

звуком часть пола приподнялась, открывая зев узкой винтовой лестницы,

уходящей вниз.

— Вот ты где, тайный ход, — прошептала я.

Я спустилась вниз, подсвечивая себе лампой. Лестница была узкой, ступени — из

холодного камня. Я насчитала двадцать ступеней, прежде чем мои ноги коснулись

ровного пола.

Лампа выхватила из темноты помещение, которое никак не вязалось с обликом

заброшенной русской усадьбы. Это была лаборатория.

Вдоль стен стояли стеллажи, забитые склянками из темного стекла. На длинном

столе — реторты, весы, какие-то сложные приспособления из меди и стекла. Но

главное — здесь не было пыли. Словно помещение было герметично закрыто от

остального дома.

Я подошла к столу. В центре, на чистом листе пергамента, лежал небольшой золотой

медальон. Точно такой же, как в моем сне.

Я открыла его. Внутри, под стеклом, была крошечная прядь светлых волос. И

надпись: «Павел. 1880 год».

Год рождения сына Аксиньи.

— Значит, мать знала, — я почувствовала, как по спине пробежал холод. — Она

знала про ребенка.Она готовила это место… для меня? Или для

Аксиньи?

Рядом с медальоном лежала толстая тетрадь в кожаном переплете. «Фармакопея

Ольховки». Я открыла первую страницу и ахнула. Рецепты. Сотни рецептов: от

лихорадки, от болей в суставах, от… медленного яда.

Мать Аксиньи была не сумасшедшей. Она была фармацевтом опередившим свое время.

Или… она была такой же, как я?

Внезапно сверху, из дома, донесся резкий звук. Стук в дверь. Громкий,

требовательный. А за ним — испуганный крик Степаниды.

Я быстро схватила медальон и тетрадь, задула лампу и замерла в темноте

лаборатории.

— Открывай, старая ведьма! — гремел незнакомый голос. — По приказу Авдея

Петровича! Мы знаем, что она здесь! Выводи сумасшедшую, пока мы дом не

спалили!

Авдей не стал ждать. Он прислал людей зачистить «руины» раньше, чем я успела в

них закрепиться.

Я стояла в темноте подвала, прижимая к груди записи матери и медальон сына. У

меня не было оружия. У меня был только ум пятидесятилетней женщины и знания,

спрятанные в этой тетради.

Но в этот момент я поняла: я не убегу. Я медленно начала подниматься по лестнице

обратно. Врачиха приехала домой. И пришло время показать этим «приказчикам», что

бывает, когда нарушают покой доктора.

Я вышла из спальни матери как раз в тот момент, когда в холл

ворвались трое дюжих молодчиков в кафтанах Коробовых. Лукич пытался

преградить им путь, но его оттолкнули. — Где она?! — рявкнул

предводитель, размахивая нагайкой. Я остановилась на верхней

площадке лестницы, сжимая в руке склянку, которую успела прихватить в

лаборатории. На ней была пометка: «Soporiferum» (Снотворное). Но я знала, что

в нужной концентрации оно действует мгновенно. — Я здесь, — сказала я ледяным

голосом. — И если вы сделаете еще один шаг, я поставлю вам диагноз, от

которого вы не проснетесь.

Глава 11

Трое ввалившихся в холл мужиков пахли одинаково: мокрой овчиной, дешёвым табаком

и застарелой злобой людей, которым дали власть над кем-то беззащитным.

Предводитель, дюжий детина с красным лицом и мясистым носом — Никон —

по-хозяйски сплюнул на щербатый паркет.

— Гляди-ка, ребята, — Никон осклабился, задрав голову и глядя на меня. — Ожила

покойница. А Авдей Петрович-то сказывал, ты в остроге совсем умом тронулась.

Я стояла на верхней площадке лестницы, сжимая в руке склянку. В ней был обычный

концентрат валерианы из лаборатории матери, но Никон об этом знать не мог. —

Никон, — мой голос прозвучал так спокойно, что мужик невольно осекся. — Ты

зря пришел. У тебя лицо багровое, а вена на виске того и гляди лопнет. Ты

когда последний раз левую руку чувствовал? Пальцы не немеют? А в голове не

шумит, будто мельница крутит?

Никон замер. Его рука невольно дрогнула. Он узнал симптомы гипертонического

криза, который в этом веке называли «апоплексическим ударом». — Ты мне зубы

не заговаривай! — выкрикнул он, но попятился. — Нам велено тебя в город вернуть!

— Сделай еще шаг, — я медленно подняла склянку. — Если я разобью этот флакон, вы

и до дверей не добежите — уснете навсегда. А проснешься ты, Никон, уже в гробу.

Уходи, пока я не передумала тебя лечить.

Двое его подручных переглянулись и, не дожидаясь команды, ломанулись к дверям.

Никон, хрипло дыша, последовал за ними. Страх перед «ведьмой-врачихой»

оказался сильнее приказов хозяина.

Я опустилась на ступеньку, чувствуя, как дрожат колени. — Ушли… — Степанида

вышла из тени и мелко перекрестилась. — Ох, Аксиньюшка, как же вы их…

— Это только начало, Стеша, — я поднялась. — Лукич, запри двери. А я… я должна

закончить дела в подвале.

Лаборатория матери встретила меня тишиной и запахом старой аптеки. Я снова

открыла «Фармакопею Ольховки». Страницы были исписаны мелким, летящим

почерком. Мать Аксиньи не просто варила травы — она занималась синтезом. В

записях я нашла упоминание о «белом порошке из коры ивы», который снимает жар.

Салицилаты. В моем времени это назовут аспирином.

Я нашла медальон сына. Золото было холодным, но прядь волос внутри казалась

живой. — Я найду тебя, Павел, — прошептала я, пряча медальон в потайной

карман фартука. — Клянусь.

Мои размышления прервал громкий, отчаянный стук в парадную дверь. Но это не были

люди Авдея. Это был крик человека, доведенного до крайности.

Я поднялась наверх. В холле стоял отец Михаил — местный священник, человек

строгий и, как мне говорили, ненавидевший «странности» дома Ольховых. Он

был без рясы, в простой рубахе, на руках он держал маленького мальчика.

— Помоги… — голос священника сорвался. — Сказывали, ты дочку Фрола вчера от жара

спасла. Сын мой… задыхается! Матушка его уже обмывать собралась, а я… я к тебе

принес! Коли ты ведьма — жги мою душу, но Павлика спаси!

Я мгновенно откинула край одеяла. Ребенку было года четыре. Лицо синюшное, глаза

выкачены от ужаса, каждый вдох давался с таким свистом, что, казалось, рвется

бумага. — Ларингоспазм. Круп, — поставила я диагноз. — Фролова Машутка вчера

просто горела, а тут перекрыты дыхательные пути.

— В малую гостиную! — скомандовала я. — Степанида, Лукич — воды! Тащите все

котлы! Фрол, если ты здесь — руби дрова, нам нужен жар!

Священник стоял, прижимая крест к груди, глядя, как я бесцеремонно расстегиваю

воротник его сына. — Отойди, отче, — отрезала я. — Молиться будешь потом.

Сейчас — дыши вместе с ним.

Мы соорудили паровую палатку из простыней над кипящими котлами. Я добавила в

воду немного соды и сушеной ромашки из запасов матери. Внутри «палатки»

стало нечем дышать от влажного, горячего пара, но именно это и было нужно.

Отек гортани должен был спасть.

Я держала Павлика на руках, чувствуя, как его маленькое тельце содрогается. —

Дыши, малыш… дыши…

Минуты тянулись как часы. Трифон, сидевший в углу на диване, наблюдал за мной, и

в его взгляде я видела не просто интерес, а глубокую, тяжелую думу. Он видел,

как я, объявленная безумной, спасаю сына того, кто должен был меня проклясть.

Наконец, свист сменился хриплым, но глубоким вздохом. Синева начала уходить с

лица мальчика. Он слабо всхлипнул и прижался ко мне.

— Кризис миновал, — я вышла из-под простыней, вся мокрая от пара. — Отец Михаил,

забирай сына. Но помни: в доме должно быть сыро. Понял? Вешай мокрые полотенца

на печь. И пои его теплыми отварами.

Священник упал на колени прямо на грязный пол. — Бог мой… Чудо… — Не чудо, отче,

— я вытерла лицо полотенцем. — Физика и немного соды. Иди с миром. И скажи в

деревне: Ольховка теперь не проклятый дом. Ольховка — это больница.

Когда отец Михаил ушел, не переставая благодарить, Трифон подошел ко мне,

опираясь на трость. — Вы понимаете, что сейчас произошло? — спросил он

тихо.

— Я спасла ребенка. — Нет, Аксинья. Вы захватили власть над душами этих людей.

Если священник скажет, что вы — от Бога, Авдей не сможет натравить на вас даже

жандармов. Вы — Белая Госпожа Ольховки. Так вас теперь будут называть.

Я посмотрела на свои руки. Они пахли ромашкой и уксусом. — Пусть называют как

хотят, Трифон Петрович. Лишь бы не мешали работать.

— Лукич! — крикнула я в холл. — Что там с нищим?

Старик Лукич вышел из тени, его единственный глаз подозрительно блестел. — Ждет

он, матушка. У ворот сидит. Велел передать: в Николаевском приюте завтра

инспекция. Если хочешь сына увидеть — надо ехать ночью. Карету Авдея там

уже видели.

Я почувствовала, как внутри всё заледенело. Авдей был там. — Едем, — сказала я,

поворачиваясь к Трифону. — Вы со мной?

Трифон выпрямился, и в его глазах блеснула сталь. — Я ваш надзиратель, Аксинья

Николаевна. Я обязан следовать за вами даже в ад. А Николаевский приют — это

он и есть.

Мы выехали в полночь. Карета мягко катилась по заросшей дороге, скрытая туманом.

Я сидела напротив Трифона, сжимая в руке тетрадь матери и медальон Павла.

Впереди был Николаевск — место, где время остановилось для сотен детей. И я

знала, что завтрашний день изменит всё. Либо я найду сына, либо я найду

повод уничтожить Авдея окончательно.

— Берегитесь комнаты №4, — прошептал Трифон, глядя в окно на проплывающие мимо

черные деревья. — Я слышал о ней в управе. Там лежат те, кого уже не лечат.

Я сжала челюсти. — Я врач, Трифон Петрович. Для меня нет тех, кого «не лечат».

Есть те, кого еще не успели спасти.

Карета нырнула в густую чащу леса, направляясь к приюту. Ольховка осталась

позади, но её сила — сила знаний и новой репутации — ехала вместе со мной.

-----------------------------------------------------------------------------------------------

Когда мы подъехали к высоким каменным стенам приюта, я увидела у

ворот знакомую фигуру. Это была экономка Авдея, Марфа Степановна. Она

передавала стражнику тяжелый кошель и что-то шептала, указывая на окна

второго этажа. — Комната №4, — разобрала я по губам. — Сегодня ночью. Чтобы к

утру всё было кончено. Я поняла: мы приехали вовремя. Или… слишком поздно.

Глава 12

Туман у ворот Николаевского приюта был таким густым и липким, что казался

осязаемым, словно серое погребальное савано, наброшенное на эти угрюмые

каменные стены. Я прижалась к холодному борту кареты, стараясь даже не дышать.

В нескольких шагах от нас, у тяжелых кованых ворот, Марфа Степановна, экономка

Авдея, что-то вкрадчиво шептала дежурному стражнику.

Звякнуло золото. Тяжелый кошель перекочевал из её пухлых пальцев в широкую

ладонь охранника.

— Помни, Егорыч, — долетел до меня её змеиный шепот. — Комната номер четыре.

Чтобы к утру всё было тихо. Авдей Петрович за верность вдвойне отплатит, а

за оплошность — сам знаешь, шкуру спустит.

Стражник хмыкнул, пряча деньги за пазуху, и приоткрыл калитку. Марфа, поправив

шаль, юркнула внутрь.

— Видели? — я повернулась к Трифону. В темноте кареты его глаза блестели, как

два холодных клинка. — Она пришла убивать моего сына. Прямо сейчас.

Трифон Петрович сжал мою руку. Его ладонь была горячей, сухой и пугающе твердой.

— Тише, Аксинья. Гневом делу не поможешь. Если ворвемся открыто — поднимут

тревогу, и мы не успеем. Здесь свои законы.

Он тяжело поднялся, опираясь на трость. Лицо его было бледным, на лбу выступила

испарина — раненое бедро всё еще давало о себе знать при каждом движении, но в

его осанке проснулся кадровый офицер, идущий в разведку.

— Лукич, — негромко позвал он старика. — Коней отведи в перелесок. Жди нас там.

Если через час не выйдем — скачи в город, ищи урядника Соколова, передай мой

перстень. Понял?

Лукич коротко кивнул и, не проронив ни слова, увел лошадей в серую мглу. Мы

оста