Полная версия
было столько осознанного достоинства, что я невольно сжал кулак под столом.
Она пришла на рынок не за лентами. Она направилась прямиком к мастеру Горту —
самому жадному и крикливому торговцу железом в этой провинции.
— Мне нужны зубья для мельничного колеса и два фута закаленной стали для оси, —
её голос, спокойный и четкий, разрезал рыночный гул.
Мастер Горт, мужик с лицом цвета вареной свеклы и руками-кувалдами, окинул её
пренебрежительным взглядом.
— Зубья — пять серебряных за штуку, — буркнул он, сплевывая под ноги. — Сталь —
еще десять. Итого двенадцать марок, девка. И плати вперед, я в долг мельничихам
не даю. Олден тебя всё равно скоро приберет, с кого я тогда деньги трясти буду?
Толпа вокруг заухала. Кто-то хохотнул. Алис даже не моргнула.
— Двенадцать марок? — она приподняла бровь. — Мастер Горт, вы, должно быть,
забыли, что в Каменных Бродах действует Уложение Торговых Гильдий Первой
Эпохи. Раздел о фиксированных ценах на стратегическое оборудование для
мукомольного производства.
Горт нахмурился, его маленькие глазки подозрительно сузились.
— Чего ты несешь? Какие еще эпохи? Мой товар — моя цена!
Я подался вперед, чувствуя, как внутри разливается азартный жар. Она снова это
делала. Она лезла в дебри права, о которых здесь не слышали триста лет.
— Согласно статье двенадцатой Уложения, — Алис сделала шаг ближе, и Горт
невольно отшатнулся. — Железо, поставляемое для ремонта водяных мельниц,
облагается фиксированным сбором и не может стоить более двух серебряных марок за
единицу веса. Более того, как поставщик армейского зерна — а я принесла с собой
копию контракта интенданства — мой отец имеет право на приоритетную закупку по
льготной ставке. Итого — четыре марки за весь заказ. Плюс один медяк за
доставку.
— Ты... ты бесноватая! — Горт покраснел еще сильнее, его шея раздулась. — Нет
такого закона! Уходи, пока я собак не спустил!
— Если вы откажетесь продать товар по законной цене, — Алис сложила руки на
груди, и я увидел, как на её запястье под тонкой тканью рукава пульсирует
клеймо. — Я буду вынуждена подать жалобу в Гильдейский Суд на предмет лишения
вас патента за необоснованное завышение цен в условиях военного положения. И
поверьте, мастер Горт, когда инспекторы проверят ваши весы, которые, как я
вижу, заметно подпилены снизу, четыре марки покажутся вам величайшей милостью
богов.
На площади воцарилась тишина. Торговцы в соседних лавках замерли. Горт бросил
быстрый, вороватый взгляд на свои весы и побледнел.
— Четыре марки... — прохрипел он. — Забирай. И чтоб духу твоего здесь не было,
ведьма!
Алис хладнокровно выложила монеты на прилавок. Пока мастер Горт, дрожащими
руками, упаковывал тяжелые железные детали, она стояла, глядя прямо перед
собой. В её взгляде не было триумфа. Только усталость и какая-то бесконечная,
мудрая печаль.
Я смотрел на неё и чувствовал то, что в столице называли «интеллектуальным
экстазом». Это было выше страсти. Выше обычного влечения. Я видел перед
собой гениального игрока, который вынужден сражаться с идиотами с помощью
ржавого меча, и делает это с грацией королевы.
Кто она? Откуда в теле восемнадцатилетней девчонки этот разум, этот опыт, эта
стальная хватка? Дочь мельника не могла знать про «патент» и «военное
положение» в таких юридических тонкостях. Это знания человека, который
сам писал эти законы или защищал их десятилетиями.
Она забрала сверток и направилась прочь с площади. Я поднялся, бросив недопитый
сбитень.
— Маркус, оставайся здесь, — бросил я появившемуся из тени секретарю. — Я сам.
Я нагнал её в узком переулке, ведущем к реке. Тени от старых амбаров ложились
здесь длинными, ломаными полосами.
— Вы мастерски владеете словом, Алис, — сказал я, идя в паре шагов позади. — Но
пугать Горта гильдейскими инспекторами в месте, где инспекторов не видели со
времен великой чумы... это было рискованно.
Она остановилась. Медленно обернулась. Её лицо было бледным, в глазах отражалось
вечернее небо, ставшее цветом запекшейся крови.
— Риск — это часть процесса, Джулиан, — ответила она. — К тому же, весы у него
действительно подпилены. Психология виновного человека — лучший союзник
адвоката.
— Адвоката? — я прищурился. Это слово резануло слух. В нашем мире оно было
редким, почти забытым, замененным на «поверенного» или «законника». — Вы
используете странные слова.
— Слова — это просто одежда для мыслей, — она пожала плечами и попыталась
продолжить путь, но я перегородил ей дорогу.
Между нами было не больше фута. Я чувствовал запах муки и осеннего ветра,
исходящий от её одежды. И еще что-то — едва уловимый аромат старых книг,
который, казалось, пропитал саму её суть.
— Хватит играть в прятки, — мой голос стал тише, приобретая ту самую властность,
от которой в столице бледнели министры. — Вы не дочь мельника. По крайней мере,
не та Алис, которая пыталась утопиться неделю назад. Та девушка была напуганным
ребенком. Вы же — опасный противник.
Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Только вызов.
— А вы не торговец вином, Джулиан Вейн. Торговцы не смотрят на людей как на
материалы для следственного эксперимента. И они не носят на поясе кинжал с
эмблемой Королевской Канцелярии.
Я невольно коснулся рукояти оружия под плащом. Она заметила. Опять.
— Вы проницательны, — признал я. — Слишком проницательны для своего же блага.
Граф Олден считает вас своей собственностью из-за Кровного Уговора. Но то,
что я увидел сегодня на рынке... Вы переросли эти земли, Алис. И вы стали
проблемой для Короны.
— Я стала проблемой для воров и самодуров, — парировала она. — Если Корона
считает это преступлением, то у Короны серьезные проблемы с
законодательством.
Я усмехнулся. Моя рука непроизвольно потянулась к её лицу, но я остановился в
дюйме от её щеки. Жар, исходящий от её кожи, казался почти материальным.
— Я приехал сюда, чтобы найти предателей, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. —
А нашел женщину, которая перевернула мой мир за три дня. Кто вы? Назовите свое
настоящее имя.
Она молчала. Я видел, как пульсирует жилка на её шее. Клеймо на её запястье,
скрытое рукавом, внезапно вспыхнуло золотым светом — так ярко, что ткань
платья начала светиться изнутри.
— Моё имя не имеет значения, — прошептала она. — Значение имеет только то, что
завтра Олден придет за мной. И если закон, который вы представляете, не
сработает, мне придется создать свой собственный.
— Вам не придется, — я медленно отстегнул тяжелую брошь, скреплявшую мой плащ, и
откинул полу, обнажая золотую цепь Верховного Судьи. — Завтра вы не пойдете к
Олдену. Завтра вы придете ко мне. В здание городского суда.
Алис посмотрела на цепь. На символ абсолютной власти Королевства над жизнью и
смертью. Её зрачки расширились, но она не отступила.
— Верховный Судья Королевской Инспекции... — её голос дрогнул, но в нем
слышалось скорее узнавание, чем испуг. — Значит, апелляция принята к
рассмотрению?
— Я вызываю вас как официального консультанта по делу о хищениях в провинции
Броды, — я выпрямился, чувствуя, как маска торговца окончательно осыпается,
оставляя лишь холодный металл моей истинной сути. — И горе тем, кто попытается
помешать исполнению этого приказа. Даже если это граф.
Я ждал любой реакции. Слез, благодарности, паники. Но Алис лишь слегка склонила
голову — почтительный жест коллеги, признающего авторитет старшего партнера.
— В таком случае, милорд, мне нужно подготовить документы, — спокойно сказала
она. — Увидимся завтра в девять. Надеюсь, в вашем суде не подпилены ножки у
кресел так же, как весы у мастера Горта.
Она обошла меня и пошла прочь, не оглядываясь. Тяжелый сверток с железом она
несла так, словно это был букет цветов.
Я остался стоять в тени амбара, глядя ей вслед. Моё сердце колотилось так,
словно я только что выиграл самый сложный процесс в своей жизни. Но я
понимал: это была не победа. Это было лишь начало дуэли, в которой я
рисковал потерять нечто гораздо более ценное, чем титул или голову.
— Сумасшедшая... — прошептал я сам себе, и на моих губах расплылась улыбка,
которой я не улыбался никогда прежде. — Абсолютно, восхитительно
сумасшедшая.
Где-то вдалеке прокричал ворон. Вечерний туман начал наползать с реки, окутывая
Каменные Броды серой пеленой. Но для меня мир вдруг стал кристально прозрачным.
Я знал, что завтра всё изменится. И я знал, что эта женщина — Алис или как бы её
ни звали на самом деле — стала моим окончательным вердиктом.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------
Когда Алис скрылась за поворотом, из тени соседнего переулка вышел
человек. Каспиан. Его лицо было искажено смесью ярости и отчаяния. Он видел наш
разговор. Он видел золотую цепь на моей груди. И в его глазах я прочел то, что
Алис не заметила за своим холодным расчетом — слепую, разрушительную ревность
человека, который понял, что его «милая девочка» уходит туда, куда ему никогда
не будет доступа. Предательство Каспиана теперь стало лишь вопросом времени, и
это время истекало быстрее, чем песок в моих часах.
Глава 13
Город встретил меня гарью, криками разносчиков рыбы и тем особым, тяжелым духом
каменных сточных канав, который никогда не выветривается из старых поселений.
После затворничества на мельнице Каменные Броды казались мне шумным ульем, где
каждый стремился ужалить соседа побольнее. Но я не смотрела на пестрые вывески
лавок или наряды горожанок. Моя цель была выше и мрачнее — серое здание с
узкими окнами-бойницами, возвышающееся над площадью, словно надгробный
памятник справедливости.
Здание городского суда.
Когда я ступила на стертые ступени парадного входа, мое сердце предательски
екнуло. Это была не паника — это был чистый, концентрированный восторг.
Запах старого камня, пропитанного сыростью и вековыми тяжбами, ударил в нос.
Для кого-то это был запах беды, но для Елены Викторовны, отдавшей полжизни залам
заседаний, это был запах дома. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как по венам
разливается привычный холодный азарт.
— Эй, девка! Куда прешь? Тут не милостыню подают, — преградил мне путь стражник
в потертом дублете, лениво опираясь на алебарду.
Я медленно перевела на него взгляд. В моей прошлой жизни такие «церберы» на
входе в министерства вытягивались в струнку после одного моего кивка. Здесь
же мне пришлось использовать то, что было под рукой — остатки адвокатского
апломба.
— Я прибыла по официальному вызову господина Вейна, — чеканя каждое слово,
произнесла я. — Если ты заставишь Верховного Судью ждать лишнюю минуту,
боюсь, твой следующий пост будет в соляных шахтах. Проверяй списки или отойди
с дороги. Процессуальные задержки сегодня дорого стоят.
Стражник поперхнулся воздухом. Мой тон — сухой, властный, не терпящий возражений
— подействовал лучше любого пропуска. Он судорожно заглянул в пергамент,
висевший на стене, и его глаза расширились.
— Алис… дочь мельника? — пробормотал он. — Проходи. Но смотри мне… там строго
всё.
Я прошла мимо него, даже не удостоив ответом.
Внутри здание суда напоминало склеп. Высокие своды поглощали звуки, оставляя
лишь эхо моих шагов по плитам пола. В воздухе висела густая взвесь из пыли и
запаха воска — здесь повсюду горели свечи, даже днем. Я шла по длинному
коридору, мимо закрытых дубовых дверей, за которыми решались
человеческие судьбы. Память Алис молчала — она никогда не была
здесь. Но моя душа пела. Я узнавала это место. Я знала, как скрипят эти
двери, знала, какую прохладу хранят эти стены.
Дверь в кабинет главного судьи была массивной, обитой темной кожей. У входа за
маленьким конторским столом сидел Маркус. При виде меня он вскочил, едва не
опрокинув чернильницу.
— Леди Алис! Вы… вы вовремя. Господин Судья ждет вас.
Он распахнул двери, и я вошла.
Кабинет Джулиана был под стать хозяину. Ничего лишнего. Громады книжных шкафов,
забитых свитками и фолиантами, тяжелый стол из мореного дуба и единственное
окно, выходящее на площадь. Джулиан стоял у окна спиной ко мне. На нем
больше не было дорожного плаща винодела.
Сегодня он был в судейской мантии глубокого черного цвета с серебряным шитьем по
вороту. На груди тяжелым грузом покоилась массивная золотая цепь с печатью
Королевской Инспекции. Он обернулся, и я замерла на мгновение. Мощь,
исходящая от него, была почти осязаемой. В этом облачении он казался
воплощением самого Закона — холодным, беспристрастным и бесконечно
опасным.
— Вы пришли, — произнес он, и его голос в тишине кабинета прозвучал как удар
колокола. — Я ожидал, что после вчерашнего вы проявите больше… благоразумия
и останетесь дома.
Я прошла к середине комнаты и отвесила ему безупречный профессиональный поклон —
не подобострастный реверанс крестьянки, а сдержанный кивок коллеги коллеге.
— Вы вызвали меня официально, милорд. Отказ от явки в суд по вызову Верховного
Судьи — это неуважение к Короне. Я привыкла соблюдать правила, даже если они
мне не нравятся.
Джулиан прищурился. Он медленно подошел к столу, не сводя с меня глаз. Я видела,
как он пытается найти в моем лице хоть тень того страха, который должен
испытывать человек при виде высшей власти.
— Алис, дочь мельника… — он произнес мое имя так, словно пробовал его на вкус. —
Вы понимаете, что сейчас происходит? Я раскрыл вам свой статус. В этих стенах
моё слово — последний вердикт. Вы не боитесь меня?
Я подошла ближе к столу и положила на него руки. Клеймо на моем запястье,
скрытое рукавом, отозвалось легким теплом.
— Я уважаю ваш статус, милорд. Но страх — это плохой советчик в правовых
вопросах. К тому же, у меня есть встречное предложение. Перед тем как мы
приступим к «консультациям», я хотела бы уточнить статус своей деятельности.
Джулиан сел в кресло, откинувшись на спинку. В его взгляде мелькнуло искреннее
удивление.
— Своей деятельности? Поясните.
— В моем… — я на секунду замялась, — в моем представлении о справедливости
защита интересов не может осуществляться без надлежащей лицензии. Если я
буду помогать вам в расследовании дел графа Олдена, мне необходим статус
адвоката. Или его местный эквивалент. Поверенный, защитник… называйте как
хотите. Мне нужно право доступа к архивам, право присутствия на допросах и,
самое главное, судебный иммунитет на время ведения дела.
Джулиан несколько секунд просто смотрел на меня. Тишина в кабинете стала такой
плотной, что казалось, её можно резать ножом. Затем он медленно, очень
медленно начал смеяться. Это не был издевательский смех, скорее —
искреннее, глубокое изумление.
— Адвокат? — он покачал головой. — У нас нет такого понятия, Алис. Есть истцы,
есть ответчики и есть Судья, который видит истину. Защитники — это либо
родственники, либо нанятые риторы, которые умеют красиво плакать перед
троном. Вы хотите стать ритором?
— Я хочу стать тем, кто оперирует фактами, а не слезами, — отрезала я. — Вы —
Судья, вы представляете обвинение Короны. Олден — обвиняемый. Но кто
представляет интересы Закона как такового? Кто следит за тем, чтобы
процедура не была нарушена? Если вы дадите мне статус «Судебного
поверенного», я смогу копать там, куда ваши гвардейцы не дотянутся.
Джулиан встал, оперся ладонями о стол и навис надо мной. Я чувствовала запах его
парфюма — сандал и старая бумага.
— Вы просите невозможного. Вы — крестьянка. У вас нет образования, нет титула.
Если я дам вам такой статус, аристократия Бродов поднимет меня на смех.
— Аристократия Бродов уже ворует у вас под носом миллионы, — я не отвела
взгляда. — Вам нужен смех или вам нужны доказательства контрабанды
Виктора Корвина? Я нашла их в книгах Ганса. Но чтобы превратить эти
каракули в смертный приговор, мне нужно поднять архивы земельных
отчуждений за тридцать лет. Вы дадите мне допуск?
Джулиан молча смотрел на меня. В его серых глазах шла борьба. Я видела, как в
нем сражается чиновник, привыкший к протоколу, и стратег, почуявший идеальный
инструмент.
— Хорошо, — наконец произнес он. — Я выпишу вам временный мандат
«консультанта-архивариуса». Это даст вам право входа в хранилище
и судебную защиту на время инспекции. Но взамен…
Он обошел стол и остановился в шаге от меня.
— Взамен вы ответите мне на один вопрос. И я хочу услышать правду, Алис. Откуда
это в вас?
Он коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову. Его
прикосновение было обжигающим.
— Где крестьянская девочка, которая должна уметь только печь хлеб и доить коров,
научилась так виртуозно жонглировать прецедентами? Где вы слышали про
«адвокатов» и «процессуальные иммунитеты»? Ваш разум… он не
принадлежит этому месту. Он слишком острый, слишком… старый.
Я сглотнула. Истина была на кончике языка, но я не могла её произнести.
— Некоторые души рождаются с памятью о том, как устроен мир, милорд, —
прошептала я. — Возможно, я просто слишком внимательно слушала тишину
на мельнице. В ней иногда слышны голоса тех, кто писал законы до нас.
Джулиан не убрал руку. Его большой палец медленно провел по моей нижней губе.
Воздух между нами словно наэлектризовался. В этом кабинете, среди запаха
воска и пыли, возникло нечто, что не имело отношения к юриспруденции.
— Вы — самая опасная тайна в этой провинции, — сказал он тихо. — И я не
успокоюсь, пока не разгадаю вас до конца. Маркус!
Он резко отстранился, возвращаясь в образ холодного судьи. Вошел секретарь.
— Проводи леди Алис в нижние архивы. Выдай ей ключ от пятого сектора и подготовь
приказ о её временном назначении. Она работает на меня. Любое препятствие со
стороны городской стражи — считать личным оскорблением Верховного Судьи.
Понял?
— Да, милорд! — Маркус выглядел так, будто увидел чудо.
Я направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Джулиан уже снова стоял у
окна, глядя на площадь. Его фигура в черной мантии казалась высеченной из
камня.
— Благодарю за доверие, господин председатель, — сказала я.
Он не обернулся, но я увидела, как вздрогнули его плечи.
— Идите, Алис. И молитесь, чтобы то, что вы найдете в этих архивах, не оказалось
тяжелее, чем вы сможете вынести.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как внутри всё дрожит от возбуждения. Я получила
допуск. Я получила статус. Теперь у меня было оружие, и я знала, как им
пользоваться.
Маркус вел меня вниз, в подвалы здания суда. Мы спускались по винтовой лестнице,
глубже и глубже, туда, где воздух становился сухим и неподвижным. Когда он отпер
тяжелую железную дверь и зажег факел, я ахнула.
Стеллажи до потолка. Тысячи свитков, сотни фолиантов в кожаных переплетах, горы
пергаментов, покрытых пылью десятилетий. Это была память королевства. Его
грехи, его долги и его тайны.
Для кого-то это было кладбище бумаги. Для меня это было поле боя.
— Вот ваш сектор, леди Алис, — Маркус протянул мне тяжелый бронзовый ключ. —
Здесь записи о налогах и земельных сделках Бродов. Я буду наверху, если
что-то понадобится.
Он ушел, и я осталась одна. Я подошла к ближайшему стеллажу и провела рукой по
корешкам книг. Пыль осела на моих пальцах, и я невольно улыбнулась.
«Ну что ж, Елена», — подумала я. — «Посмотрим, что тут скрывал наш дорогой граф
под видом "неурожаев"».
Я взяла первый попавшийся свиток за нужный год и развернула его. Буквы запрыгали
перед глазами, но магическое клеймо на руке снова помогло — оно словно
подсвечивало нужные строки, переводя архаичные термины на мой язык.
Я работала часы напролет, забыв о времени и голоде. И чем больше я читала, тем
сильнее становилось мое подозрение. В земельных книгах Бродов была дыра.
Огромная, зияющая дыра, касающаяся именно земель вокруг нашей мельницы.
Десять лет назад все записи о владении этим участком были либо стерты, либо
переписаны поверх.
Я начала искать записи о своей матери, Эларе. И нашла. Короткая строчка в
реестре прибывших: «Элара, без роду и племени, принята на мельницу по
распоряжению…»
Имя того, кто отдал распоряжение, было тщательно зачеркнуто чернилами, которые
магически сопротивлялись прочтению.
— Так-так… — прошептала я. — Кто-то очень хотел, чтобы ты исчезла, мама. Но
юристы знают: если документ уничтожен, значит, за ним стояло нечто
грандиозное.
Я потянулась за следующим свитком, но внезапно почувствовала, что я в архиве не
одна. Холодный сквозняк коснулся затылка, хотя дверь была закрыта.
Я медленно обернулась. В дальнем конце прохода между стеллажами, в тени, стоял
человек. Он был неподвижен, как статуя. На нем был длинный плащ, скрывающий
фигуру, и я видела только блеск его глаз в полумраке.
— Вы очень старательны, Алис, — раздался тихий, шелестящий голос.
Это был не Джулиан. И не Маркус. Голос был сухим, лишенным эмоций, и от него по
коже поползли мурашки.
— Но архивы — опасное место для маленьких девочек. Здесь можно найти правду,
которая убьет вас быстрее, чем гнев графа.
— Правда не убивает, — я крепче сжала свиток в руке. — Убивают люди, которые её
боятся. Кто вы?
Человек сделал шаг из тени. Свет факела упал на его лицо — бледное, со шрамом,
пересекающим левую щеку. На груди у него тускло блеснул значок тайной
канцелярии.
— Я тот, кто следит за тем, чтобы некоторые тайны оставались похороненными, —
сказал он. — И мой вам совет: бросьте этот свиток и возвращайтесь на
мельницу. Пока вы еще можете уйти на своих ногах.
Он развернулся и исчез в темноте так же внезапно, как и появился.
Я стояла, прижимая пергамент к груди, и слышала, как бешено колотится сердце.
Мой «официальный визит» официально превратился в смертельную игру. Но они не
знали одного: адвокаты никогда не бросают дело на середине. Особенно если
свидетель начинает угрожать.
Я посмотрела на свиток, который держала в руках. Это была карта
земельных отчуждений. И там, на месте нашей мельницы, красными чернилами было
выведено одно слово, которое заставило меня похолодеть: «Тюрьма». Не мельница,
не ферма, а Тюрьма. Я поняла, что моя мать не просто пряталась здесь. Она была
стражем. Или заключенной. И теперь я знала, что именно ищет Олден. Он ищет ключ
от камеры, в которой я живу всю свою новую жизнь.
Глава 14
Пыль в архиве казалась живой. Она танцевала в тонком луче света, пробивающемся
сквозь узкое зарешеченное окно где-то под самым потолком, и оседала на моих
пальцах серым бархатом веков. После ухода таинственного незнакомца со шрамом
я не сбежала. Адвокаты не бегут, когда находят ключевую улику. Мы зарываемся в
