Проклятие свекрови. За час до развода.

Он подошел к столу с песком, посмотрел на неумелый рисунок солнца, сделанный

Беатой.

— Ты сама это придумала? — он перевел взгляд на меня. В его глазах было столько

невысказанного, что у меня перехватило дыхание. Он больше не искал подвоха. Он

видел результат.

— Я видела такое… в своих снах, — уклончиво ответила я. — Детям нужно трогать

мир, чтобы понять его, Герберт. Они стали спокойнее, ты заметил?

— Я заметил, что в замке стало тише, — он сделал шаг ко мне. — И я заметил, что

Алиса сегодня не убежала, когда я проходил мимо по коридору. Она… она

посмотрела на меня и улыбнулась.

Его голос дрогнул. Суровый воин, мужчина, который командовал армиями, сейчас был

обезоружен простой детской улыбкой. Он протянул руку и коснулся края песочного

стола.

— Ты делаешь то, чего не смогла сделать ни одна нянька. Оливия, я…

В этот момент Беата, увлекшись постройкой своей башни, потеряла равновесие и

начала заваливаться набок. Я инстинктивно подхватила её, прижимая к себе.

Малышка обхватила меня за шею тонкими ручонками, прижалась мокрой от усердия

щекой к моему плечу.

— Мамочка… — прошептала она, засыпая прямо у меня на руках. — Мамочка, ты завтра

не уйдешь?

Слово «мамочка» ударило меня в самое сердце. Не «матушка», не «госпожа», а это

теплое, земное слово, которое я не слышала от Артема уже много лет. Я

почувствовала, как к горлу подкатил ком.

— Никогда, маленькая, — прошептала я, целуя её в висок. — Я теперь всегда буду

здесь.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с Гербертом. Он смотрел на нас так,

словно мы были самым ценным сокровищем в его казне. В его взгляде не было

похоти, только глубокое, мужское признание женщины, которая создала для него

дом.

— Ты удивительная, — тихо сказал он. — Я не знаю, как вернуть тебе долг за то,

что ты делаешь для моих дочерей.

— Просто верь мне, Герберт. Этого достаточно.

Он кивнул, и мне показалось, что в этот момент рухнули последние стены между

нами.

Я уложила Беату в постель, Алиса уже сопела рядом, обнимая деревянный кубик. Я

вышла в коридор, где меня ждал Герберт. Он не ушел. Он стоял у окна, глядя на

ночную Арденту.

— Знаешь, — заговорил он, когда я подошла ближе, — я ведь действительно хотел

отправить тебя в ссылку. Я подготовил бумаги. Думал, что детям будет лучше

без такой матери.

— Я знаю.

— Теперь я сожгу эти бумаги завтра утром, — он повернулся ко мне, и его рука

осторожно легла на мою талию. — Останься, Оливия. Не ради детей. Ради меня.

Я посмотрела в его глаза и поняла, что сорокапятилетняя Юлия окончательно

проиграла этой новой жизни. Я не могла сопротивляться. Не хотела.

— Я никуда не собираюсь уходить, Герберт, — ответила я, и это была чистая

правда.

Мы стояли в тишине ночного замка, и я чувствовала, как начинается новая глава.

Без интриг, без Гаспара, без теней прошлого. Только он, я и дети, которые

наконец обрели мать.

Но где-то там, внизу, в темной кухне, Урсула-Ульяна терла котел и шептала

проклятия, чувствуя, как её власть ускользает. Она видела, как дети

тянутся к Юлии. Она видела взгляд Герберта. И она знала, что её время

придет. Она не верила в «педагогику». Она верила только в силу.

\День закончился теплом детской комнаты и обещанием Герберта. Но я

знала: работа над ошибками только начинается. И главный экзамен по этой

«педагогике чувств» мне еще только предстоит сдать.

Я легла в постель, вдыхая аромат лаванды и свежего дерева. Сегодня я впервые

заснула с улыбкой. Потому что сегодня я не просто выжила. Сегодня я стала

мамой. И это было важнее любой короны и любого титула.

Глава 11(Герберт)

(от лица Герберта)

Замок де Валлон всегда казался мне склепом, облицованным дорогим камнем. Здесь

пахло пылью, старой ненавистью и заброшенностью. Каждое утро, прежде чем

первые лучи солнца едва касались зубчатых стен, я спешил покинуть свои

покои, лишь бы не сталкиваться с визгливым голосом Оливии или ледяным

молчанием коридоров, где даже эхо, казалось, презирало своего хозяина.

Но сегодня всё было иначе. Я проснулся оттого, что в комнате пахло не

застоявшимся воском, а свежим морозным воздухом и — странно —

сушеными травами. Мой камердинер, старый неразговорчивый Жан, вносил

завтрак, и на его лице я впервые за годы увидел нечто, похожее на

спокойствие, а не на застывшую гримасу ожидания очередной выволочки.

— Маркиза велела подать вам травяной сбор, господин, — буркнул он, расставляя

приборы. — Сказала, что после вчерашней поездки вам нужно согреть кровь.

Я приподнялся на локтях, глядя на дымящуюся чашку. Оливия велела? Моя жена,

которая раньше не могла вспомнить, как зовут слуг, теперь распоряжается

моим рационом? Еще десять дней назад я бы швырнул эту чашку в стену,

подозревая подвох или яд. Но сегодня я просто сделал глоток. Вкусно.

Терпко и… заботливо.

Это слово «забота» плохо вязалось с образом женщины, на которой я имел несчастье

жениться семь лет назад. Та Оливия была как яркая, ядовитая тропическая птица —

красивая, шумная и абсолютно бесполезная. Она была моим наказанием за грехи

юности, моим личным адом, от которого я планировал избавиться, как только

закончатся осенние дожди.

Я встал, быстро оделся, отказавшись от помощи Жана. Мне нужно было увидеть это

своими глазами. Снова.

Коридоры замка больше не напоминали лабиринты минотавра. Слуги не ныряли в ниши

при моем приближении, а деловито сновали мимо, и — клянусь своей шпагой — я

слышал, как кто-то из них насвистывал простенький мотив. Чистота стала почти

вызывающей: даже на доспехах моих предков в галерее больше не было ни пылинки.

Я направился к детскому крылу. Это была территория, которую я привык обходить

стороной. Боль за дочерей, которых я не знал, как защитить от собственной

матери, жгла сильнее, чем старые раны от вражеских клинков. Но теперь меня

тянуло туда, как магнитом.

Я остановился у приоткрытой двери детской. Тяжелый дуб не скрипнул — петли были

свежесмазаны.

Она была там.

Оливия сидела прямо на ковре, подогнув под себя ноги. Её роскошное платье цвета

ночного неба смялось, полы касались ворса, но её это совершенно не заботило. На

её коленях лежала Алиса, сосредоточенно перебирая какие-то деревянные плашки, а

Беата сидела напротив, за тем самым странным столом с песком, который вчера

соорудил Томас.

— Red color, — негромко произнесла Оливия, указывая на красный брусок. — Repeat,

Alice. Red.

— Ред, — старательно выдохнула дочь, и на её личике отразилось такое напряжение,

словно она штурмовала крепость.

— Good girl, — Оливия улыбнулась, и эта улыбка… она не была той кокетливой

гримасой, которую она обычно адресовала мне или своим дружкам вроде

Себастьяна. Это был свет. Теплый, материнский, почти божественный.

Я замер, боясь дышать. Оливия гладила Алису по голове, и её пальцы двигались так

нежно, так уверенно. В моей памяти всплыла другая картина: год назад Беата

случайно пролила молоко на платье матери, и Оливия кричала так, что со

стен осыпалась штукатурка, обещая отправить «этих щенков» на псарню.

Что произошло? Разве может человек измениться настолько глубоко? Я видел тысячи

смертей, видел, как люди сходили с ума от горя или жажды власти, но я никогда

не видел, чтобы из пустой, эгоистичной куклы вылупилась… женщина.

Оливия подняла глаза и увидела меня. Она не вздрогнула, не вскрикнула. Она

просто кивнула, как равному, и в её взгляде я прочитал спокойное

достоинство.

— Вы рано сегодня, Герберт, — сказала она. Её голос больше не был высоким и

капризным. В нем появилась глубина, бархатистость, которую я начал ловить

себя на желании слушать вечно. — Хотите присоединиться к нашему уроку

«древнего наречия»?

Я прочистил горло, чувствуя себя мальчишкой, застигнутым за подглядыванием. —

Древнее наречие? Откуда ты его знаешь, Оливия? Моя тетка, леди Бертран,

всегда говорила, что твоё образование ограничивалось умением вышивать

крестиком и танцевать вольту.

Она легко поднялась с ковра. Движения были грациозными, лишенными прежней

манерности. — Образование — это не то, что нам дают, Герберт. Это то, что

мы берем сами. В библиотеке вашего деда много интересных свитков. Жаль, что они

годами покрывались пылью.

Она подошла ближе, и я невольно сделал шаг назад, сбитый с толку ароматом,

исходившим от неё. Больше не было того удушливого, тяжелого мускуса,

который заставлял меня чихать. Теперь от неё пахло чистотой, лавандой и

немного — свежими чернилами.

— Ты… ты действительно учишь их? — я указал на стол с песком.

— Я учу их мыслить, — поправила она. — Песок — это просто инструмент. Посмотри

на Беату. Она рисует солнце. Раньше она боялась взять в руки уголь, потому что

ей говорили, что леди не должны пачкать пальцы. Но леди должна понимать, как

устроен мир, иначе она станет рабой чужих мнений.

Я посмотрел на младшую дочь. Беата действительно рисовала круги, и её пальчики

были в песке, но лицо светилось восторгом. Она не пряталась под кровать при

моем появлении. Она просто помахала мне рукой.

— Папа! — крикнула она. — Посмотри, я сделала «сол-нце»!

Сердце кольнуло. Впервые за годы это слово не было наполнено страхом.

— Красиво, Беата, — выдавил я, чувствуя, как внутри меня рушится последняя стена

льда.

Оливия подошла совсем близко. Она была ниже меня на голову, но в этот момент мне

казалось, что она возвышается над всем этим замком.

— Герберт, — она положила руку мне на рукав. Легкое прикосновение, но я

почувствовал его сквозь плотное сукно камзола. — Я знаю, что ты всё еще

ждешь подвоха. Ждешь, когда я снова стану той женщиной, которую ты презирал.

— Не буду лгать, Оливия. Я не верю в чудеса.

— И правильно делаешь, — она горько усмехнулась. — Чудес не бывает. Бывают

только осознанные решения. Я решила, что больше не хочу быть куклой в

твоем доме. Я хочу быть матерью твоим детям и хозяйкой этих земель. Если ты

дашь мне шанс…

— Я уже дал его тебе, — перебил я её. — Я сожгу бумаги о разводе. Но скажи мне…

Кто научил тебя так говорить? Кто научил тебя видеть воровство Гаспара там, где

я видел лишь досадные убытки?

Оливия отвела взгляд на окно, где за стеклом бушевал осенний ветер. — Иногда,

Герберт, чтобы прозреть, нужно очень больно упасть. Считай, что я упала. И

когда открыла глаза, мир стал пугающе ясным.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел не Оливию. Я увидел душу, которая

была намного старше и мудрее этого красивого лица. Это пугало и притягивало

одновременно. Мне хотелось схватить её за плечи и тряхнуть, требуя

признаться, кто она на самом деле. Но я знал, что не сделаю этого.

Потому что эта «новая» Оливия была тем единственным, что давало мне

надежду.

— Пойдем в сад? — вдруг предложила она. — Девочкам нужно проветриться, а мне бы

хотелось обсудить с тобой ремонт в западном крыле. Там течет крыша, и если мы

не починим её до снегов, библиотека погибнет.

— Ты теперь еще и архитектор? — я не смог сдержать иронии, но в ней больше не

было яда.

— Я просто умею считать, Герберт. Ремонт крыши сейчас стоит пятьдесят золотых.

Восстановление книг — бесценно.

Мы вышли в сад. Воздух был резким, бодрящим. Дети бегали по пожелтевшей траве, а

мы шли рядом, соблюдая приличную дистанцию, но я постоянно ловил себя на том,

что хочу сократить её.

Я наблюдал за ней со стороны. Как она поправляет плащ на Алисе, как спокойно

разговаривает с садовником, который раньше дрожал при её приближении. Она

была… правильной. Как хорошо отлаженный механизм, как идеально

сбалансированный клинок.

Но мой покой был недолгим.

У живой изгороди, там, где начинались кухонные постройки, мы столкнулись с той

самой старухой, Урсулой. Она несла корзину с грязным бельем. Увидев нас, она

замерла, и в её глазах вспыхнул такой огонь ненависти, что я невольно положил

руку на эфес шпаги.

Она не кланялась. Она смотрела на Оливию так, словно знала о ней какую-то

постыдную тайну.

— Госпожа маркиза, — прохрипела она, и это слово прозвучало как ругательство. —

Снова инспектируете свои владения? Не боитесь испачкать туфельки в нашей грязи?

Я шагнул вперед, чтобы поставить наглую прислугу на место, но Оливия удержала

меня. Её ладонь легла мне на грудь, и я замер.

— Идите своей дорогой, Урсула, — спокойно сказала жена. — Ваше белье само себя

не выстирает. И помните, что я сказала вчера: чистота — это не только

отсутствие грязи на ткани, но и отсутствие яда в мыслях.

Старуха сплюнула под ноги — прямо на подол платья Оливии — и похромала прочь,

бормоча проклятия.

— Почему ты это терпишь? — я повернулся к жене, чувствуя, как во мне закипает

ярость. — Один мой жест, и её высекут на конюшне. Или вышвырнут за ворота.

Оливия посмотрела вслед старухе. В её взгляде была странная смесь жалости и…

узнавания?

— Наказание без осознания вины — это просто насилие, Герберт, — тихо произнесла

она. — Урсула несчастна. Она потеряла всё, к чему привыкла. Власть, статус,

уважение. Сейчас она кусается, потому что это единственный способ для неё

чувствовать себя живой.

— Ты слишком милосердна к ней.

— Нет. Я просто практична. На конюшне она станет мученицей. На кухне она —

просто ворчливая старуха, которая, кстати, очень эффективно следит за тем,

чтобы поварята не воровали масло. Дай ей время.

Я смотрел на свою жену и понимал: я не знаю эту женщину. Совсем. Но то, что я

видел, пугало меня больше, чем любая битва. Потому что против врага у меня

есть меч. А против женщины, которая умнее, добрее и сильнее меня… у меня нет

ничего, кроме собственного сердца.

Вечером, когда замок погрузился в сумерки, я сидел в своем кабинете. Перед моим

взором всё еще стояла картина: Оливия, сидящая на полу и обучающая детей

«древнему языку».

«Red»… «Sun»…

Я взял перо и чистый лист пергамента. Вместо того чтобы писать отчет королю, я

непроизвольно нарисовал на полях профиль женщины с мудрыми глазами.

— Кто ты? — прошептал я в пустоту кабинета.

Дверь тихо открылась. Это был Себастьян. Мой сосед, человек, которого я всегда

подозревал в связи с моей женой. Он вошел без приглашения, как привык делать в

этом доме.

— Герберт, друг мой! — он развалился в кресле, не дожидаясь приглашения. —

Слышал, в твоем гнезде происходят чудеса? Твоя куколка-жена вдруг стала

святой затворницей? Весь округ шепчется, что маркиза Оливия сошла с ума и

теперь самолично учит детей грамоте.

Я медленно поднял глаза. Раньше его шутки казались мне просто досадным шумом.

Сегодня они вызвали у меня желание перерезать ему горло.

— Себастьян, — мой голос был тихим, но в нем зазвенела сталь. — Если ты еще раз

назовешь мою жену «куколкой», ты покинешь этот замок через окно. И не на первом

этаже.

Себастьян осекся. Его масляная улыбка померкла. — Полно тебе, Герберт! Мы же

знаем, какая она…

— Мы знали, какая она была, — я встал, возвышаясь над ним. — Сейчас перед тобой

маркиза де Валлон. И я советую тебе проявлять к ней подобающее уважение. Иначе

наша дружба закончится гораздо быстрее, чем ты успеешь допить это вино.

Когда Себастьян, бормоча извинения, покинул кабинет, я подошел к окну. В

западном крыле, в окнах детской, всё еще горел свет. Она была там. Моя

жена. Моя тайна. Моё пламя.

Я знал, что завтра будет новый день. Новые проблемы, новые интриги. Но сейчас,

глядя на этот далекий свет, я впервые за семь лет почувствовал, что я — дома.

И этот дом пах не пылью. Он пах надеждой.

Глава 12

Двенадцатый день моего пребывания в этом мире начался с запаха подгоревшего

воска и металлического привкуса ответственности. В прошлой жизни я всегда

считала, что дисциплина — это скелет, на котором держится мясо любого учебного

процесса. В замке де Валлон дисциплина была дряблой, как вчерашний пудинг, и мне

приходилось заново выстраивать каждый позвонок.

Я сидела в малой столовой, заполняя реестр столового серебра. После Гаспара в

описях черт сломал бы ногу, а для меня это был привычный «педсовет» с самой

собой: если ты не знаешь, сколько у тебя ложек, не удивляйся, что слуги

начинают считать их своими.

— Матушка, а почему этот нож такой острый? — Беата осторожно потянулась к

десертному прибору.

— Потому что инструмент должен выполнять свою задачу, милая. Острый нож режет

хлеб, а тупой — только рвет его и злит повара, — я мягко отвела её руку. —

Ступай к Алисе, она ждет тебя в саду. И помни: мы не бегаем по лестницам, мы

спускаемся с достоинством.

Дети ушли, шурша платьицами, а я вернулась к ведомости. В этот момент дверь

приоткрылась, и в комнату, стараясь быть незаметной, просользнула Урсула.

Моя бывшая свекровь, Ульяна Мироновна, теперь выглядела как карикатура на саму

себя. Серое платье из грубого льна, которое кололо ей кожу (я знала, как она

любит шелк), чепец, сбившийся набок, и этот вечно поджатый рот, выражавший

вселенскую обиду. Она пришла забрать грязную посуду, но я видела, как её

взгляд хищно прошелся по разложенному на столе серебру.

Для чиновницы её ранга власть всегда ассоциировалась с атрибутами. На Земле это

были чешский хрусталь и кожаные папки. Здесь — тяжелые фамильные ложки с гербом

Валлонов.

Я сделала вид, что увлечена записями, но боковым зрением наблюдала. Урсула

подошла к столу. Её пальцы, покрасневшие от ледяной воды и щелока, мелко

дрожали. Она быстро, воровато оглянул