Полная версия
должна выслушивать поучения от жирной бабы, которая не знает разницы между
дебетом и кредитом.
Она посмотрела на свои красные, распухшие руки. — Юлька бы порадовалась, — вдруг
добавила она, и мое сердце пропустило удар. — Невестка моя. Я её ненавидела.
Училка нищая. Вечно смотрела на меня своими правильными глазами, как будто я
— грязь под её ногтями. А ведь я для семьи старалась! Для Валерки!
Я молчала, боясь спугнуть этот момент откровения. Ульяна Мироновна впервые
говорила то, что думала, не прячась за должностными инструкциями.
— А теперь я сама — грязь, — продолжала она. — И вы, маркиза... Вы смотрите так
же. Один в один. Те же интонации, тот же ледяной тон. Если бы я не знала, что
Юлька сдохла в той машине, я бы подумала...
Она резко замолчала и уставилась на меня. Её глаза расширились.
— Но это невозможно, — прошептала она. — Вы молодая. Красивая. Вы —
аристократка. Но откуда... откуда вы знаете про «оптимизацию»? Этого
слова нет в этом мире! Я спрашивала у священника утром — он на меня как на
безумную посмотрел!
— В мире много странных слов, Урсула, — я встала. — И иногда люди возвращаются
совсем не такими, какими мы их помним. Отдыхайте. Вечером у нас гости, и я
хочу, чтобы на кухне всё было безупречно.
Я уходила, чувствуя, как у меня горят щеки. Она догадывается. Её чиновничье
чутье, заточенное на поиск скрытых смыслов, начало работать против меня. Но
она не была уверена. Ей казалось это безумием — и это было моим главным щитом.
Вечер пришел вместе с шумом кареты и фальшивым смехом лорда Себастьяна.
Когда я вошла в гостиную, Себастьян уже развалился в кресле, потягивая вино. Это
был мужчина того типа, который я всегда презирала: холеный, с масляными глазами
и слишком сладкой улыбкой. При моем появлении он вскочил и попытался поймать
мою руку, чтобы запечатлеть на ней поцелуй.
— Оливия! Душа моя! Вы выглядите... иначе. Словно расцветший бутон, который
наконец осознал свою силу.
Я изящно отстранилась, лишь слегка кивнув ему. Герберт стоял у камина, и я
видела, как он сжал челюсти.
— Лорд Себастьян. Рада, что вы заглянули, — голос мой был холодным. — Но боюсь,
я не смогу уделить вам много времени. У меня дети, уроки...
— Уроки? — Себастьян рассмеялся, обнажая ровные белые зубы. — Вы и уроки — это
самая забавная шутка месяца! Помните, как вы говорили, что дети — это досадная
помеха вашим развлечениям? Неужели Герберт всё-таки запер вас в этой башне, и вы
решили поиграть в добродетель?
Я почувствовала, как в комнате сгустилась тишина. Герберт сделал шаг вперед, но
я опередила его.
— Люди растут, Себастьян. А некоторые — деградируют. Я вижу, вы всё еще
предпочитаете сплетни реальным делам. Если вы приехали обсудить мои
«игры», то боюсь, вам пора. У нас в доме теперь новые правила. Одно из них —
уважение к хозяевам.
Себастьян осекся. Его улыбка сползла, обнажая мелкую, неприятную натуру. — Вот
как? Ну что ж... Надеюсь, ваши «новые правила» помогут вам, когда ваши старые
долги постучатся в дверь.
Он повернулся к Герберту: — Маркиз, ваша жена стала на редкость скучной.
Пожалуй, я поеду. В столице женщины куда приятнее.
Когда за ним закрылась дверь, Герберт долго молчал. А потом он подошел ко мне.
Очень близко.
— Ты выставила его, — сказал он, и в его голосе слышалось странное облегчение. —
Раньше ты часами шепталась с ним по углам.
— Раньше я не умела выбирать друзей, — ответила я, глядя ему в глаза. — А теперь
я знаю: лучше быть одной, чем с тем, кто видит в тебе только способ развлечься.
Герберт вдруг протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были нежными,
вопреки его суровой внешности. — Ты удивительная женщина, Оливия. Я не
знаю, какой бог сотворил с тобой это чудо, но я... я благодарен ему.
В этот момент я поняла: я влюбилась. В собственного «мужа», в человека из
другого мира, в мужчину, который наконец увидел меня. Не Оливию, а Юлию.
Мою душу.
Но идиллия была нарушена. С кухни раздался грохот разбитой посуды и
пронзительный крик Берты: — Да ты что творишь, старая ведьма?!
Зачем ты соль в варенье сыплешь?!
Я вздохнула. Шестой день заканчивался. Моя свекровь явно решила перейти к
активным действиям. И я знала, что завтра мне придется решать новую
педагогическую задачу: как не дать Урсуле отравить весь замок в попытке
«оптимизировать» наши запасы соли.
— Пойду разберусь, — сказала я Герберту.
— Я с тобой, — он взял меня за руку. — Кажется, твоя «находка» скоро оставит нас
без ужина.
Мы шли по коридору, и я чувствовала, как тепло его ладони передается мне. Я
знала, что впереди еще много трудностей. Знала, что Урсула будет копать под
меня. Знала, что прошлое Оливии еще не раз напомнит о себе. Но сейчас, здесь, я
была счастлива.
Потому что настоящий педагог знает: даже самый сложный урок можно пройти, если у
тебя есть тот, кто верит в твой успех. И кажется, мой главный ученик — этот
суровый маркиз — уже начал делать первые успехи.
А Урсула... Урсула подождет. В конце концов, у меня еще осталась пара приемов из
школьной программы, против которых не устоит ни одна свекровь. Даже та, что
умеет составлять графики инвентаризации в другом мире.
Глава 7
Кухонный чад, пропитавший холл после вечернего скандала с солью, к утру сменился
запахом морозного камня и свежей выпечки. Я стояла у окна в своих покоях,
наблюдая, как первые лучи солнца цепляются за шпили замка. В прошлой
жизни я всегда считала, что утро — это время для планирования, но здесь, в
теле маркизы де Валлон, утро превратилось в поле боя за здравомыслие.
Седьмой день. Ровно неделя, как я сменила школьную указку на статус, который
пока сидел на мне, как платье с чужого плеча — красиво, дорого, но жмет под
лопатками.
— Госпожа, воды принесли, — голос Марты вывел меня из оцепенения.
Служанка теперь входила в комнату тихо, без прежнего грохота и вызывающего
взгляда. Педагогика — штука универсальная: если ты один раз четко
обозначил границы, даже самый нерадивый «ученик» начинает их уважать.
— Поставь здесь, Марта. И принеси корзину с вещами девочек. Самую большую.
Я умылась ледяной водой, чувствуя, как каждая клетка молодого тела Оливии
отзывается бодростью. Это тело было роскошным сосудом, который прежняя
владелица использовала только для того, чтобы пить вино и примерять жемчуг. Я
же собиралась наполнить его содержанием.
После завтрака с детьми — Алиса и Беата уже привыкли к тому, что матушка
проверяет чистоту ногтей и не разрешает болтать ногами под столом — я
спустилась на хозяйственный двор.
Замок — это не только балы и реверансы. Это огромный, неповоротливый механизм,
где каждый винтик норовит украсть лишнюю каплю масла. И моим главным
«неисправным винтиком» была Урсула.
Я нашла её у прачечных чанов. Воздух здесь был тяжелым от пара и едкого запаха
щелока. Огромные женщины с красными от горячей воды руками ворочали тяжелые
простыни деревянными веслами. Урсула стояла чуть поодаль, брезгливо прижимая
к носу серый платок. Даже в обносках она умудрялась выглядеть так, словно
проводила инспекцию на заводе, который вот-вот закроют за
нерентабельность.
— Урсула, — позвала я.
Старуха вздрогнула и обернулась. На её лице мгновенно проступила та самая маска,
которую я видела на Земле тысячи раз: смесь высокомерия и готовности к атаке.
Она всё еще не понимала, где находится, но инстинктивно пыталась доминировать
над пространством.
— Явились, — прохрипела она, забыв о реверансе. — Посмотрите на этот хаос! Они
используют холодную воду для первого полоскания. Это же дикость! Ткань
портится, расход мыла увеличивается…
— Урсула, — я пресекла её тираду спокойным жестом. — Ваше мнение о технологии
стирки крайне ценно, но сейчас у вас будет другая задача.
Я указала на корзину, которую принес слуга. В ней лежали детские сорочки, чулки
и платьица Алисы и Беаты. Вещи были из дорогой ткани, но застиранные, с серым
налетом — следствие того, что Гретта, прежняя няня, никогда не утруждала себя
качественным уходом.
— Эти вещи принадлежат моим дочерям, — я подошла ближе, чувствуя, как внутри
ворочается холодное, острое удовлетворение. — Я хочу, чтобы вы выстирали их
сами. Вручную.
Урсула замерла. Её глаза расширились. — Я? — она ткнула пальцем в свою грудь. —
Сама? Эти тряпки? Вы в своем уму, маркиза? Я — женщина с образованием! Я не
прачка!
— В этом мире, Урсула, ваше образование — это ваше умение быть полезной.
Старуха задохнулась от возмущения. Она подошла ко мне вплотную, и от неё пахнуло
кислым паром и старой обидой.
— Что ты смыслишь в заботе, девчонка? — прошипела она. — У меня в подчинении
были сотни людей! Я решала судьбы школ! А ты хочешь, чтобы я терла об доску
зассанные подштанники?!
Я не отступила. В моей голове всплыл образ Артема, моего сына. Ульяна Мироновна
никогда не брала его на руки, если он был испачкан. Никогда не стирала его
вещи, считая это ниже своего достоинства. Она была «над бытом», предоставляя
мне право возиться в грязи.
— Именно этого я и хочу, — ответила я ледяным тоном. — Вы будете стирать их,
пока они не станут белыми, как снег на вершинах гор. Без щелока, который
портит нежную кожу детей. Только мыльный корень и ваши руки. Это — цена
вашего пребывания в замке. Милосердие маркиза де Валлона имеет пределы, а
моё терпение — тем более.
Урсула смотрела на корзину так, словно там лежали ядовитые змеи. Её пальцы,
скрюченные артритом, непроизвольно сжались в кулаки.
— Ты… ты просто издеваешься, — выдохнула она. — Ты получаешь удовольствие, видя
меня в этой грязи.
— Я получаю удовольствие от чистоты, Урсула. Приступайте. Через три часа я приду
проверить работу. Если сорочки останутся серыми — обедать вы будете только
водой.
Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как в спину мне летит невысказанное
проклятие. Это было жестко. Возможно, даже жестоко для «хорошего педагога».
Но я знала: чтобы человек начал меняться, его нужно вырвать из привычной системы
координат. Ульяна Мироновна должна была понять, что в этом мире она — не
«официальное лицо», а функция. И эта функция начинается с чистоты
детского белья.
В коридоре замка я столкнулась с Гербертом. Он стоял, прислонившись к стене, и в
его руках была какая-то старая карта. Судя по всему, он наблюдал за сценой из
окна.
— Ты даешь ей странные поручения, Оливия, — сказал он, выпрямляясь. — Прачки
справятся с этим в десять раз быстрее. Зачем мучить старуху? Она еле дышит
над этим чаном.
— Ей полезно, Герберт. Это… трудотерапия, — я остановилась рядом, чувствуя
исходящий от него аромат кедра. — Она слишком много думает о своем величии
и слишком мало — о реальности.
Герберт усмехнулся, но его взгляд оставался серьезным. — Ты стала удивительно
рациональной. Иногда мне кажется, что в тебя вселился дух какого-нибудь
сурового застройщика или… учителя начальных классов.
Я вздрогнула, но быстро справилась с лицом. — Возможно. Но посмотри на это с
другой стороны: дети увидят, что их вещи важны. Что за ними ухаживают. Это
создает у них чувство защищенности.
Герберт сделал шаг ко мне. Пространство между нами сократилось до опасного
минимума. Я видела каждую темную ворсинку на его камзоле, видела, как
пульсирует жилка на его шее.
— Ты заботишься об их «чувстве защищенности»? — его голос стал тише. — Раньше ты
заботилась только о том, чтобы их нянька не мешала тебе спать после попойки. Что
ты делаешь со мной, Оливия? Я должен тебя ненавидеть. Я семь лет тренировался
это делать. А сейчас…
Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по моей
щеке. Сердце предательски ухнуло вниз. Сорокапятилетняя Юлия внутри меня
кричала: «Держи дистанцию! Ты здесь по делу!». Но двадцатипятилетняя Оливия
жадно впитывала это прикосновение.
— Сейчас — что? — спросила я, и мой голос прозвучал предательски хрипло.
— Сейчас я хочу верить, что всё это правда, — он резко отстранился, словно
обжегся. — Но бумаги от нотариуса всё еще лежат у меня в столе. Помни об
этом.
Он ушел, оставив меня одну в холодном коридоре. Я прижала ладонь к щеке. Кожа
горела.
Через три часа я вернулась в прачечную. Картина была эпичной. Урсула сидела на
низком табурете, её лицо было багровым от пара и злости. Перед ней стоял таз,
в котором плавали сорочки Алисы. Она терла ткань о деревянную доску с таким
остервенением, словно пыталась стереть саму ткань из реальности.
— Время вышло, Урсула, — сказала я, подходя ближе.
Старуха подняла голову. Её глаза слезились от едкого мыла, прядь седых волос
прилипла ко лбу. — На! Смотри! — она выхватила сорочку из воды и швырнула её
на стол. — Белая? Достаточно белая для твоего величества? Я стерла руки в кровь!
Довольна?
Я взяла мокрую ткань. Сорочка действительно сияла белизной. Урсула применила
какой-то старый метод — возможно, добавила каплю синьки или просто терла с
неистовостью отчаяния.
— Хорошо, — я отложила вещь. — Теперь развесьте их сушиться на солнце. А
вечером… вечером вы придете ко мне в покои.
Урсула подозрительно прищурилась. — Зачем? Еще пороть будешь?
— Нет. Я дам вам нормальное мыло и мазь для рук. Вы плохо выглядите, Урсула. А
мне в замке не нужны ходячие привидения. И еще — повариха Берта оставила вам
порцию жаркого. Идите поешьте.
Старуха замерла. Её лицо на мгновение дрогнуло, словно она собиралась заплакать,
но гордыня мгновенно зацементировала черты.
— Мне не нужны твои подачки! — выплюнула она.
— Это не подачка. Это зарплата за выполненную работу. Учитесь принимать плату с
достоинством, — я развернулась и вышла.
В тот вечер в замке было необычайно тихо. Дети уснули рано — мы долго гуляли в
саду, и я рассказывала им сказку про «умную Золушку», которая не ждала фею, а
сама выучила три языка и стала министром финансов. Девочки слушали, раскрыв
рты.
Уже перед самым сном, когда я сидела у камина с книгой по истории Арденты, в
дверь поскреблись. — Войдите.
Это была Урсула. Она выглядела изможденной. Она переоделась в чистое, но грубое
платье, её руки были обмотаны какими-то тряпками.
— Пришла за мазью, — буркнула она, не поднимая глаз.
Я указала на стол, где стояла баночка с целебным составом и кусок дорогого мыла
с ароматом роз. — Берите. И сядьте, Урсула.
Она нехотя опустилась на край кресла, глядя на меня с нескрываемой
подозрительностью. В этот момент, в свете камина, она была так
похожа на ту Ульяну Мироновну, которая сидела в моей кухне и поучала меня
варить борщ, что у меня перехватило дыхание.
— Расскажите мне о себе, — сказала я, закрывая книгу. — Кем вы были до того как постучались к нам в дом?
Старуха горько усмехнулась. — Какая тебе разница, маркиза? Ты — наверху, я —
внизу. Там я была силой. Моё имя знали в высоких кабинетах. Я жила в
достатке, у меня был сын, внук… — она замолчала, и в её глазах мелькнула
тень настоящей боли. — А потом… вспышка. Боль. И я здесь. В теле старой карги.
— А ваш сын? Ваша невестка? — я подалась вперед.
— Невестка? — Урсула сплюнула в сторону камина. — Ничтожество. Училка с вечно
поджатыми губами. Юлька. Она погубила моего сына. Заставила его развестись,
требовала квартиру… В день, когда всё случилось, я прокляла её. И знаешь что?
Я не жалею. Если она сдохла в той аварии — туда ей и дорога.
Я слушала это, и внутри меня всё превращалось в лед. Она не жалела. Даже потеряв
всё, даже оказавшись в другом мире, она продолжала ненавидеть ту, кто кормил её
и терпел двадцать пять лет.
— Вы злая женщина, Урсула, — тихо сказала я.
— Я — сильная женщина! — огрызнулась она. — Сильных всегда называют злыми те,
кто слабее. Ты вон тоже… строишь из себя святошу, а сама заставила старуху
корыто ворочать. Чем ты лучше меня?
— Тем, что я дала вам работу и еду, а не проклятие, — я встала, давая понять,
что аудиенция окончена. — Забирайте мазь и уходите. Завтра у вас новый фронт
работ — нужно разобрать старые сундуки в кладовой. Там много пыли. Как раз для
ваших «организаторских способностей».
Когда она ушла, я долго смотрела на огонь. Цена моего милосердия была высока. Я
дала врагу приют, зная, что она никогда не оценит этого. Но я была педагогом. А
настоящий педагог знает: даже если почва отравлена, нужно продолжать сеять. Либо
вырастет что-то новое, либо сорняк окончательно поглотит сам себя.
Но был еще один вопрос, который не давал мне покоя. И почему Герберт смотрит на меня так, словно видит в моих глазах не Оливию, а кого-то, кого он всегда мечтал встретить, но боялся
признаться в этом даже самому себе?
Седьмой день закончился запахом розового мыла и горьким привкусом прошлого. Я
легла в постель, чувствуя, как за окном начинает шуметь ветер. — Работа над
ошибками продолжается, — прошептала я, закрывая глаза.
Завтра мне предстояло разобраться с Мэтром Гаспаром. И, кажется, мне понадобится
вся «чиновничья хватка» моей новой прачки, чтобы вывести вора на чистую воду. Мы
будем работать вместе, Ульяна Мироновна. Вы даже не представляете, насколько
тесно мы теперь связаны.
Глава 8
Восьмой день моего пребывания в теле маркизы де Валлон начался с запаха чернил и
застарелой пыли. Если кто-то и думал, что жизнь аристократки — это сплошные
примерки диадем и неспешные прогулки по саду, то он никогда не был завучем
в обычной городской гимназии. Там я научилась главному: любая власть стоит
ровно столько, сколько порядка она способна навести в отчетных документах.
Я сидела в кабинете, который когда-то принадлежал деду Герберта. Это была
мрачная комната с высокими книжными полками, где корешки фолиантов
напоминали зубы старого хищника. Передо мной на массивном дубовом столе
лежали три амбарные книги, пахнущие плесенью и мышами.
— Марта, — позвала я, не поднимая глаз от цифр. — Скажи Мэтру Гаспару, что я жду
его через десять минут. И принеси мне еще одну свечу. Здесь темно, как в
подвалах инквизиции.
Служанка, которая в последнее время передвигалась по замку на цыпочках, кивнула
и исчезла.
Я провела пальцем по колонке цифр. Мэтр Гаспар, управляющий поместьем, был
классическим типом «вороватого завхоза». Таких я видела десятками: они
всегда улыбаются слишком широко, пахнут дорогим табаком, купленным на
казенные деньги, и имеют удивительную способность «терять» счета именно
тогда, когда у школы… то есть у поместья, заканчивается бюджет.
Но в этот раз у Гаспара была серьезная проблема. У него была я. И у него была
Урсула.
Вчера вечером я велела старухе разобрать архивы в кладовой. Формально — чтобы
найти старые скатерти, фактически — я знала, что её чиновничий нос почует
запах финансовых махинаций быстрее, чем ищейка чует дичь. И я не ошиблась.
Сегодня утром на моем столике лежала записка, нацарапанная углем на обрывке
серой бумаги: «Зерно за август списано дважды. Поставки фуража в южные
конюшни завышены втрое. Вор должен сидеть в яме».
Узнаю почерк Ульяны Мироновны. Она могла простить измену, но никогда не прощала
нецелевое расходование средств.
Дверь кабинета скрипнула, и в комнату вошел Гаспар. Он выглядел как обычно:
холеный, в камзоле из тонкого сукна, с лицом, лоснящимся от уверенности в
собственной незаменимости.
— Доброе утро, госпожа маркиза, — он отвесил изящный поклон, в котором сквозила
едва скрытая насмешка. — Марта сказала, вы интересовались отчетами. Боюсь, для
нежных дамских глаз эти скучные цифры будут слишком утомительны. Может быть,
лучше обсудим поставку нового шелка из столицы? Я как раз договорился о
скидке…
Я медленно подняла взгляд. В классе такой взгляд обычно предвещал вызов
родителей в школу и лишение премии одновременно.
— Сядьте, Гаспар, — я указала на жесткий стул напротив стола. — И забудьте про
шелк. Мы будем говорить о фураже.
Гаспар на мгновение замер. Его улыбка не исчезла, но стала похожа на застывшую
маску. — О фураже? Но, госпожа, это такие мелочи…
— Шестьсот золотых ливров — это не мелочи, Гаспар. Это годовое содержание пяти
гарнизонов или, если вам так понятнее, стоимость того самого шелка, которым вы
пытаетесь отвлечь мое внимание.
Я развернула к нему книгу и ткнула пальцем в запись от пятнадцатого августа. —
Здесь указано, что мы закупили пятьдесят мешков овса высшего сорта у вдовы
Марни. Вот только вдова Марни умерла еще в июне, а её сын утверждает, что
поместье де Валлон не покупало у них ни зернышка за последние два года. Куда
делись деньги, Гаспар?
Управляющий побледнел. По его лбу скатилась крупная капля пота, и он внезапно
стал выглядеть не как вальяжный аристократ, а как мелкий жулик, пойманный за
руку в раздевалке.
— Это… это, должно быть, техническая ошибка… — пролепетал он, вытирая лицо
платком. — Писарь перепутал… я всё проверю…
— Писарь не перепутал, — я захлопнула книгу с сухим, хлестким звуком. — Вы
воруете у маркиза уже три года. Пользуясь тем, что он на войне, а его
жена… — я сделала паузу, — была слишком занята собой, чтобы заглядывать в
счета.
— Госпожа… Оливия… — Гаспар попытался вскочить, в его глазах вспыхнул гнев
вперемешку с паникой. — Вы не можете… Маркиз мне доверяет! Кто вы такая,
чтобы обвинять меня?!
— Я — хозяйка этого дома, — ответила я, вставая. Рост Оливии позволял мне
смотреть на него почти наравне. — И прямо сейчас у вас есть два варианта.
Первый: вы возвращаете все украденное за последний год в казну поместья и
уходите прочь по доброй воле. Второй: мы дожидаемся Герберта, я показываю
ему эти расчеты, и вечер вы проводите в городской тюрьме.
— Вы блефуете! — Гаспар подался вперед, его лицо исказилось. — Герберт не
поверит вам. Вы — пустышка! Кукла! Он спит и видит, как отправить вас в
ссылку!
— Именно поэтому я здесь, Гаспар. Мне нечего терять. А вам?
В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Герберт. Он был в
дорожном костюме, сапоги в пыли, в руках — хлыст. Судя по всему, он только
что вернулся с объезда границ и зашел в кабинет, услышав наш разговор.
— О чем спор? — его голос прозвучал низко и угрожающе.
Гаспар бросился к нему, как к спасительному кругу. — Господин маркиз! Ваша жена…
она сошла с ума! Она обвиняет меня в воровстве! Она требует деньги! Это
возмутительно!
Герберт проигнорировал его. Он смотрел на меня. Его взгляд медленно переместился
с моего лица на раскрытые книги, а затем на мои пальцы, испачканные в чернилах.
— Оливия? — спросил он, и в его интонации я услышала не гнев, а странное, почти
болезненное любопытство.
