Полная версия
Я знала, о чем он. Месяц назад я отказалась пойти с ним в ресторан «Волга», а потом недвусмысленно дала понять, что его рука на моем бедре — это повод для пощечины, а не для карьерного роста. И теперь Галкин медленно, но верно выживал меня. Перевод в область, в сельскую амбулаторию, где из инструментов только зеленка и доброе слово — это было вопросом времени. А Алёнка… с её слабыми легкими и бесконечными бронхитами, она не выживет в деревне. Ей нужны витамины, спецшкола и лекарства, которые я иногда покупала у фарцовщиков за тройную цену.
Чайник засвистел. Я налила кипяток в треснувшую кружку с синими цветами.
В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
— Кто это, мам? — Алёнка выглянула из комнаты.
— Иди к себе, зайка. Наверное, соседи.
Я подошла к двери и глянула в глазок. На лестничной клетке, под тусклой лампочкой, стояли двое. Родители того самого парня. Егора Соколова. Савицкого.
Я открыла дверь.
Виктор Степанович стоял, сжимая в руках помятую кепку. Его широкие ладони механика всё еще хранили следы мазута, несмотря на то, что он, видимо, пытался отмыться. Любовь Ивановна прижимала к груди тяжелую дерматиновую сумку. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Елена Сергеевна… Вы простите, что мы вот так, домой… — начал отец. — Мы в справочной адрес узнали. Не серчайте.
— Заходите, — я отступила в сторону.
Они прошли на кухню, оглядываясь с какой-то робкой надеждой. Я видела, как они оценивают мою обстановку: облезлые табуретки, пожелтевшие обои. Это их подбодрило — они поняли, что я живу ненамного богаче их самих.
— Иван Петрович сказал… — Любовь Ивановна шмыгнула носом, присаживаясь на край стула. — Сказал, что Егорушка наш… безнадежный. Что кресло — это предел. И что в голову ему пуля попала, будто он про будущее бредит.
Я молча поставила перед ними чашки.
— Елена Сергеевна, вы — Глыба. О вас в больнице все так говорят, — Виктор Степанович посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был тяжелый, как у человека, который привык биться лбом в закрытые двери. — Мы видели, как вы на него смотрели. Вы не как другие. Вы в нем человека видите, а не инвалида.
— Егор в очень сложном состоянии, — я села напротив. — У него не только физическая травма. У него глубокая психологическая дезориентация. Он уверен, что он — другой человек. Марк Савицкий.
— Да хоть Наполеон! — мать вдруг всплеснула руками. — Лишь бы жил! Лишь бы встал! Мы… мы всё понимаем. Иван Петрович его выпишет через неделю, а там — только дома лежать да пролежни считать.
Виктор Степанович медленно полез во внутренний карман пиджака. Достал сверток, обернутый в старую газету, и сберегательную книжку. Положил на стол, прямо рядом с сахарницей.
— Тут всё, Елена Сергеевна. Всё, что за двадцать лет скопили. На книжке — две тысячи. И налом — восемьсот. И машина… я «Москвич» свой продал сегодня. Председатель гаражного кооператива давно на него зарился.
Я смотрела на эти деньги и чувствовала, как внутри всё переворачивается.Три тысячи рублей. Почти цена «Жигулей». Моя зарплата за три года. Эти люди отдавали последнее. Свою старость, свой покой, свою жизнь — за призрачный шанс поставить на ноги сына, который сегодня орал на них, называя «колхозниками».
— Вы понимаете, что я не имею права брать эти деньги? — мой голос дрогнул. — Это частная практика. В нашей стране за это…
— А мы никому не скажем, — перебил отец. Голос его стал стальным. — Вы будете приходить к нам домой. После смены. Помогите ему, Елена Сергеевна. Мы знаем, что у вас тоже… несладко. Алёнка ваша…
Я вздрогнула. Значит, и об Алёнке узнали. Наверняка медсестры разболтали.
В соседней комнате Алёнка зашлась в сухом, лающем кашле. Я замерла, считая удары сердца. Кашель затих, сменившись тяжелым сопением. Ей нужны были ингаляторы из Москвы. Ей нужен был санаторий в Крыму. И фрукты. Много фруктов.
А Галкин… Галкин на следующей неделе подпишет приказ о моем переводе. Если я не сделаю что-то.
Я посмотрела на деньги на столе. Три тысячи. Это была свобода. Это была возможность уйти из больницы самой, хлопнув дверью, и посвятить себя частному случаю, который меня заинтриговал.
Вспомнила взгляд Соколова. Этот его безумный, породистый взгляд Марка Савицкого. Он был хамом, мажором, циником — даже в чужом теле. Но он был живым. Больше, чем все остальные мои пациенты.
— Послушайте меня внимательно, — я медленно положила ладонь на сверток с деньгами. — Я возьмусь за Егора. Но у меня есть условия. Жесткие.
Родители подались вперед, затаив дыхание.
— Первое. Дисциплина будет железной. Он не должен знать, что я беру деньги. Для него я — врач, который приходит потому, что так нужно.
Второе. Если он позволит себе хоть одно грубое слово в мой адрес, если он сорвет хоть одно занятие или начнет капризничать — я ухожу в ту же секунду. И деньги не возвращаются.
И третье. Никто. Никогда. Не должен знать о наших занятиях. Для всех соседей я — ваша дальняя родственница, которая помогает за больным. Согласны?
— Согласны, Елена Сергеевна! — Любовь Ивановна схватила мою руку и прижала её к своей мокрой от слез щеке. — Слава богу! Спасибо вам!
— Рано благодарить, — я сухо убрала руку. — Шансов один на сто. Но я попробую. Выписывайте его. Через три дня я приду к вам.
Когда за ними закрылась дверь, я долго стояла в прихожей, привалившись спиной к косяку. В руках я сжимала пачку денег. Три тысячи рублей. Плата за мою совесть. Или за моё спасение.
Я знала, что иду на преступление — и профессиональное, и государственное. Но еще я знала, что этот Марк Савицкий, запертый в теле советского механика, — мой единственный шанс не сломаться самой.
За окном в майских сумерках цвела черемуха, её тяжелый, дурманящий запах проникал даже сквозь закрытые рамы. Я смотрела на свои руки — руки врача высшей категории — и понимала, что с этой секунды моя жизнь принадлежит не мне. А ему. Хаму из будущего, который даже не догадывается, какую цену за него заплатили.
— Ну что, Савицкий… — прошептала я в пустоту кухни. — Посмотрим, чего стоит твоя спесь против моей воли.
Я спрятала деньги в старую банку из-под чая «со слоном» и пошла в комнату к дочери. Алёнка спала, раскинув руки, её дыхание было свистящим. Я поправила одеяло и села рядом.
Ну что ж,придется работать в две смены.
Теперь у меня был Егор. Мой личный вызов. Мой билет в новую жизнь. И моя самая большая тайна, пахнущая ландышами и больничной безнадегой.
Глава 7(Марк)
(от лица Марка)
Скрип колес больничной каталки по выщербленному линолеуму напоминал скрежет зубов. Каждое сочленение плит, каждая выбоина отдавались в моем позвоночнике глухими, ватными ударами. Я лежал на спине, глядя, как мимо пролетают серые плафоны-таблетки, и чувствовал себя экспонатом в музее забытых вещей.
Иван Петрович даже не вышел попрощаться. Махнул рукой из ординаторской, не отрываясь от заполнения каких-то бесконечных ведомостей. Для него я был закрытой главой, неудачным экспериментом природы, который больше не представлял научного интереса.
Елены Сергеевны тоже не было. Галочка, шмыгая носом, шепнула, что та «уволилась по собственному». Я воспринял это как личное предательство. В моем мире люди не увольнялись просто так — они переходили на более высокие оклады или уезжали в Майами. Здесь же её уход означал одно: последняя ниточка, связывавшая меня с чем-то похожим на смысл, оборвалась.
— Давай, Степаныч, принимай груз! — гаркнул кто-то на улице.
Меня выкатили на крыльцо. Я зажмурился от резкого майского света. Воздух был полон пыли и тяжелого запаха сирени, которая буйствовала в больничном саду. У подъезда, надсадно кашляя сизым дымом, стоял грузовик. Старый, обшарпанный ГАЗ-52 с брезентовым тентом.
Я ждал реанимацию. Ну, хотя бы «буханку» с красным крестом. Но вместо этого меня встретил кузов, застеленный парой грязных матрасов.
—Ты серьезно? — прохрипел я, глядя на Виктора Степановича. — Ты хочешь везти меня в этом… контейнере?
Отец, одетый в свой парадный, лоснящийся на локтях пиджак, виновато отвел глаза.
— Егорушка, так в автопарке договорился… Свои же. Солярку списали, мужики помогли. Скорая-то — она только по району, а нам через весь город. Потерпи, сынок. Матрасы мягкие, Люба из дома принесла.
Меня переложили на носилки. Двое санитаров, пахнущих перегаром и несвежим бельем, небрежно закинули меня в кузов. Каждый толчок прошивал тело током, напоминая о том, что ниже лопаток я теперь — просто кусок нечувствительного мяса.
Грузовик тронулся.
Это было самое унизительное путешествие в моей жизни. Я лежал на вонючем матрасе, глядя в щель между бортами и брезентом. Мимо проплывал город Горький образца семьдесят восьмого года. Серые пятиэтажки, бесконечные заборы с лозунгами «Миру — мир!», очереди у желтых квасных бочек. Люди в одинаковых серых и коричневых куртках провожали грузовик равнодушными взглядами.
В 2024-м я смотрел на мир через панорамное стекло Ferrari. Здесь я видел его через дыру в пыльном брезенте, подпрыгивая на каждой кочке так, что внутренности скручивались в узел. Я был не Марком Савицким. Я был «грузом 200», который еще почему-то дышал.
Грузовик затормозил так резко, что я едва не скатился с матраса.
— Приехали! Выгружай!
Тент откинули. Я увидел типичный двор-колодец. Пыльные каштаны, бельевые веревки, натянутые между деревьями, и стайка старушек на лавочке у подъезда. Они мгновенно замолкли, уставившись на меня с тем жадным, нездоровым любопытством, которое бывает только у тех, кому нечего терять.
— Гляди-ка, Соколова привезли… Живой всё-таки.
— Ишь, бледный какой. Не жилец, поди.
— Молчи, старая! Накликаешь…
Виктор Степанович и двое соседей-работяг взялись за носилки. Один из них, Михалыч — мужик в растянутой майке-алкоголичке и с татуировкой «ГСВГ» на предплечье, смачно сплюнул под ноги и ухватился за край.
— Ну, Егорша, держись. Лифта у нас отродясь не было, так что на ручном приводе пойдем.
Они понесли меня. Пятый этаж хрущевки. Для здорового человека — разминка. Для меня — круги ада.
Подъезд встретил запахом кошачьей мочи, жареной рыбы и вечной сырости из подвала. Стены, выкрашенные до половины казенной синей краской, казались липкими. На каждом пролете носилки опасно кренились. Я вцеплялся пальцами в брезент, чувствуя, как у соседей сбивается дыхание.
— Твою мать, Егор, ну и разъелся ты на казенных харчах, — пропыхтел второй сосед, хмурый Санек.
— Тише ты, — шикнул отец. — Ему больно.
Мне не было больно в ногах. Мне было больно в душе. Каждая ступенька, каждый удар носилок о перила вбивали в меня осознание: это и есть моё новое дно. Здесь нет элитных лифтов с зеркалами и мягкой подсветкой. Здесь есть только вонючий подъезд и потные мужики, которые тащат тебя на пятый этаж, как старый диван.
Квартира Соколовых встретила меня запахом пережаренного лука и какой-то затхлости. Узкий коридор, в котором носилки едва развернулись, задевая углами вешалку с облезлыми пальто.
— Сюда, сюда несите! — Любовь Ивановна суетилась, распахивая дверь в мою… в комнату Егора.
Меня переложили на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула и прогнулась до самого пола. Я выдохнул, чувствуя, как липкий пот стекает по спине.
— Ну вот, дома ты, Егорушка, — мать присела на край, пытаясь погладить меня по волосам. Я дернул головой, отстраняясь.
Я осматривал свою новую клетку. Комната была крошечной. На стене висел ковер с изображением оленей у ручья — шедевр советского китча, от одного взгляда на который у меня начиналась чесотка. Массивный лакированный шкаф, который здесь называли «стенка Хельга», занимал почти всю стену. За стеклом тускло поблескивали хрустальные рюмки и стояли томики «Большой Советской Энциклопедии».
В углу — стол, заваленный какими-то деталями, гайками и старыми журналами «За рулем». Над столом — плакат с портретом Высоцкого.
— Егор, я тебе щи согрела, — Любовь Ивановна смотрела на меня с такой заискивающей нежностью, что мне хотелось закричать. — Поешь, сынок. Домашнее-то, оно всегда лучше.
— Я не хочу есть, — отрезал я, глядя в окно.
Там, за пыльным стеклом, был виден серый двор, детская площадка с облупившейся железной ракетой и бесконечные ряды точно таких же серых домов. Никакого неона. Никаких вывесок. Только белье на веревках, лениво хлопающее на ветру.
Отец зашел в комнату, неловко пряча за спиной эмалированное судно.
— Егор, ты это… если приспичит, зови. Мы со Степановной подсобим. Не стесняйся, свои же.
Я закрыл глаза. Вспышка ярости была такой сильной, что потемнело в глазах. Я, Марк Савицкий, у которого в пентхаусе был «умный» унитаз с подогревом и музыкой, теперь зависел от этого мужика в поношенном пиджаке и эмалированной «утки».
— Уйдите, — выдохнул я. — Пожалуйста. Все уйдите.
Они переглянулись. Мать хотела что-то сказать, но отец взял её за руку и вывел из комнаты. Дверь закрылась, но я слышал каждое их слово на кухне. Звукоизоляция в хрущевке была такой же мифической, как и «светлое будущее».
— Ничего, Витя, — шептала мать. — Отойдет. Тяжело ему. Главное — Елена Сергеевна обещала прийти. Денег-то сколько отдали…
— Молчи, Люба. Не дай бог он узнает. Гордый он, Егор-то. Весь в меня.
Я лежал, глядя на оленей на ковре. Значит, Елена Сергеевна придет. Они купили её. Мой «несокрушимый» врач тоже оказалась продажной. Впрочем, чему я удивлялся? В этом мире, как и в моем, всё имело свою цену. Только здесь валюта была другой — помятые рубли, отложенные на «черный день».
Чтобы отвлечься от липких мыслей, я дотянулся до ящика тумбочки. Рука слушалась плохо, но я всё же смог выдвинуть его. Внутри был склад всякого хлама: старые свечи зажигания, квитанции из сберкассы, пачка папирос «Беломор».
Под стопкой журналов я нащупал что-то твердое. Потрепанная тетрадь в серой обложке.
Я открыл первую страницу. Почерк был небрежным, размашистым. Почерк человека, который никуда не торопится и никого не уважает.
«24 марта. Опять мать заначку спрятала. Думает, не найду. Нашел в банке с мукой. Взял десятку, пошли с пацанами в "Яму", взяли три портвейна. Мать ныла вечером, я ей пригрозил — быстро заткнулась. Витька-сосед на новую "Яву" копит, дурак. Я свою завтра переберу и на танцы в парк. Светик из общаги обещала дать, если джинсы достану…»
Я листал страницы, и холодный ком в желудке становился всё больше.
«12 апреля. Старик опять лезет с нравоучениями. Труженик тыла, блин. Сказал ему, чтобы шел на хрен со своими медалями. Он за сердце схватился. Пофиг. Достал польский магнитофон, теперь я первый парень на районе».
«5 мая. Завтра гонки. За мостом, на трассе. Если выиграю, Витька отдаст мне свои импортные кроссовки. Достало всё. Нищета эта, ковры, щи… Хочу в Москву, там фарцовщики по-крупному крутят. А эти двое пусть гниют в своей хрущебе».
Я захлопнул тетрадь. Руки мелко дрожали.
Егор Соколов не был просто механиком. Он был подонком. Мелким, трусливым домашним тираном, который обкрадывал родителей и презирал их за их честность и бедность.
И теперь я — в его теле. В его кровати. И эти люди, которые отдали последние деньги, чтобы меня спасти, любят не меня. Они любят эту тварь, надеясь, что авария его «исправила».
А я… я посмотрел на свои неподвижные ноги.
Я не просто калека. Я — наследник ненависти. И если я когда-нибудь встану, мне придется не только учиться ходить, но и разгребать ту кучу дерьма, которую оставил после себя прежний владелец этого тела.
Из кухни донесся запах горелой картошки и тихий всхлип матери. Радио на тумбочке бодро заиграло «Марш энтузиастов».
— Добро пожаловать домой, Савицкий, — прошептал я, закрывая глаза. — Это твой персональный ад. И олени на стене — только начало.
Глава 8(Елена)
(от лица Елены)
Подъезд встретил меня привычным запахом влажной побелки и застарелой кошачьей мочи. Ступени были узкими, выщербленными по краям, а перила — липкими от многолетней пыли. Пятый этаж без лифта всегда был для меня своеобразным тестом на профпригодность: если на последнем пролете дыхание сбивается, значит, пора больше времени уделять собственной гимнастике, а не только чужой.
Сумка с инвентарем — тяжелая, кожаная, с острыми углами — немилосердно оттягивала плечо. Внутри глухо позвякивали стеклянные флаконы со спиртом и маслом для массажа, шуршали эластичные бинты и резиновые жгуты. Я остановилась на четвертом этаже, чтобы перевести дух. Из-за двери сорок восьмой квартиры доносился приглушенный звук телевизора: диктор бодро рапортовал о достижениях металлургов.
Я поправила воротник легкого пальто и пригладила выбившиеся из узла волосы. Сегодня на мне не было халата, и я чувствовала себя странно незащищенной. Словно броня осталась в больничном шкафчике, а здесь, в этом чужом подъезде, я была просто женщиной, идущей на сделку, которая могла стоить мне карьеры.
Дверь Соколовых открылась еще до того, как я успела нажать на кнопку звонка. Видимо, меня ждали у глазка.
— Елена Сергеевна! Проходите, проходите скорее, — Любовь Ивановна чуть не силой затащила меня в прихожую.
Она выглядела изможденной. На ней был застиранный домашний халат, а руки она то и дело вытирала о передник, хотя они и так были сухими. В глубине коридора, у двери на кухню, замер Виктор Степанович. Он кивнул мне — молча, тяжело, как человек, который привык нести свою ношу без лишних слов.
— Как он? — шепотом спросила я, снимая пальто.
— Огрызается, — так же шепотом ответила мать. — Почти не ест. Всё в потолок смотрит. Или тетрадку какую-то читает, Егоркину старую… Мы ему про вас сказали, что, мол, родственница дальняя, из области, заехать обещала. Не знаем, поверил ли…
Я повесила пальто на шаткую вешалку-рога. В прихожей пахло жареной рыбой и чем-то кислым.
— Помните о нашем уговоре, — я посмотрела Любови Ивановне прямо в глаза. — Никакой жалости при мне. Если я увижу, что вы начинаете причитать, я прерву занятие. Ему сейчас не слезы ваши нужны, а жесткая рука.
Она покорно кивнула, шмыгнув носом.
Я взяла сумку и направилась к двери в комнату Егора. С каждым шагом я чувствовала, как внутри меня выстраивается та самая ледяная стена, которую коллеги называли «Глыбой». Это была профессиональная деформация, мой способ выживания. Чтобы лечить такие травмы, нужно на время перестать видеть в пациенте человека и начать видеть в нем механизм, который нужно починить.
Я толкнула дверь.
В комнате было сумрачно и душно. Шторы были задернуты, в воздухе висела тяжелая взвесь пыли и лекарств. Егор лежал на спине, уставившись в потолок. Знаменитый ковер с оленями над его кроватью казался в этой полутьме зловещим: рогатые звери словно приготовились прыгнуть на парализованного парня.
На тумбочке рядом с эмалированной кружкой лежала обшарпанная тетрадь в серой обложке. Заметив меня, он не шевельнулся, только глаза — злые, лихорадочно блестящие — медленно переместились на мою фигуру.
— О, явилась, — выдохнул он. Голос был хриплым, но в нем отчетливо слышалась та самая наглость, которую я надеялась оставить в больнице. — Родственница из области, значит? Плохо играете, Елена Сергеевна. У моих «предков» на лице написано, что они купили твой визит за все свои гробовые.
Я прошла к окну и резким движением раздвинула шторы. В комнату ворвался безжалостный дневной свет, высвечивая каждую соринку на полу и облупившуюся краску на подоконнике.
— Форточку надо открывать, Соколов. В этом склепе даже здоровый задохнется, — я повернулась к нему. — И не льстите себе. Ваши родители купили не мой визит, а ваш шанс не сгнить в этой кровати через год. Разницу улавливаете?
Он усмехнулся, и эта усмешка на его бледном лице Савицкого выглядела пугающе.
— Какая принципиальность… — он картинно, насколько позволяли руки, приподнял бровь. — И сколько нынче стоит совесть «Доктора Глыбы»? Пятьсот рублей? Тысяча? В моем мире, Леночка, такие как ты называются «обслуживающим персоналом». И ведут себя потише, когда хозяин в плохом настроении.
Я поставила сумку на стул и начала медленно закатывать рукава своей кофты.
— В вашем мире, Савицкий, возможно, вы и были хозяином. Но здесь вы — Соколов Егор, инвалид первой группы с перспективой пролежней и атрофии мышц. И хозяин здесь сейчас — я. Потому что только я знаю, как сделать так, чтобы вы когда-нибудь смогли сами дойти до туалета.
— Грязно шутишь, доктор, — он сощурился. — Тебе не идет. Ты же у нас вся такая… ландышевая. Непорочная. А сама берешь деньги у работяги, который «Москвич» продал, чтобы ты тут своими ручками мои ноги мяла. Не жмет нигде под халатом?
Я замерла на секунду. Его слова жалили, попадая точно в цель, в ту самую «сделку с совестью», которую я заключила ради Алёнки. Но я не позволила мускулу дрогнуть на лице.
— Закончили с выступлениями? — я подошла к кровати и бесцеремонно откинула одеяло.
Егор попытался прикрыться рукой, но я перехватила его запястье. Хватка у меня была тренированная, мужская.
— Убери лапы, — прошипел он. — Я не давал согласия.
— Ваше согласие лежит в банке из-под чая, Соколов. Теперь работаем.
Я начала с пассивной гимнастики. Взяла его правую ногу — тяжелую, неподвижную, как бревно — и начала медленно сгибать её в колене. Я чувствовала, как сопротивляются ткани, как связки, не получающие сигналов от мозга, протестуют против движения.
— Больно? — спросила я, глядя ему в лицо.
— Мне… плевать, — он стиснул зубы. На лбу выступили капли пота. — Ты просто делаешь свою работу, так делай её молча. И не смотри на меня так, будто я твоя любимая болонка.
— Вы не болонка. Вы гораздо капризнее.
Я продолжала вращать его стопу. Методично, жестко. В какой-то момент его тело отозвалось спазмом — мышца на бедре дернулась. Для врача это был добрый знак, но Марк воспринял это как личное оскорбление.
— Слышь, Сергеевна… — он вдруг перешел на личности, явно пытаясь ударить побольнее. — А ты ведь поэтому такая ледяная, да? Мужика нормального нет, вот и отрываешься на калеках? Сколько тебе лет, тридцать пять? Для этого времени ты уже старая дева. Неудивительно, что ты за рубли продаешься. В моем мире ты бы даже в эскорт не прошла — слишком много гонора и слишком мало лоска.
Я остановилась. Мои пальцы всё еще сжимали его щиколотку. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне Любовь Ивановна гремит тарелками.
— Закончили? — тихо спросила я.
— Нет, не закончили! — он вдруг сорвался на крик, в котором сквозило отчаяние, прикрытое злобой. — Ты думаешь, ты лучше меня? Ты такая же! Просто ты нашла способ заработать на чужом несчастье, прикрываясь клятвой Гиппократа. Ты нищебродка, Елена Сергеевна. И душой, и кошельком. Ты просто… дешевка в белом халате.
Я медленно отпустила его ногу. Она глухо упала на матрас.
Внутри меня что-то оборвалось. Я могла терпеть бред про будущее, могла терпеть хамство пациента, но я не могла позволить топтать то единственное, что у меня осталось — моё профессиональное достоинство. Перед глазами на мгновение встала Алёнка, её кашель, её бледное личико… И тут же образ Галкина с его масляными руками.
Я поняла, что если сейчас не уйду, то сама превращусь в ту «дешевку», о которой он говорит.
Я подошла к стулу и начала быстро, методично складывать вещи в сумку. Флакон с маслом, жгуты, тетрадь для записей. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Эй, ты чего? — в голосе Марка впервые прорезалась неуверенность. — Я еще не разрешал заканчивать.
Я выпрямилась и посмотрела на него. В моем взгляде не было ярости — только выжженная пустыня.
— Вы ничего не решаете в этой комнате, Соколов. Вы забыли наше главное условие. Я предупреждала: одно грубое слово — и я ухожу. Вы потратили свое право на реабилитацию на дешевые оскорбления.
— Да ладно тебе, — он попытался усмехнуться, но губы дрогнули. — Обиделась? Деньги-то не пахнут, вспомни…
Я надела пальто, не глядя в его сторону.
— Деньги пахнут, Марк. Они пахнут мазутом с рук вашего отца и слезами вашей матери. И я не позволю вам смешивать их с грязью.
Я вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. В прихожей на меня выскочили родители.
— Елена Сергеевна? Что случилось? Уже всё? — Любовь Ивановна испуганно заглядывала мне в лицо.
— Занятия окончены, — я снимала пальто с вешалки, руки слегка подрагивали, но голос был тверд. — Ваш сын считает, что он может покупать не только мой труд, но и моё достоинство. Я предупреждала. Завтра меня не ждите.
— Но как же… — Виктор Степанович шагнул вперед, преграждая путь. — Елена Сергеевна, он же дурак, он не со зла… У него голова не на месте! Пожалуйста…
— Простите, — я обошла его и открыла входную дверь. — В таком состоянии лечат не ноги, а голову. Но я не психиатр. Прощайте.Деньги я верну.
