Жизнь под углом 40 градусов. Не было бы счастья....

Я вернулась в дом, затопила печь. Дрова сухо затрещали в топке, по комнатам

медленно поползло первое, робкое тепло. Я села за кухонный стол, открыла

стопку тетрадей пятого класса и взяла красную ручку. Мне нужно было проверить

двадцать четыре диктанта.

Я вывела красными чернилами первую оценку, стараясь, чтобы рука не дрожала.

Снаружи, за окном, окончательно стемнело. Дождь барабанил по стеклу, ветер выл в

трубе, а я сидела в теплом классе своего дома и ждала. Ждала, когда скрипнет

калитка и послышатся тяжелые, нетрезвые шаги человека, которого здесь больше

никто не ждал. Мешки у двери стояли безмолвным стражем моей новой, трудной, но

свободной жизни.

Глава 5

Часы на стене — старые, в тяжелом дубовом корпусе, подаренные коллегами еще на

нашу свадьбу, — тикали с монотонным, раздражающим упрямством. Этот звук

казался слишком громким в притихшем доме. Печь, которую я затопила пару

часов назад, теперь делилась ровным, сухим теплом. Запах березовых дров,

смешанный с легким ароматом подгорающей в духовке картошки, заполнил

кухню, временно вытеснив из углов въевшийся застарелый перегар.

Я сидела за столом под желтым абажуром лампы и проверяла тетради. Красные

чернила ложились на серую бумагу аккуратными, безжалостными штрихами.

Ошибка. Еще одна. Дети невнимательны осенью, их мысли улетают вслед за

падающими листьями. Мои же мысли застряли здесь, в этой кухне, у самой

двери, где в темноте сеней ждал своего часа тяжелый брезентовый мешок.

В детской было тихо. Егорка послушно делал уроки, изредка шурша страницами

учебника. Лиза заперлась у себя. Она не выходила даже ужинать,

проигнорировав мой зов. Наша семья напоминала карточный домик, в

котором нижние карты уже начали тлеть, но внешне он еще удерживал свою

хрупкую форму.

Вдруг с улицы донесся знакомый звук. Скрипнула калитка.

Шаги на дорожке были тяжелыми, неровными, с характерным шлепаньем грязных сапог

по липкой глине. Сердце в груди сделало короткий, болезненный кувырок и

замерло, превратившись в холодный ком. Я не отложила ручку. Напротив,

прижала пальцы к деревянному корпусу крепче, заставив себя вывести очередную

букву на полях тетради. Коля Синицын опять пропустил запятую в обращении.

В сенях раздался глухой удар, затем звонкий металлический стук и отборный,

хриплый мат. Валерий запнулся о мешок. Он не ожидал встретить на своем

пути препятствие там, где обычно стояли только его грязные калоши.

Дверь в кухню распахнулась с пинка.

Валерий стоял на пороге, тяжело дыша. Его куртка была распахнута, на воротнике

блестели капли дождя, волосы свалялись грязными вихрами. Лицо горело

нездоровым, хмельным румянцем, а глаза, мутные и злые, судорожно

пытались сфокусироваться на мне. Он приготовился к привычному сценарию. К

тому, что я сейчас начну читать ему нотации, кричать, упрекать в том, что он

опять пришел пьяным. Он уже заранее набрал в легкие воздуха, чтобы выдать

дежурную порцию агрессивной защиты.

Но я молчала. Я даже не подняла на него глаз, продолжая медленно вести красную

линию под неровной строчкой Коли Синицына.

Эта тишина подействовала на него хуже ушата ледяной воды. Валерий растерянно

топтался у порога, переводя дыхание, а затем сделал шаг вперед, оставляя на

чистом линолеуме жирные следы мокрой глины.

— Это… Это чего там за херня у двери стоит? — хрипло, с наездом спросил он,

кивая в сторону сеней. — Мешки чьи? Ты чего, Тоня, расхламиться решила?

Я аккуратно закрыла тетрадь Синицына. Положила её на стопку уже проверенных

работ. Положила сверху красную ручку. Только после этого я медленно подняла

голову и посмотрела на мужа. Спокойно, прямо, без единой лишней эмоции на лице.

— Это твои вещи, Валера, — мой голос прозвучал удивительно тихо, но в этой

тишине отчетливо прослушивался металл. — Всё, что здесь есть твоего, я

собрала. До последней нитки.

Он замер. Несколько секунд до его затуманенного алкоголем мозга доходил смысл

моих слов. Затем он криво, неестественно усмехнулся, дернув плечом.

— Чего? Ты чего несешь, училка? Совсем с катушек съехала на своих диктантах?

Какая еще нитка? Мой дом, вообще-то.

— Был твоим, Валера. Больше не будет, — я встала из-за стола, сохраняя

безупречную осанку. Медленно запустила руку в карман своего жилета,

нащупала жесткие пластиковые края и вытащила розовую заколку-бабочку.

Положила её на середину стола, прямо на чистую клеенку. Дешевые стразы

тускло блеснули под светом лампы. — Твоя бабочка. Вчера из магазина «Улыбка».

Вместе с чеком на две бутылки водки.

Валерий бросил взгляд на розовый пластик. Его лицо на секунду побледнело, а

затем мгновенно налилось густой, багровой краской. Он открыл рот, собираясь

выдать очередную ложь про «помогал с проводкой» или «нашел на улице», но я не

дала ему вставить ни слова.

— Я подаю на развод, Валера. Завтра утром еду в район, везу заявление. Жить в

одном доме я с тобой больше не буду. Ни одной минуты. Забирай свой мешок и

уходи. К Любке, к друзьям в гаражи — мне всё равно. Лимит терпения

исчерпан. Полностью.

— Да ты… Да ты охренела, Тонька! — его голос сорвался на крик, переходя в

хриплый рев. Он шагнул к столу, кулаки его сжались с такой силой, что

побелели костяшки. — Развод? Из-за какой-то пластмассовой херни? Да ты без

меня кто вообще? Ты в этом доме пальцем не ударила, всё на мне держалось! Я

двадцать пять лет хребет ломал, чтобы вы жрали сытно!

— Хребет ломал? — я сделала шаг ему навстречу. Внутри меня больше не было

страха. Была только ледяная, кристальная ясность. — Ты последние три года

только водку глушишь да чужие юбки лапаешь! Ты забыл, когда сыну новые ботинки

покупал? Он сегодня на полу сидел, шилом старую подошву пытался зашить, пока ты

у Любки на прилавке висел! Дочь на тебя смотреть не может, её тошнит от одного

твоего запаха! Ты пропил всё, Валера. Свою работу, свою гордость, уважение

людей. И мою любовь ты тоже пропил. До капли.

Мои слова били его наотмашь. Он привык, что я молчу. Привык, что я просто убираю

за ним, стираю его грязные вещи и терплю его пьяные бредни ради «сохранения

семьи». Моя внезапная, холодная сила испугала его, и этот страх мгновенно

перерос в слепую, животную ярость.

— Любовь? — Валерий зло сплюнул на пол. — Да ты любить никогда не умела! Ты же

не женщина, Тоня, ты сухарь замороженный! Из тебя слова доброго не вытянешь,

вечно с кислым лицом ходишь, поучаешь всех! С тобой жить — как в гробу лежать!

Да любой мужик от твоей праведности запил бы! Я к Любке пошел, потому что она

живая! Она улыбается, она человеку рада, а не смотрит на него как на вошь

навозную!

Каждое его слово кололо меня под ребра, но я держала удар. Я знала, что это его

защитная реакция. Попытка переложить свою вину, свою слабость на мои плечи.

Классический прием слабого мужчины.

— Вот и иди к ней, Валера, — спокойно ответила я. — Раз она живая и рада тебе —

иди. Прямо сейчас. Я тебя больше не держу.

— Да и пойду! — заорал он, со всей силы ударив кулаком по столу. Чайная кружка

подпрыгнула и с дребезжанием повалилась набок, заливая клеенку недопитым чаем.

Розовая заколка покатилась по столу и упала на пол, жалобно звякнув. — Да

подавись ты своим домом! Думаешь, я пропаду? Да ко мне завтра Машков сам

прибежит, потому что без меня у него все поля сгниют! А ты… Ты сама ко мне

приползешь на коленях, когда жрать нечего будет! Кому ты нужна в свои сорок

лет с двумя нахлебниками на шее? Кто на тебя посмотрит, училка высохшая?

Я вздрогнула. Эти слова попали в самую уязвимую, женскую глубину моей души.

Возраст, двое детей, безденежье, одиночество в глухом селе… Он бил

прицельно, зная, где у меня болит.

— Мы не пропадем, папа, — раздался от двери тихий, но удивительно твердый голос.

Мы оба мгновенно обернулись.

В проеме кухонной двери стояла Лиза. Она крепко обнимала за плечи испуганного

Егорку, который прижимался к её боку, пряча лицо в черной толстовке сестры.

Лиза смотрела на отца своими темными глазами, в которых больше не было

подростковой растерянности. Была только взрослая, холодная решимость.

— Уходи, — тихо, но отчетливо произнесла дочь. — Мы без тебя не пропадем. Нам

без тебя будет лучше. Намного лучше.

Валерий замер. Его кулаки медленно разжались. Он перевел взгляд с Лизы на

Егорку, затем снова на меня. В его глазах на секунду промелькнуло что-то

похожее на раскаяние, дикий, запоздалый испуг человека, который вдруг осознал,

что собственноручно сжег последний мост за своей спиной. Но хмельная гордость и

обида уже взяли верх.

— Вот так, значит? — хрипло выдохнул он, криво ухмыляясь. — Против отца

ополчились? Выучила детей, Тоня… Молодцы. Хорошую семейку вырастила.

Он сунул руку в карман штанов, вытащил тяжелую связку ключей на старом латунном

кольце и с силой швырнул их на стол. Ключи со звоном ударились о столешницу,

проехав по лужице пролитого чая.

— Подавитесь! — выплюнул он.

Валерий развернулся и быстро, тяжело топая, пошел в сени. Мы молча слушали, как

он возится у двери, как со скрежетом волочет по полу тяжелый брезентовый мешок

со своими вещами.

—Второй заберу позже—зло крикнул он..

Через секунду входная дверь распахнулась. В дом на мгновение ворвался холодный,

яростный вой октябрьского ветра и шум непрекращающегося дождя. Затем дверь

захлопнулась с такой силой, что в серванте жалобно зазвенел старый

хрусталь.

Всё. Он ушел.

В кухне воцарилась звенящая, мертвая тишина. На столе, среди лужицы разлитого

чая, тускло поблескивала связка ключей. На полу у моих ног лежала розовая

пластиковая бабочка с отвалившимися стразами.

Егорка вдруг громко, жалобно шмыгнул носом и уткнулся личиком в бок Лизы. Дочь

крепко прижала его к себе, а затем перевела взгляд на меня. На её бледном лице

впервые за долгие месяцы появилась слабая, едва заметная тень сочувствия.

— Мама… — тихо позвала она.

Я сделала глубокий вздох. Легкие словно обожгло ледяным воздухом. Я подошла к

детям, обняла их обоих, прижимая к себе. Мои сильные, мои бедные дети.

— Всё хорошо, родные мои. Всё хорошо, — прошептала я, целуя их мокрые макушки. —

Теперь всё будет по-другому. Мы справимся. Обязательно справимся.

Но в глубине души, за слоем ледяной решимости, его прощальные слова продолжали

жечь меня медленным, ядовитым огнем. «Кому ты нужна в свои сорок лет… Сама

приползешь…» Это была ложь. Злая, пьяная ложь слабого человека. Но в этой

лжи прятался самый главный, самый страшный женский страх перед будущим,

которое мне теперь предстояло строить в одиночку на руинах двадцати пяти

лет разрушенного брака. За окном выла октябрьская буря, унося в темноту шаги

человека, которого я когда-то любила больше жизни.

Глава 6(Валерий)

(от лица Валерия)

Тяжелый мокрый брезент бил по икрам с каждым шагом, оставляя на штанинах грязные

разводы. Я волок этот проклятый мешок по раскисшей деревенской улице, вгрызаясь

сапогами в липкую, чавкающую глину. Ледяной октябрьский ветер швырял в лицо

горсти колючей мороси, забирался под распахнутый воротник куртки, выстуживая

остатки хмельного тепла.

У поворота на центральную дорогу я остановился, тяжело дыша. Бросил мешок прямо

в лужу и оглянулся назад.

Там, в конце улицы, тускло светилось желтое окно моей бывшей кухни. Моего

бывшего дома. В груди ворочалась злая, царапающая обида, смешанная с

тошнотворным чувством непоправимости. Выгнала. Всё-таки выгнала. Я до

последнего не верил, что эта застегнутая на все пуговицы училка,

помешанная на правилах и приличиях, осмелится выставить меня за дверь.

«Кому ты нужна в свои сорок лет», — сказал я ей. И ведь был уверен, что эти

слова сработают. Что она испугается одиночества, безденежья, пересудов

бабок на лавках. А она просто смотрела на меня своими серыми, как стылая

вода, глазами, в которых не осталось даже злости. Одно сплошное презрение.

Я с силой пнул сапогом ком грязи.

Да пошли вы все! Гордые, независимые. Посмотрим, как вы запоете через месяц,

когда дрова закончатся, а крыша в сарае потечет. Лизка, соплячка, голос

прорезался. «Нам без тебя лучше будет». И этот мелкий… с шилом на полу.

От воспоминания о Егорке внутри что-то болезненно сжалось, но я тут же залил это

чувство привычной яростью. Это Тоня виновата! Это она настроила детей против

меня! Ходила с вечно скорбным лицом, строила из себя великомученицу, пока я

там, на тракторе, спину гнул, дышал выхлопами и пылью. Я ради них всё здоровье

оставил в этом колхозе, который теперь подмял под себя этот городской хлыщ

Машков.

При мысли о директоре холдинга я скрипнул зубами. Утренний разговор,

подслушанный мной на мехдворе, ударил по самолюбию сильнее, чем

Тонин мешок с вещами. «Окончательно спился, превратился в животное… Хлам».

— Я вам покажу хлам, — прорычал я в темноту, подхватывая скользкую веревку

мешка.

До мехдвора я добрался минут через двадцать. Территория была темной, только у

сторожки горел тусклый фонарь, выхватывая из мрака косые струи дождя. Сторож

Степаныч наверняка дрых в своей будке в обнимку с обогревателем. Я обогнул

ржавые остовы старых сеялок и подошел к своему «Беларусу».

Железная громадина стояла под открытым небом, покорно принимая на себя удары

непогоды. Я забросил мешок в кабину — он тяжело плюхнулся на пассажирское

сиденье, подняв облачко вековой пыли, которую тут же прибило сыростью.

Забравшись внутрь, я с лязгом захлопнул за собой дверцу, отсекая шум

ветра.

Внутри пахло соляркой, прогорклым машинным маслом и застарелым табаком. Этот

запах был мне роднее и понятнее, чем аромат Тониного борща. Здесь я был

хозяином.

Я пошарил рукой под сиденьем. Там, в ящике с инструментами, между промасленными

тряпками и гаечными ключами, у меня была спрятана заначка. Плоская фляжка с

дешевым коньяком, которую я купил у дальнобойщиков еще на прошлой неделе.

Пальцы нащупали холодный металл. Я скрутил крышку и жадно, в три больших

глотка, влил в себя обжигающую жидкость.

Коньяк пошел тяжело, царапая горло, но уже через минуту по венам побежало

густое, спасительное тепло. Дрожь в руках унялась. Мысли перестали

метаться и выстроились в одну четкую, пьяную линию.

Я свободный мужик. У меня есть профессия, есть руки. Завтра же пошлю Машкова на

хрен, заберу трудовую и уеду в район. Там механики всегда нужны. А сегодня…

Сегодня мне нужно выпить по-нормальному. По-мужски. Поехать к Михалычу на

дальний кордон — это километров пятнадцать отсюда по старой грунтовке. Там,

на лесопилке, всегда есть компания, спирт и горячая печка. Посидим, я расскажу

им, какую змею пригрел на груди. Они поймут. Мужики всегда понимают.

Я вставил ключ в замок зажигания. Дизель кашлянул, захлебнулся, но со второй

попытки взревел, наполняя кабину мелкой, зудящей вибрацией. Я включил фары.

Два желтых луча прорезали водяную завесу, высветив грязную лужу впереди.

Трактор тяжело тронулся с места, переваливаясь на ухабах. Я вывел его за ворота

мехдвора, минуя асфальтированную центральную улицу, и свернул на проселочную

дорогу.

Грунтовка, разбитая лесовозами, после дневного дождя превратилась в сплошное

глиняное месиво. Но старый «Беларус» пер вперед, как танк. Я вцепился в

потрескавшийся пластик руля, чувствуя, как с каждым километром во мне

нарастает дурная, пьяная бравада. Дворник с противным скрежетом елозил по

стеклу, размазывая воду.

— Ничего, прорвемся! — крикнул я в пустую кабину, перекрикивая рев мотора. — Еще

попляшете у меня! Все попляшете! И Тонька, и Машков, гнида московская!

Дорога пошла на подъем, огибая лесной массив. Здесь, у старой заброшенной

мельницы, грунтовка сужалась, делая крутой поворот. Справа возвышался

крутой, поросший соснами склон, а слева зиял глубокий овраг. Летом там текла

пересохшая речушка, а сейчас, осенью, овраг превратился в черную, бездонную яму,

заполненную грязью, острыми камнями и поваленными деревьями. Местные старались

объезжать это место даже днем, но для трактора это был самый короткий путь на

лесопилку.

Я сбросил скорость, выкручивая руль. Резина, почти лысая от многолетней

эксплуатации, начала скользить по мокрой глине. Трактор слегка повело в

сторону оврага, но я привычно перехватил управление, выравнивая тяжелую машину.

И тут, из-за поворота, мне в глаза ударил ослепительный, мертвенно-белый свет.

Ксеноновые фары вынырнули из темноты неожиданно, как выстрел в упор. Я

инстинктивно зажмурился, прикрывая глаза ладонью. В нашем районе такие

фары были только у одной машины. Черный внедорожник Лукьяна Машкова. Видимо,

директор холдинга возвращался с совещания из районного центра и решил

срезать путь, не желая трястись по разбитому асфальту в объезд.

Сердце в груди вдруг сделало мощный, горячий толчок. Алкоголь и затаенная злоба

вспыхнули внутри как бензин от спички.

Вот он. Хозяин жизни. Едет в своем теплом кожаном салоне, слушает музыку и

решает, кого казнить, а кого миловать. Утром он списал меня в утиль, а

сейчас даже не сбавит ход, ожидая, что я, как послушный холоп, прижмусь к

самому краю оврага, рискуя слететь вниз, чтобы уступить ему дорогу.

— Хрен тебе! — вырвалось из моего горла хриплое рычание. — Не на того напал,

барин!

Вместо того чтобы взять вправо, к обрыву, я резко дернул руль влево, выводя

тяжелый трактор на самую середину узкой дороги. Я хотел его напугать. Хотел

увидеть, как этот гладко выбритый менеджер ударит по тормозам, как его дорогая

иномарка юзом пойдет по грязи, как он поймет, что здесь, на этой земле, железо

и мужик за рулем решают больше, чем его городские понты.

Внедорожник стремительно приближался. Водитель Машкова, поняв, что я не уступаю,

истерично ударил по клаксону. Пронзительный, высокий звук сирены вплелся в шум

дождя и рев дизеля. Свет фар залил мою кабину, высвечивая каждую трещинку на

стекле.

Расстояние сокращалось. Тридцать метров. Двадцать. Десять.

Внедорожник резко вильнул вправо, прижимаясь к самому склону холма, обдавая меня

фонтаном жидкой грязи из-под широких колес. Они разъехались со мной буквально в

сантиметрах. Я краем глаза успел заметить искаженное от испуга лицо водителя за

боковым стеклом.

Победный, злой смех уже готов был сорваться с моих губ, когда я понял, что

совершил фатальную ошибку.

Из-за того, что я взял слишком сильно влево, огромные задние колеса трактора

попали на рыхлую, размытую ливнями обочину со стороны оврага. Глина под

многотонной тяжестью машины просто поползла вниз, как растаявшее масло.

Смех застрял в горле. Я резко рванул руль вправо, вжимая педаль газа в пол,

надеясь, что протектор зацепится за твердый грунт и вытянет машину. Но

лысая резина только беспомощно шлифовала жидкую грязь, зарываясь всё

глубже.

Время внезапно потеряло привычный ход. Оно растянулось, превратившись в вязкое,

замедленное кино.

Я почувствовал, как кабина начинает крениться влево. Медленно, неумолимо.

Горизонт в лобовом стекле пополз вверх. Рев мотора превратился в

надрывный, захлебывающийся визг.

— Нет, нет, нет! Стоять, тварь! — заорал я, наваливаясь всем весом на руль,

словно мог своим телом уравновесить падающую громадину.

Тщетно. Земля под левым колесом окончательно обвалилась. Трактор накренился под

критическим углом. Гравитация, жестокая и неумолимая, вступила в свои права.

В следующую секунду кабина ухнула в темноту.

Чувство невесомости длилось лишь долю мгновения, а затем мир взорвался.

Первый удар пришелся на передний мост. Металл лязгнул с таким чудовищным звуком,

будто раскололся сам земной шар. Меня швырнуло вперед. Я ударился грудью о

рулевую колонку, выбивая из легких весь воздух. Трактор кувыркнулся через

крышу. Лобовое стекло брызнуло мне в лицо тысячами острых, ледяных осколков.

Брезентовый мешок с моими вещами ударил меня по затылку, а затем вылетел в

выбитое боковое окно.

Второй удар был еще страшнее. Машина рухнула на дно оврага, прямо на толстый

ствол поваленного дуба. Крыша кабины смялась, как дешевая консервная банка,

вминаясь внутрь.

В этот момент я перестал быть хозяином жизни. Я перестал быть обиженным мужем,

гордым механизатором, борцом с несправедливостью. Я превратился в жалкий,

хрупкий мешок с костями, который раздавило неумолимой массой искореженного

железа.

В спине, где-то между лопаток и поясницей, вспыхнула такая ослепительная,

нечеловеческая боль, что мой собственный крик потонул в ней, так и не

успев сорваться с губ. Тело пронзило разрядом тока, а затем нижняя половина

меня просто исчезла. Перестала существовать.

Трактор замер. Двигатель заглох, издав напоследок шипящий звук лопнувшего

патрубка. Горячий тосол брызнул мне на шею, обжигая кожу, но я едва это

почувствовал.

Я висел вниз головой, зажатый между деформированным рулем и сплющенной крышей. В

нос ударил густой, удушливый запах пролитой солярки, смешанный с металлическим

привкусом собственной крови, которая заливала глаза. Дождь хлестал через

выбитые окна, смешиваясь с грязью.

Я попытался пошевелить ногами, чтобы освободиться. Отдал мозгом четкий приказ.

Ничего.

Паника, первобытная, ледяная и липкая, охватила мой затухающий разум. Я не

чувствовал своих ног. Я вообще не чувствовал ничего ниже груди. Только

пульсирующий, огненный кол в спине, который разрывал меня на части при

каждом судорожном, коротком вдохе.

Где-то наверху, на дороге, сквозь шум дождя послышался скрип тормозов. Хлопнули

автомобильные двери.

— Эй! Есть кто живой?! — крикнул сверху чей-то перепуганный голос. Кажется, это

был водитель Машкова.

Я открыл рот, чтобы позвать на помощь, чтобы сказать, что я здесь, что мне

больно. Но вместо слов из горла вырвался лишь кровавый, булькающий хрип.

Последнее, что я увидел перед тем, как спасительная тьма окончательно сомкнулась

над моим сознанием — это кусок моего выходного синего костюма, который вывалился

из разорванного брезентового мешка и теперь беспомощно тонул в черной, грязной

луже на дне оврага. Прямо как моя жизнь.

Глава 7

Угли в печи давно подернулись сизой золой, но из чугунной дверцы все еще тянуло

ровным, сухим жаром. Я сидела на табурете у окна, подтянув колени к груди и

обхватив их руками. На плечах тяжело лежал старый пуховый платок.

Часы пробили два ночи.

Дом, избавившись от присутствия Валерия, словно выдохнул. Исчезло то постоянное,

фоновое напряжение, заставляющее вслушиваться в каждый шорох: как он хлопнул

дверью, с какой интонацией кашлянул, не звякнула ли в сенях бутылка. Воздух