Мартовский кот. Брысь из моей жизни!

Я бросился за ней. Босиком. По мокрому, скользкому деревянному настилу.

Каждый шаг отдавался унижением. Я, ведущий хирург, человек, чьего внимания добивались самые влиятельные люди этого города, бежал трусцой, придерживая мокрую тряпку на чреслах. Холодный ветер бил в грудь, пар от бассейна лез в глаза. Я пронесся мимо двух тучных мужчин, которые с интересом проводили меня взглядами, и ворвался в стеклянные двери, ведущие во внутренние помещения комплекса.

В холле было светло, тепло и убийственно тихо. Девушка на ресепшене, та самая фарфоровая кукла, которая час назад улыбалась мне как VIP-клиенту, теперь смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Охранник в строгом костюме напрягся, сделав шаг вперед, словно ожидая от меня буйства.

Но мне было не до них. Сквозь панорамные окна я увидел, как желтое такси с шашечками медленно отъезжает от тротуара. На заднем сиденье мелькнул силуэт моей жены и яркое пятно Инны.

Я подскочил к стеклу и с силой ударил по нему открытой ладонью.

— Таня!

Стекло глухо отозвалось, обдав пальцы холодом. Машина мигнула поворотником и растворилась в сыром мартовском мраке, увозя с собой мой комфорт, мой уют и мой идеально выстроенный фасад.

Я прижался лбом к стеклу, тяжело дыша. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм тахикардии. Нужно позвонить. Нужно срочно ей позвонить, сказать, что это нелепая случайность, что она всё не так поняла! Я хлопнул себя по бедру, ожидая почувствовать привычный прямоугольник корпуса, и в этот момент реальность нанесла мне второй, самый сокрушительный удар.

Телефон.

Она забрала мой телефон.

Я стоял посреди элитного холла в одном полотенце, и меня прошиб ледяной пот, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. В этом куске пластика и стекла была вся моя жизнь. Приложение банка, через которое я оплачивал кредиты, оформленные на нужды Альбины. Мессенджеры. Переписка, где я называл Таню «овсянкой», а Альбину — «кошечкой». И самое страшное — галерея. Там, в скрытой папке, были фотографии Вари.

Господи. Если она разблокирует экран…

Я развернулся и пошел обратно на террасу. Охранник проводил меня презрительным взглядом, но я даже не попытался сохранить лицо. Эффект «хозяина прайда» испарился, оставив после себя лишь липкий, животный страх.

На террасе ветер казался еще более пронизывающим. Возле нашего VIP-столика уже суетился уборщик в униформе, ловко сметая в совок осколки от бокалов Инны. Лужа ярко-оранжевого «Апероля» растекалась по дереву, напоминая кровь после неудачной операции.

Альбина стояла в стороне. Она яростно терла свои идеальные бедра скомканными бумажными салфетками, пытаясь избавиться от липкого коктейля. Ее тушь от пара и перенесенного стресса слегка потекла, оставив под глазами неопрятные серые тени.

Я посмотрел на нее, и вместо привычного желания, которое она всегда во мне вызывала, ощутил лишь острое, едкое раздражение. Какого черта ей не сиделось дома? Зачем она выпросила этот поход в «Термы» именно сегодня, накануне праздника? Если бы я просто завез ей деньги и поехал на свой законный корпоратив в клинику, ничего бы этого не было. Она вдруг показалась мне не роскошным десертом, а глупой, капризной проблемой. Источником глобальной катастрофы.

Я подошел к шезлонгу, выдернул сухое полотенце и бросил его Альбине.

— Вытирайся и пошли отсюда. Быстро.

Она замерла с салфеткой в руке и уставилась на меня. Ее красивые губы искривились.

— Ты как со мной разговариваешь? — ее голос, обычно воркующий, сейчас прозвучал визгливо. — Меня тут какая-то ненормальная коктейлем облила, а ты мне приказываешь?

— Эта «ненормальная» — подруга моей жены. Жены, которая только что видела, как ты висишь на моей шее! — прошипел я, оглядываясь на уборщика. — Одевайся. Нам нужно уходить.

Альбина фыркнула, брезгливо отбрасывая пропитанную оранжевым ликером салфетку.

— Так это и была твоя жена? Та самая «домашняя мегера», с которой ты, бедный-несчастный, разводишься уже три года? — она ядовито усмехнулась. — Что-то она не похожа на забитую овечку, Петя. Да она об тебя ноги вытерла! Стоял тут, блеял что-то про первую помощь… Позорище.

Ее слова ударили по самому больному — по моему мужскому эго. Она смела насмехаться надо мной? Над тем, кто содержал ее, покупал ей шмотки и оплачивал эту чертову сауну?

Я шагнул к ней вплотную, перехватив ее за локоть. Мои пальцы сжались так сильно, что она тихо охнула.

— Закрой свой рот, Альбина, — мой голос стал тихим и мертвым. — Из-за твоих капризов у меня сейчас рушится дом. Моя жизнь рушится. Так что сиди тихо, не отсвечивай и не смей открывать рот, пока я всё не улажу. Поняла меня?

Я отпустил ее руку и направился в мужскую раздевалку. Если бы я в тот момент обернулся, я бы увидел, как в глазах Альбины вспыхнул злой, расчетливый огонек. Но я не обернулся. Я был слишком уверен, что контролирую эту девку так же легко, как контролировал всё остальное. Я совершил роковую ошибку, решив, что могу вытереть об нее ноги, спасая свой собственный зад.

В раздевалке пахло дорогим деревом и мужским одеколоном. Я подошел к своему шкафчику, приложил силиконовый браслет к замку. Механизм тихо щелкнул. Я стянул мокрое полотенце и начал одеваться.

Моя идеальная сорочка цвета айвори, которую я с таким самолюбованием надевал пару часов назад, теперь казалась мне смирительной рубашкой. Пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли. Я затянул ремень на брюках, сунул ноги в ботинки. Рука по привычке дернулась к внутреннему карману пальто, ища телефон. Пустота обожгла пальцы.

Меня накрыла самая настоящая физическая ломка. Я был отрезан от мира. Я не мог перевести деньги, не мог позвонить Инне, чтобы выяснить, куда они поехали, не мог даже вызвать такси Альбине.

Сядь. Успокойся. Дыши.

Я опустился на кожаный пуф и закрыл глаза, заставляя мозг хирурга включиться в работу. Когда на операционном столе начинается кровотечение, паника убивает пациента. Нужно хладнокровно оценить масштаб повреждений и наложить зажимы.

Итак. Что такое анамнез нашей катастрофы?

Что Таня видела? Она видела бассейн, Альбину на моих коленях, шампанское и виноград.

Что Таня слышала? Только мои дурацкие оправдания про «первую помощь».

Что Таня ЗНАЕТ?

И тут меня немного отпустило. Таня ничего не знает. Она не знает про то, что мы с Альбиной спим уже три года. Она не знает, что я оплачиваю ее съемную квартиру. И самое главное — она не знает про Варю. Для нее Альбина — просто девка с корпоратива, с которой я позволил себе лишнего по пьяни.

А телефон… На моем телефоне стоит сложный пароль — дата рождения моей покойной матери. Таня его не знает, она никогда не лазила по моим вещам, слишком уважала мое «личное пространство», которое я так старательно оберегал. К тому времени, как она попытается его взломать (если вообще додумается), я уже буду дома.

Ситуацию можно купировать. Это просто глубокий порез, а не ампутация.

Я встал, поправил перед зеркалом воротник сорочки. Лицо всё еще было бледным, но паника в глазах сменилась холодным расчетом.

Через десять минут я уже сидел в своей машине. Альбину я отправил домой на такси, оплатив его наличными у стойки ресепшена и сухо бросив ей: «Я позвоню завтра». Она уехала, поджав губы, но мне было плевать на ее обиды. Моей главной задачей было вернуть Таню в стойло.

Я завел мотор. В салоне повисла непривычная тишина — без телефона блютуз-магнитола молчала. Но эта тишина была мне на руку. Она позволяла мне сконцентрироваться.

Пока я вел машину по ночным, мокрым улицам, мой страх окончательно растворился, уступив место привычной, токсичной самоуверенности манипулятора. Эго, уязвленное на террасе, начало раздуваться с новой силой.

Давайте будем честны. Кто такая Татьяна? Ей тридцать восемь лет. Она маляр. Женщина, которая сутками дышит строительной пылью, чьи руки покрыты мозолями, а гардероб состоит из джинсов и рабочих комбинезонов. Кто на нее посмотрит, кроме меня? Кому она нужна со своими шпателями и ведрами?

А я — Петр. Ведущий специалист. Мужчина в самом расцвете сил. Я дал ей статус, я дал ей нормальную жизнь, в которой она могла чувствовать себя замужем за достойным человеком. Десять лет брака не перечеркиваются одной глупой сценой у бассейна.

Я поймал свой взгляд в зеркале заднего вида и начал репетировать, произнося слова вслух.

— Танюша, послушай меня. Я был идиотом. Мы выпили лишнего на корпоративе, директор предложил поехать в эти чертовы «Термы». Эта девица из регистратуры… она сама на меня вешалась. Ты же знаешь этих молодых хищниц, им только дай повод уцепиться за врача. Я просто не успел ее оттолкнуть, когда ты подошла. Тань, ну какая измена? Ты — моя единственная. Моя овся… моя жизнь.

Звучало убедительно. Я даже сам себе почти поверил.

Она поплачет, конечно. Инна, эта стерва разведенная, наверняка уже накрутила ей мозги в такси. Таня может даже не пустить меня в спальню сегодня ночью. Пусть. Я лягу в гостиной на диване, изображу раскаяние. Завтра утром, как раз Восьмое марта, я поеду на цветочный рынок. Куплю самую огромную корзину ее любимых желтых тюльпанов. Приготовлю завтрак. Сварю кофе. Упаду на колени, если потребуется.

Женщины любят ушами. А Таня… Таня слишком сильно меня любит. Она ручная. Она привязана ко мне, к нашему сыну, к нашему налаженному, теплому быту. Куда она пойдет? Что она будет делать одна? Разрушит семью из-за одной съеденной виноградины? Бред.

Машина свернула в наш двор и мягко остановилась у знакомого подъезда. Я заглушил двигатель и посмотрел вверх, на третий этаж. Окно нашей кухни светилось теплым, желтым светом.

Она дома. Ждет. Наверняка сидит сейчас за столом, сжимая мой телефон, и ждет, когда я приду оправдываться.

Я усмехнулся краешком губ. Инцидент будет исчерпан к утру. В конце концов, я всегда выходил сухим из воды.

Я вышел из машины, щелкнул брелоком сигнализации и уверенным шагом направился к двери подъезда. Я был готов сыграть роль невинной жертвы обстоятельств, готов был пустить в ход всё свое обаяние и профессиональный гипноз. Я шел спасать свой удобный, сытый мир, даже не подозревая, что дверь, которую я собирался открыть, уже заперта для меня навсегда. И что завтрашнее утро принесет мне не прощение, а финальный, сокрушительный удар.

Глава 7

Такси затормозило у подъезда, выплюнув нас с Инной в промозглую мартовскую сырость. Подруга порывалась подняться со мной, рвалась «добить гада» и лично проконтролировать сбор его чемоданов, но я остановила её коротким жестом. Внутри меня всё ещё застывал тот самый ледяной бетон, о котором я думала в бассейне. Он сделал меня тяжелой, неповоротливой, но удивительно спокойной.

— Тань, ты только не вздумай его прощать, — Инна вцепилась в мой рукав, её глаза в свете тусклого фонаря горели яростным блеском. — Пообещай мне. Такие «коты» не исправляются. Они только учатся лучше прятать хвосты.

— Я просто хочу спать, Инна. Иди, — ответила я, высвобождая руку.

Подруга еще что-то кричала вслед, но я уже закрыла тяжелую дверь подъезда. Лифт, пропахший сыростью и старой побелкой, тащился на мой третий этаж бесконечно долго. Я смотрела на зеркальную панель, но не видела своего отражения. Вместо него там была какая-то посторонняя женщина в наспех наброшенном пальто поверх мокрого купальника. Чужая. Опустошенная.

В квартире было тихо. Тетя Валя, увидев меня, лишь понимающе кивнула и поспешила к себе, не задавая лишних вопросов — мой вид говорил сам за себя. Я прошла в детскую.

Митя спал, раскинув руки, его дыхание было ровным и безмятежным. На тумбочке всё так же лежал тот самый рисунок — я в желтом платье и огромный рыжий кот. К горлу подкатил комок. Дети чувствуют ложь острее, чем взрослые, но они же и самые искусные строители иллюзий. Митя любил отца. Петр был для него божеством, которое умело лечить раненых птиц и знало названия всех звезд. Как я могла сейчас, в один миг, разрушить это небо над головой своего сына?

Я вышла на кухню, не включая свет. Села на табурет, чувствуя, как влажная ткань купальника холодит кожу под пальто. В руке я сжимала его телефон. Дорогой, тяжелый, он казался мне куском раскаленного угля.

Я знала, что Петр уверен: я не взломаю его защиту. Он всегда считал меня простой, «бытовой». Для него я была той, кто умеет мастерски разводить штукатурку, но пасует перед сложными гаджетами. Он не знал, что пароль — дату рождения его матери — я запомнила еще три года назад, когда он вводил его при мне в аэропорту. Но я не стала открывать экран. Не сейчас. Я не хотела видеть больше того, что уже выжгло мне сетчатку в «Термах».

Ключ в замке повернулся ровно через сорок минут.

Я не шелохнулась. Слух обострился до предела. Я слышала, как он осторожно, стараясь не шуметь, вешает пальто. Как тихо позвякивают ключи на полке. Как он замирает у двери в детскую, прислушиваясь к дыханию сына. Образцовый отец. Идеальный муж, вернувшийся с «трудного корпоратива».

Когда Петр вошел на кухню, он не сразу заметил меня в темноте. Он подошел к холодильнику, достал бутылку воды, и только когда обернулся, вздрогнул, едва не выронив её.

— Господи, Танюша… Ты почему в темноте? — его голос был тихим, в нем еще звенели остатки той актерской нежности, которой он окутывал меня годами.

Я молча протянула руку и включила настольную лампу. Резкий желтый свет ударил по его лицу, обнажая красные пятна на шее и бегающий, затравленный взгляд.

— Садись, Петя, — сказала я.

Он сел напротив. Он всё еще был в той самой сорочке цвета айвори, только теперь она была помята, а воротничок расстегнут. От него пахло хлоркой бассейна, морозным воздухом и ложью — густой, застарелой ложью, которую я по глупости принимала за аромат стабильности.

— Тань, послушай меня внимательно, — он начал говорить быстро, словно боялся, что я его перебью. Его пальцы, те самые «чуткие пальцы хирурга», нервно сплелись в замок. — То, что ты видела… это чудовищное недоразумение. Мы выпили. Директор снял эту зону, все были там. Альбине стало нехорошо, душно. Я, как врач, просто помог ей выйти к воде. Она вцепилась в меня, у нее была истерика, я пытался её успокоить. Ты же знаешь, какая сейчас молодежь… эмоционально нестабильная.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то горько усмехалось. Как виртуозно он плел это кружево. Ни слова о винограде. Ни слова о том, как его рука по-хозяйски лежала на её бедре. В его версии он был героем, спасавшим немощную коллегу.

— Виноград, Петя, — тихо произнесла я. — Ты кормил её виноградом. Это тоже часть реанимационных мероприятий?

Он на секунду запнулся, его кадык судорожно дернулся. Но он быстро взял себя в руки.

— Это было… глупо, признаю. Пытался поднять ей сахар в крови, она жаловалась на головокружение. Тань, ну ты же мудрая женщина. Ты же понимаешь, что за десять лет у нас было разное, но я никогда… никогда не предавал нашу семью. Мы же одно целое. У нас Митя. У нас планы. Ты хочешь всё это разрушить из-за десяти минут нелепости, которую ты увидела под влиянием своей этой… Инны?

Он перешел в наступление. Это был его излюбленный прием — сделать виноватой меня или обстоятельства. Это Инна меня накрутила. Это я всё «не так поняла». Это мир вокруг несовершенен, а он — лишь жертва своей доброты и врачебного долга.

— Ты хотя бы понимаешь, как это выглядело со стороны? — я подняла на него глаза. В них не было слез, только сухая, выжженная пустыня. — Я стояла там, в своем старом купальнике, и смотрела, как мой муж наслаждается жизнью с другой женщиной. В месте, куда он «забыл» пригласить меня, потому что я слишком пахну стройкой, верно?

— Танюша, ну что ты такое говоришь! — он попытался накрыть мою руку своей ладонью, но я резко отстранилась. — Я не пригласил тебя, потому что это был рабочий междусобойчик! Тебе было бы скучно слушать наши разговоры про операции и лекарства. А то, что Альбина… она просто девчонка. Глупая, навязчивая. Я завтра же поговорю с Пал Сергеичем, я переведу её в другой филиал, если хочешь. Я сделаю всё, чтобы ты снова мне верила.

Он смотрел на меня с такой искренностью, что на мгновение я почти поддалась. Мозг, привыкший за десять лет к комфорту его любви, судорожно искал зацепки. «Может, и правда? Может, Инна преувеличила? Может, я сама в стрессе из-за работы всё восприняла слишком остро?». Ведь разрушить — это так просто. А завтра… завтра 8 марта.

Завтра у Мити в школе утренник. Он неделю репетировал стих для папы и мамы. Он ждет, что мы придем вместе. Он ждет праздника, запаха блинов, которые я обещала испечь. Если я сейчас скажу «уходи», завтрашнего дня не будет. Будет война. Суды, слезы ребенка, дележка тарелок и воспоминаний.

Я чувствовала, как мой ледяной бетон дает трещину. Не от прощения, нет. От ужаса перед той пропастью, которая разверзлась у моих ног.

— Завтра у Мити выступление в десять утра, — сказала я, глядя мимо него на кухонное окно. — Ты пойдешь со мной. Мы будем сидеть в первом ряду. Мы будем улыбаться. Мы будем семьей.

Петр облегченно выдохнул. Его плечи заметно расслабились, на губах появилась тень той самой самоуверенной улыбки, которую я видела у бассейна. Он решил, что победил. Что «овсянка» снова проглотила его ложь.

— Конечно, родная. О чем речь! Я же обещал завтрак, помнишь? Я всё исправлю, Танюш. Вот увидишь. Этот случай… он только сплотит нас. Мы перерастем это.

Он встал, подошел ко мне сзади и попытался обнять за плечи. Я не вздрогнула, но всё моё тело одеревенело.

— Иди спать, Петр. В гостиную, — отрезала я.

— Но, Тань…

— В гостиную, — повторила я жестче. — И телефон останется у меня. До утра. Мне нужно время, чтобы… переварить твою «первую помощь».

Он на секунду замер. В его глазах мелькнула тень паники — он вспомнил про свои секреты внутри гаджета. Но спорить побоялся. Понял, что я и так на грани.

— Хорошо. Как скажешь. Главное, что мы поговорили. Спокойной ночи, любимая.

Он ушел. Я слышала, как шуршит диван в гостиной, как он устраивается. А я всё так же сидела на кухне в мокром купальнике под пальто.

Я дала ему шанс. Последний. Не потому, что верила ему — вера умерла там, на террасе, захлебнувшись в бирюзовой воде. Я дала шанс нашему сыну досмотреть свою сказку еще хотя бы один день. Я дала шанс самой себе собраться с силами.

Я знала, что завтрашнее Восьмое марта будет самым горьким в моей жизни. Но я еще не знала, что это утро принесет не просто похмелье после лжи, а сокрушительный удар, после которого от нашего «идеального брака» не останется даже пыли.

Я открыла кран и начала механически мыть ту самую чашку, из которой он пил кофе перед уходом. Вода обжигала руки, но я не чувствовала боли. Боль придет позже. А сейчас мне нужно было просто дожить до рассвета.

Глава 8(Петр)

(от лица Петра)

Диван в гостиной был старым, узким и совершенно не предназначенным для сна мужчины моего роста. Мои ступни в дорогих носках сиротливо свисали с края, а обивка пахла пылью и чем-то неуловимо детским — кажется, Митя когда-то пролил здесь сок, и пятно, несмотря на все старания Тани, въелось в саму суть мебели.

Я лежал на спине, глядя в потолок, по которому медленно ползли тени от ветвей старого клена во дворе. Уличный фонарь мигал с раздражающей периодичностью, выхватывая из темноты углы комнаты. Но, несмотря на физический дискомфорт, внутри меня пело ликующее чувство превосходства.

Раунд окончен. И я вышел из него победителем.

Да, признаю, в «Термах» я на мгновение потерял контроль. Это был шок, системный сбой. Увидеть Таню в этом пафосном месте было всё равно что встретить пингвина в пустыне. Но мозг хирурга потому и считается элитным инструментом, что умеет адаптироваться к любой патологии.

Я прокрутил в голове нашу сцену на кухне. Моя интонация, вовремя взятая пауза, этот страдальческий взгляд «честного человека, ставшего жертвой обстоятельств» — это было безупречно. Я видел, как она ломалась. Как её праведный гнев разбивался о мои слова про десятилетний брак и Митю. Сын — это мой джокер. Против него у Тани нет приема. Она слишком «правильная», слишком «мать», чтобы позволить себе разрушить его мир из-за одной съеденной виноградины.

Она дала мне шанс. Последний шанс, как она думает. Наивная.

Я повернулся на бок, чувствуя, как пружина дивана упирается мне в ребро. Ничего, Петр Сергеевич, потерпишь одну ночь. Это малая цена за спасение империи.

В сущности, кто такая Татьяна без меня? Десять лет я был её солнцем, её статусом, её гордостью. Она маляр. Женщина, чья вершина карьеры — ровный слой штукатурки и вовремя сданный объект. Без меня, без моего авторитета, без моих рассказов об операциях её жизнь превратится в серые будни на стремянке. Она это знает. Глубоко внутри, на подкорке, она понимает, что такой мужчина, как я, не достается дважды. Она — овсянка. Полезная, привычная, но совершенно пресная. И овсянка не имеет права диктовать условия стейку рибай.

Март — мой месяц. И не только потому, что кровь бурлит, а инстинкты требуют охоты. Я чувствую силу этого времени года кожей. К тому же, через неделю у меня день рождения. Сорок три. Самый сок, золотая середина между дерзостью молодости и весом зрелости.

Татьяна всегда превращала мой день рождения в какой-то священный ритуал. Она начинала готовиться за месяц, выведывала желания, пекла мой любимый медовик, произносила тосты о том, как ей повезло с «лучшим мужчиной на свете». Она просто не посмеет разрушить этот культ. Женщины её склада не умеют выставлять чемоданы за дверь, когда на календаре маячит такая дата. Ей самой будет невыносимо стыдно перед родственниками и моими коллегами, если праздник сорвется. Она проглотит эту виноградину, запьет её своей «мудростью» и к следующему четвергу будет улыбаться как ни в чем не бывало. Праздник должен состояться, а значит — я в безопасности. Мой день рождения — это мой охранный ордер.

Мои мысли невольно переметнулись к телефону, оставшемуся на кухне.

Легкий холодок пробежал по спине. Там, под защитным стеклом, хранилась вся моя «теневая» жизнь. Альбина, её бесконечные селфи в белье, сообщения с требованиями денег, фотографии Вари… Если Таня откроет галерею, если она увидит эти снимки, где я держу на руках маленькую девочку с моими глазами…

Я замер, прислушиваясь. На кухне было тихо. Слышно было только мерное тиканье настенных часов.

Нет. Не откроет.

Я слишком хорошо изучил Таню за эти годы. Она — человек принципов, граничащих с занудством. «Личное пространство», «доверие», «порядочность» — для неё это не пустые слова. Она будет сидеть над этим телефоном всю ночь, смотреть на него, как на ядовитую змею, но не посмеет тронуть. К тому же, она технологически беспомощна. Для неё взломать мой сложный графический ключ — это как провести полостную операцию вилкой. Она не додумается, не захочет пачкаться. Ей проще поверить в мою сказку про «плохое самочувствие коллеги», чем заглянуть в бездну.

Танюша выберет покой. Всегда выбирала.

Альбина… Я вспомнил её лицо на террасе. Искаженное злобой, облитое липким ликером. Какое разочарование. В ту минуту она показалась мне такой вульгарной, такой мелкой. Куда делся тот манящий десерт? Осталась только визгливая девчонка, которая подставила меня под удар из-за своего желания пойти в «Термы».

Ничего, с ней я разберусь позже. Куплю ей ту сумку, о которой она ныла последнюю неделю, и она снова станет шелковой. Или пригрожу, что перестану оплачивать квартиру. Альбина любит деньги больше, чем меня, и это делает её управление элементарным. Инструмент, который просто нужно вовремя смазывать.

Завтра Восьмое марта. Мой день триумфального возвращения на пьедестал.

Я уже выстроил стратегию. Встану в шесть утра, пока они спят. Поеду на цветочный рынок. Мне нужен не букет, мне нужна цветочная инсталляция. Корзина желтых тюльпанов — штук пятьдесят, не меньше. Чтобы аромат стоял такой, что перебивал бы запах вчерашней ссоры. Желтый — цвет солнца, а не разлуки, я ей так и скажу. Скажу, что это символ нашей новой, «светлой» главы.

Затем — завтрак. Я заскочу в пекарню за круассанами. Сварю кофе, вынесу всё это на подносе. Буду подчеркнуто молчалив и заботлив. Пусть она видит, ЧТО она может потерять. Пусть чувствует мою вину, переплавленную в заботу.

А потом утренник Мити. Я надену свой лучший костюм. Буду сидеть в первом ряду, сиять своей безупречной улыбкой, кивать другим родителям. Я буду воплощением «идеального отца». Таня посмотрит на меня, посмотрит на сына и поймет — ради этого стоит закрыть глаза на любую виноградину в мире. Особенно сейчас, когда через неделю у нас «большое торжество» по случаю моего рождения.

Женщины устроены просто. Им нужно дать картинку, в которую они хотят верить. Им нужны оправдания, которые они смогут пересказать подругам, чтобы не выглядеть дурами. Я дам ей эти оправдания. Я — великий анестезиолог чувств. Я введу ей такую дозу иллюзий, что она сама забудет, что видела в «Термах».