Скальпелем по сердцу

— Я всё помню, Тонь. Но как мне добраться?

— Рискуй, девочка. Ищи союзников среди тех, кого он считает мебелью. И запомни одно имя. Виктор Еремеев.

Я нахмурилась. Фамилия была знакомой — так звали мужа Тони, но она говорила о ком-то другом.

— Твой муж?

— Нет, мой муж — его брат, — Антонина понизила голос. — Виктор — хирург-отшельник. Гений и сволочь в одном флаконе. Он берет только «безнадежные случаи». И я сейчас не только про медицину. Если ты до него доберешься, он сможет сделать так, что Артем тебя не узнает, даже если столкнется нос к носу. Но Виктор не любит богатых кукол. Тебе придется доказать, что ты — всё еще тот врач, которым когда-то была.

— Я докажу, — я сжала кулак так, что ногти впились в ладонь. — Мне плевать, что придется делать. Главное — спасти сына.

— Тогда жду. У тебя мало времени, Варя. Аккумулятор садится?

— Почти всё.

— Прячь телефон. И готовься. Ночью хищники спят хуже, но они ослеплены своей уверенностью. Артем уверен, что ты сломлена. Используй это.

Я выключила телефон. Экран погас, погружая чердак в абсолютную, плотную темноту. Я сидела в этой тишине, прижимая к груди свой медицинский кейс, и впервые за пять лет чувствовала, что у меня есть пульс.

Старая Варя действительно должна была умереть. Та женщина, которая терпела холодные поцелуи и выбирала шторки, больше не существовала.

Я медленно начала спускаться вниз, в свою золотую клетку. Но теперь я знала: у этой клетки есть выход. И имя ему — Виктор Еремеев. Человек, который чинит безнадежные случаи.

Завтра Артем увидит мою «покорность». Он увидит идеальную жену, которая осознала свою вину. Он расслабится, он захочет отпраздновать свою победу над моей волей. И в эту секунду я нанесу свой удар.

Я скользнула в постель, под одеяло, к своим подушкам-дублерам. Датчик на потолке безмолвно смотрел на меня.

— Смотри внимательно, Артем, — прошептала я одними губами, закрывая глаза. — Это последний раз, когда ты видишь меня такой.

До рассвета оставалось три часа. Самое время, чтобы стать призраком в собственном доме. Время, чтобы из жертвы превратиться в хирурга, который готовится к самой важной ампутации в своей жизни.

Глава 8

Хрусталь звенел тонко и жалобно, когда Артем в очередной раз наполнял свой бокал. В столовой пахло запеченной уткой с розмарином и его триумфом — густым, приторным, забивающим легкие. Он сидел во главе стола, расслабив узел галстука, и смотрел на меня так, словно я была редким трофеем, который наконец-то перестал дергаться в силках.

Я сидела напротив, пряча руки под скатертью. Моя спина была идеально прямой, взгляд — кротким и чуть влажным, как у побитой собаки, которая осознала силу хозяйского сапога. Это была моя лучшая роль. Хирургическая точность в каждом жесте: чуть дрожащие губы, когда он повышает голос, покорный наклон головы, когда он требует внимания.

— Вот видишь, Варя, — Артем сделал внушительный глоток коллекционного коньяка. Янтарная жидкость маслянисто блеснула на стенках бокала. — Тишина. Порядок. Всё вернулось на круги своя. Стоило ли устраивать этот вчерашний цирк с сережками и фотографиями?

— Я была не в себе, Артем, — я прошептала это, глядя в свою тарелку. К еде я не прикоснулась. — Шок. Глупость. Пожалуйста, давай больше не будем об этом. Ты прав... я слишком засиделась дома. Напридумывала себе лишнего.

Артем довольно хмыкнул. Он любил, когда я признавала его правоту. В его мире существовало только две точки зрения: его и ошибочная. И сейчас он наслаждался тем, как я, его «красивое дополнение», окончательно капитулировала.

— Ты умная женщина, Варя. Редкое качество для твоего пола, — он потянулся к бутылке. Коньяк «Louis XIII» убывал с пугающей скоростью. — Я ценю покорность. Завтра Егор разблокирует одну из твоих карт. Купишь себе что-нибудь. Бриллианты всегда помогают забыть о дурных мыслях, разве не так?

— Спасибо, Артем, — я подняла на него глаза, стараясь, чтобы в них отражалась лишь благодарность, а не ледяная ярость, выжигающая нутро.

Я наблюдала за ним, как анестезиолог за пациентом. Артем пил много. Его движения становились чуть более размашистыми, голос — громче, а зрачки — шире. Он праздновал свою победу над моей волей. Он считал, что купил мое молчание и мою жизнь за обещание вернуть доступ к деньгам.

— Выпей со мной, — приказал он, пододвигая ко мне бокал. — За нас. За идеальную семью Токаревых. За фундамент, который невозможно разрушить.

Я пригубила. Коньяк обжег горло, но этот огонь был ничем по сравнению с тем, что бушевало внутри. Каждая клетка моего тела кричала: «Беги!». Но я заставляла себя сидеть. Я ждала, когда алкоголь сделает свою работу. Я знала стадии опьянения Артема до секунды. Сейчас он был в фазе агрессивного благодушия. Скоро наступит фаза тяжелого, беспробудного сна.

Через час он едва поднялся со стула. Я подошла к нему, мягко обхватила за талию, помогая удерживать равновесие.

— Пойдем, Артем. Тебе нужно отдохнуть. Завтра важный день в офисе.

— Да… важный… — он тяжело оперся на мое плечо. — Сургут. Контракты. Я всех сожру, Варя. Всех.

Я довела его до спальни. Помогла снять пиджак и туфли. Артем рухнул на кровать, даже не накрывшись одеялом. Спустя пять минут комнату заполнил его тяжелый, рокочущий храп. Пьяный сон — самый надежный союзник беглеца.

Я замерла в центре комнаты. Датчик на потолке мигнул красным глазом камеры. Я знала, что он там. Я знала, что Артем может проснуться и проверить запись. Или Егор, если ему станет скучно в своей будке охраны.

Я медленно начала раздеваться, имитируя обычную подготовку ко сну. Аккуратно сложила одежду. Надела шелковую ночную сорочку. Затем легла в постель, спиной к мужу. Я лежала неподвижно около двадцати минут, считая удары собственного сердца. Семьдесят два. Семьдесят четыре. Семьдесят восемь. Пульс частил, но я контролировала дыхание.

Убедившись, что Артем окончательно провалился в небытие, я начала действовать.

Я выскользнула из-под одеяла, стараясь не потревожить матрас. Мои движения были текучими, как у тени. Я знала «слепые зоны» каждой камеры в этой комнате — я вычислила их еще днем, пока Артем был на работе. Я прокралась к гардеробной, накинула темный халат и надела мягкие тапочки на бесшумной подошве.

Путь до его кабинета казался бесконечным. Коридор, залитый мертвенно-синим светом ночной подсветки, выглядел как тоннель в иную реальность. Я двигалась по «артериям» дома, который больше не был моим. В каждой тени мне мерещился Егор. Каждое пощелкивание системы климат-контроля звучало как шаги преследователя.

Дверь кабинета была заперта на электронный замок. Я приложила палец к сенсору — Артем, в порыве былого доверия или просто по привычке считать меня частью своего организма, добавил мой отпечаток в базу еще в первый год брака. Он был уверен, что я никогда не посмею войти сюда без приглашения.

Замок щелкнул. Я зашла внутрь, мгновенно прикрыв дверь.

Кабинет пах старой кожей, дорогим табаком и концентрированной властью. Огромный стол из мореного дуба, на котором не было ни единой лишней соринки. Сейф был замаскирован за одной из панелей книжного шкафа. Я знала код. Я видела его дважды: один раз, когда Артем был слишком расслаблен после удачной сделки, и второй — когда он доставал для меня очередное «украшение для собственности».

Мои пальцы летали по сенсорной панели. 1-4-0-5. Дата нашего знакомства. Цинично, в его стиле.

Панель бесшумно отошла в сторону.

Внутри сейф был разделен на секции. Я не смотрела на золото и часы. Мне нужны были пачки наличных. Артем всегда держал здесь «оперативный резерв» — сотни тысяч евро и долларов. Я начала перекладывать деньги в глубокие карманы халата. Толстые пачки приятно тяжелили ткань. Это не были деньги на шторы или туфли. Это была цена моей свободы. Цена билетов в новую жизнь для меня и Антона.

Я рылась глубже, пока мои пальцы не наткнулись на старую папку из грубой кожи.

Я вытащила её и раскрыла прямо на полу, подсвечивая фонариком телефона. Внутри лежали документы, которые Артем забрал у меня «для надежности» пять лет назад. Мой загранпаспорт. Свидетельство о праве собственности на крошечную квартиру моей матери в пригороде (которую он заставил меня продать, но документы, как оказалось, сохранил).

И самое главное — серая папка с надписью «Архив».

В ней я нашла паспорт моей бабушки по материнской линии — Варвары Ильиничны Калугиной. Она умерла десять лет назад, но Артем сохранил её бумаги зачем-то при вступлении в наследство. Фото в паспорте было старым, черно-белым. Бабушка в молодости была удивительно похожа на меня — те же скулы, тот же разрез глаз. Калугина. Фамилия матери. Моя родовая фамилия, которую Артем заставил меня сменить на свою, клеймя своим именем.

— Калугина, — прошептала я, касаясь пальцами старой бумаги. — Теперь я снова стану Калугиной.

Я спрятала паспорт бабушки и наличные за пазуху. Я уже собиралась закрыть сейф, когда мой взгляд зацепился за тонкую папку яркого, неестественно синего цвета. На корешке была наклейка с моим именем. «Варвара Токарева. Личное».

Моё сердце пропустило удар. Личное? У него на меня есть досье?

Я открыла её. И мир вокруг меня поплыл.

Это не были счета или медицинские страховки. Это была анатомия моего уничтожения, подготовленная заранее. В папке лежали отчеты частных детективов. Записи моих разговоров с няней. Но хуже всего были медицинские бланки.

Сфабрикованные справки из частной психиатрической клиники, датированные прошлым годом. В них черным по белому было написано, что Варвара Токарева страдает «пограничным расстройством личности с суицидальными наклонностями и эпизодами неконтролируемой агрессии». К справкам были приложены фотографии, сделанные скрытыми камерами в доме. На одной я плачу в ванной (вырвано из контекста — я тогда просто сильно порезала палец). На другой я кричу на горничную (которая украла мои украшения, но на фото я выгляжу как фурия).

Там же лежал черновик искового заявления в суд. Артем требовал единоличной опеки над Антоном в связи с «психической несостоятельностью матери».

Он готовил это год. Минимум год он собирал эти «доказательства», чтобы в любой момент, когда я стану ему неудобна или когда он решит полностью легализовать Веру, просто вышвырнуть меня в психушку и навсегда забрать сына. Он страховал свою власть. Он не просто изменял мне — он планировал мое юридическое и социальное убийство.

Холод, который я почувствовала в ту секунду, был страшнее любого мороза. Я смотрела на эти бумаги и понимала: я никогда не была его женой. Я была риском, который нужно было хеджировать. Я была помехой, для которой он уже выстроил стены другой тюрьмы — с мягкими стенами и решетками на окнах.

Я поняла, что у меня нет времени до завтра. И до следующей недели тоже. Если я останусь здесь еще хотя бы на день, он может нажать на рычаг в любую секунду. Справки уже готовы. Подписи врачей — подлинные (купленные, но подлинные).

Я закрыла сейф. Мои движения стали лихорадочными. Я не просто грабила его. Я спасала свою жизнь от человека, который решил, что он — бог и судья в одном лице.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как пачки денег давят на грудь. Внутри меня что-то окончательно выгорело. Любовь? Жалость? Обида? Всё это исчезло. Остался только холодный, звенящий инстинкт выживания.

Я вернулась в спальню. Артем продолжал храпеть. Я легла в постель, но больше не закрывала глаз.

В сумке на чердаке уже лежал мой красный диплом. В кармане халата — деньги и имя Калугиной. А в моей душе — знание о том, что человек, спящий рядом со мной, страшнее любого монстра из детских сказок.

— Ты думал, что купил меня, Артем, — прошептала я, глядя в красный глаз камеры под потолком. — Ты думал, что я — вещь, которую можно списать в утиль, когда она надоест. Но хирург знает: чтобы спасти жизнь, нужно отсечь всё лишнее. И я начну с тебя.

До рассвета оставалось совсем немного. И это был последний рассвет, который я встречу в этом доме. Наступало время «Ночного экспресса». Время, когда Варвара Токарева исчезнет навсегда, оставив после себя лишь пепел и пустое изумрудное колье.

Я сжала паспорт бабушки Калугиной. Моя новая жизнь начиналась с кражи и лжи. Но после пяти лет жизни с Артемом Токаревым я научилась играть по правилам этого мира. И я собиралась выиграть эту партию. Любой ценой.

Глава 9

Тень от пожарного датчика на потолке больше не казалась мне просто деталью интерьера. Теперь это был зрачок циклопа, слепого, но фиксирующего каждое мое мимолетное движение. Я лежала неподвижно, заставив себя дышать глубоко и ровно, пока сердце колотилось где-то в горле, выстукивая ритм обратного отсчета.

Два часа ночи. Время, когда даже самые бдительные хищники впадают в оцепенение, обманутые собственной самоуверенностью. Артем спал за стеной — я слышала его тяжелый, прерывистый храп, усиленный пьяным коньячным угаром. В этом доме он чувствовал себя богом, а боги не ждут удара в спину от своей «собственности».

Я медленно, миллиметр за миллиметром, сползла с кровати. Шелк ночной сорочки скользнул по коже холодным поцелуем предателя. В темноте я переоделась в приготовленные вещи: темные джинсы, черный кашемировый джемпер, кроссовки на мягкой подошве. Никаких шуршащих тканей, никаких ярких пятен. Я должна была стать частью теней, пропитавших этот особняк.

Сначала — детская.

Дверь в комнату Антона приоткрылась без единого звука. Внутри пахло теплом, стиральным порошком и легким ароматом яблочного сока. Мой сын спал, раскинув руки, его лицо в свете ночника-звездочки казалось ангельским и совершенно беззащитным. Укол вины прошил меня насквозь: я вырывала его из мира, где у него были лучшие игрушки и личный повар, и тащила в неизвестность.

— Малыш, — я коснулась его плеча, прижимая палец к своим губам. — Антон, просыпайся. Это секретное приключение.

Он открыл глаза. Сонный, дезориентированный, он хотел что-то спросить, но мой взгляд — жесткий, медицинский, не терпящий возражений — заставил его замолчать. Он кивнул, послушно натягивая приготовленную одежду. В свои четыре года он слишком хорошо научился чувствовать смену настроения в доме.

Я вытащила из-под кровати сумку, которую принесла с чердака пару часов назад. В ней — красный диплом, старый телефон, паспорт бабушки Калугиной и пачки денег, пахнущие кожей и цинизмом Артема.

Перед тем как выйти, я подошла к его кроватке. На смятой подушке я оставила сложенный вдвое листок. Это было мое последнее сообщение мужу. Короткое. Хирургически точное.

«Ты думал, что купил меня, Артем. Но ты купил только мое лицо. Теперь я его тебе возвращаю. Считай это расторжением контракта».

Мы вышли из комнаты. Каждый шаг по длинному коридору казался мне грохотом обвала. Я знала, где стоят камеры — Артем сам хвастался системой безопасности, когда мы только въехали. «Ни одна мышь не проскочит, Варя».

Мы спустились по черной лестнице, предназначенной для персонала. Здесь не было пафосного мрамора, только практичный линолеум. Внизу, у выхода во двор, нас ждал единственный шанс.

Стас.

Он стоял у черного хода, нервно поправляя кобуру. Совсем мальчишка, двадцать три года, из тех, кого Егор набирал «для массовки» в охрану периметра. Полгода назад его мать привезли в городскую больницу с гангреной стопы. Врачи разводили руками, готовясь к ампутации. Я тогда случайно оказалась в клинике, забирая какие-то документы для Артема, и вмешалась. Тайно, через старых коллег, я провела операцию, которая спасла женщине ногу. Стас об этом знал. Стас помнил.

— Варвара Алексеевна, — прошептал он, его голос дрожал. — Вы уверены? Если Егор узнает… он меня живьем закопает.

— Он не узнает, Стас. Просто вывези нас. Ты обещал.

— Садитесь в патрульную. Быстрее. На КПП сейчас Михалыч, он спит после смены, но камеры… я их зациклил на пять минут. У нас только пять минут, Варя.

Я схватила Антона в охапку.

— Лезь в багажник, милый. Там мягко, это как домик. Нужно посидеть тихо-тихо, как мышка. Помнишь игру?

Антон кивнул, хотя его глаза были полны недетского страха. Я забралась следом, втискиваясь в тесное, пахнущее бензином и старым железом пространство. Крышка багажника захлопнулась с глухим стуком, погрузив нас в абсолютную тьму.

Машина тронулась.

Я прижала сына к груди, чувствуя, как его маленькое сердечко колотится о мои ребра. В багажнике было холодно, металл обжигал сквозь одежду. Пахло машинным маслом и пылью. Я закрыла ему уши ладонями, чтобы он не слышал рева мотора.

«Раз, два, три, четыре, пять... я иду искать...» — шептала я ему на ухо какую-то бессмысленную сказку, пытаясь заглушить собственный ужас.

Машина затормозила. КПП.

Я затаила дыхание. Через тонкую перегородку я слышала голоса.

— Куда на ночь глядя, Стас? — это был Михалыч. Его голос, пропитанный табаком и ленью, казался мне голосом самого палача.

— Да за сигаретами в круглосуточный, кончились, а смена до восьми, — Стас старался говорить непринужденно, но я слышала фальшивую нотку.

— Гляди у меня, Егор увидит — вставит пистон. Проезжай.

Скрежет открывающихся ворот. Рывок машины. Мы выехали.

Стас проехал еще около двух километров, прежде чем остановиться на обочине лесной трассы, вдали от фонарей и камер поселка. Когда он открыл багажник, ночной воздух показался мне самым сладким парфюмом в мире.

— Всё, — Стас помог мне выйти. Его лицо было бледным. — Дальше сами. Вот, возьмите.

Он протянул мне старый, обшарпанный смартфон.

— Это «чистый», на нем нет маячков. Симка оформлена на покойника. Вызовите такси до вокзала, здесь ловит. И… удачи вам, Варвара Алексеевна. Вы — хороший человек. Не возвращайтесь.

— Спасибо, Стас. .Я вложила в его руку пачку денег,которые ранее достала из сейфа.

-Не нужно,я и так должен Вам,погроб жизни..

-Возьми, думаю тебе пригодятся..Еще раз,спасибо .Ты не представляешь,что ты сейчас для нас сделал..Я этого не забуду....

Машина охраны развернулась и скрылась в темноте, оставив нас на краю дороги. Тишина леса давила на уши. Я быстро набрала номер такси, назвав имя «Варвара Калугина».

Через пятнадцать минут из темноты вынырнули фары старой «Шкоды». Водитель, заспанный мужик, даже не взглянул на нас. Для него мы были просто ночными пассажирами, решившими сэкономить на поездке из пригорода.

Вокзал встретил нас запахом дешевого кофе, креозота и безнадеги. Это был другой мир. Здесь не было изумрудов и шелка. Здесь были люди с усталыми лицами, тюки, крики диспетчера и вечная суета лимба. Я натянула капюшон глубже, пряча лицо. Каждая пара глаз казалась мне объективом Егора.

— Два билета до Новосибирска. Ближайший, — я положила на стекло кассы пачку помятых купюр.

— Паспорта? — женщина за стеклом зевнула, не поднимая глаз.

Я протянула ей паспорт бабушки. Старая фотография, черно-белая. Женщина мельком взглянула на нее, потом на меня. Я задержала дыхание. Сейчас. Сейчас она скажет, что фото не совпадает. Что я — воровка.

— Калугина Варвара... — пробормотала она, вбивая данные. — Поезд через двадцать минут. Пятый путь.

Я схватила билеты и потянула Антона за собой. Мы почти бежали по перрону. Поезд «Москва — Владивосток» стоял, окутанный паром, как доисторический монстр. Наш вагон — купейный, в самом конце состава.

— Мам, мне страшно, — прошептал Антон, глядя на грохочущие составы.

— Это просто шум, малыш. Скоро мы будем в домике на колесах и уснем.

Проводница проверила билеты, мельком глянув на сонного ребенка. Мы зашли в купе. Оно было пустым — я выкупила все четыре места, потратив на это прорву денег, но мне нужна была изоляция. Я заперла дверь на все замки и цепочку.

Только тогда я опустилась на полку. Мои руки задрожали так сильно, что я не могла расстегнуть куртку. Это был тремор хирурга после первой неудачной реанимации.

Поезд вздрогнул. Вагоны лязгнули, передавая импульс по всему составу. Медленно, нехотя, перрон начал уплывать назад.

Я подошла к окну и чуть отодвинула плотную серую занавеску.

На пустую парковку перед зданием вокзала на огромной скорости влетел черный внедорожник. Его фары разрезали темноту, как два лазерных луча. Машина не остановилась у входа, она сделала широкий круг по площади, словно хищник, обнюхивающий след.

Это был «Гелендваген» Егора. Я узнала его по характерному обвесу и номерам.

Машина затормозила прямо напротив нашего вагона, отделенная от нас только заграждением путей. Егор не вышел. Он просто стоял там, в темноте салона, скрытый за глухой тонировкой. Но я кожей чувствовала его взгляд. Холодный, аналитический, обещающий смерть.

Он опоздал на пять минут. Всего на пять минут. Но он знал, что я здесь.

Поезд набирал скорость. Огни вокзала сливались в одну длинную, размытую линию. Черный внедорожник остался позади, превратившись в крошечную точку, а затем и вовсе исчез в ночи.

Я отошла от окна и привалилась спиной к двери.

— Мы уехали, мам? — Антон смотрел на меня, обнимая своего медведя.

— Да, Антошка. Мы уехали.

Я достала из сумки старый телефон бабушки. Пять лет я была Варварой Токаревой. Пять лет я была тенью мужчины, который считал меня своей вещью.

Теперь я была Варварой Калугиной. Женщиной без лица, без дома, с пачкой ворованных денег и ребенком на руках.

Впереди был Новосибирск. Город, где меня ждала неизвестность и человек по имени Виктор Еремеев, который, по словам Антонины, чинит безнадежные случаи.

Я посмотрела на свои руки. Они всё еще пахли бензином из багажника Стаса. Я вытерла их о джинсы, словно пытаясь стереть всё свое прошлое. Поезд стучал колесами, отсчитывая километры моей новой свободы. Свободы, которая пахла страхом и холодным металлом скальпеля, который мне еще только предстояло взять в руки.

Артем будет искать. Он перевернет страну. Но он не знает одного: Варвара, которую он купил пять лет назад, умерла в ту секунду, когда закрылась дверь багажника.

А та, что едет сейчас в ночном экспрессе, больше не боится темноты. Она сама стала тьмой, в которой он скоро заблудится.

Глава 10(Артем)

(от лица Артема)

Солнце полоснуло по глазам, как плохо заточенный скальпель. Я зажмурился, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тяжелая, вязкая боль — расплата за вчерашний коньяк. В горле пересохло так, словно я всю ночь жевал придорожную пыль.

— Варя… — прохрипел я, не открывая глаз. — Воды. И таблетку.

Тишина.

В нашем доме тишина всегда была признаком безупречной работы механизмов. Варя знала: когда я просыпаюсь, шторы должны быть раздвинуты ровно на ту ширину, которая не слепит, стакан ледяной воды с лимоном должен стоять на тумбочке, а в ванной — течь вода идеальной температуры. Но сегодня тишина была другой. Она не была уютной. Она была вакуумной, мертвой, как в салоне машины, у которой на полном ходу заглох двигатель.

Я перекатился на бок, протягивая руку к её половине кровати. Холодный шелк. Простыня была натянута так туго, будто на ней никто и не спал.

Я резко сел, игнорируя вспышку боли в затылке.

— Варвара!

Голос прозвучал глухо в пустоте огромной спальни. Я встал, пошатываясь, и толкнул дверь в ванную. Пусто. Никакого пара, никакого запаха её цветочного мыла. Только две зубные щетки в стакане, стоящие как надгробия на могиле моего вчерашнего торжества.

Внутри зашевелилось раздражение. Значит, она решила продолжить свой бунт? Обиделась. Спряталась в одной из гостевых комнат или ушла в детскую к сыну, надеясь, что я приду извиняться? Глупая женщина. Она так и не поняла за пять лет, что я не извиняюсь. Я диктую условия.

Накинув халат, я вышел в коридор. Мои шаги по паркету звучали слишком громко. В холле я увидел горничную Марину — она замерла с тряпкой в руках, бледная, как ошпаренная.

— Где Варвара Алексеевна? — спросил я, останавливаясь у перил.

— Я… я не видела её с утра, Артем Викторович. И Антона Артемовича тоже. Няня говорит, в детской пусто. Мы думали, они с вами…

Я не дослушал. Холодная волна, не имеющая ничего общего с утренним сквозняком, поднялась от желудка к горлу. Я направился к кабинету. Это было моё святилище, место, куда никто не смел входить без моего разрешения.

Дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Тонкая полоска темноты в проеме смотрела на меня, как насмешка.

Я вошел, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. В кабинете пахло… ей. Слабый, едва уловимый аромат тех чертовых лилий, которыми она заставила весь дом. Но к нему примешивался другой запах — старой пыли и потревоженного металла.

Я подошел к стене, где за панелью из мореного дуба скрывался сейф. Панель была отодвинута.

Мои пальцы, обычно такие уверенные и твердые, слегка дрожали, когда я набрал код. 1-4-0-5. День нашего знакомства. Я выбрал эти цифры, потому что считал это забавным — владеть её жизнью через дату, которую она считала романтичной.