Пепел. Каждую ночь на коленях

— Скажу, — кивнул Глеб, и его лицо, которое обычно ничего не выражало, вдруг стало мягче, почти домашним. — А вы… вы правда видели мой блокнот?

— Правда. И мне понравилось. Особенно про весну, которая приходит только в конвертах, и про то, как письма пахнут чужими городами.

Глеб покраснел — взрослый мужчина, наверное, за сорок, с лицом, которое видело такое, что другим и не снилось, покраснел, как школьник, которого похвалила учительница. Он отвернулся, посмотрел на хоспис, на его облупившуюся краску, на зашторенные окна, за которыми умирали люди, и сказал тихо, почти про себя:

— Здесь хорошо пахнет. Не как в нашей жизни. Не как у нас там, где пахнет порохом и потом страха.

— Уходите, Глеб, — ответила Вера, и её голос прозвучал мягче, чем она хотела. — А то привыкнете. А привыкать к запаху смерти — это не то, чему стоит учиться.

Он ушел, и машина скрылась за поворотом, а Вера вернулась внутрь, и в кармане её халата тут же завибрировал телефон — сообщение от несохраненного номера, но она уже знала, от кого. Одно слово, написанное заглавными буквами, без приветствия и без подписи:

«Домой. В семь. Я жду».

Она не ответила. Убрала телефон в карман и пошла к следующей палате, где лежал мужчина с раком лёгких, который каждое утро просил окно открыть, чтобы он мог видеть небо, даже если дышать ему оставалось всего ничего.

В семь часов вечера, без пяти минут, она стояла у его дома. Не потому, что боялась последствий, и не потому, что Глеб передал ей угрозы, которые она не услышала в его голосе. Просто она устала спорить — с ним, с собой, с этим странным, выворачивающим наизнанку чувством, которое заставляло её возвращаться туда, где её унижали, туда, где её брали силой, туда, где она впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Савва встретил её в гостиной, и это было так непохоже на прошлые вечера, что она замерла на пороге, не зная, чего ожидать. Он был в спортивных штанах и простой серой футболке, без обычной кожаной брони, без той жесткой оболочки, которая делала его похожим на памятник самому себе, и в руках он держал книгу. Не боевик и не криминальный роман, каким она предполагала его чтение, а медицинский справочник — толстый, потрепанный, с закладками на разных страницах, будто он читал его не от корки до корки, а выборочно, выискивая что-то важное только для себя.

— Учишься убивать без следов? — спросила Вера, и её голос прозвучал насмешливее, чем она хотела, но страх заставил её спрятаться за этой насмешкой, как за щитом.

— Учусь понимать, что у тебя болит, — ответил он, не поднимая глаз от страницы, и в его тоне не было ни угрозы, ни вызова, только усталая констатация факта. — Ты прихрамываешь на левую ногу. Варикоз? Или старая травма?

— Усталость, — сказала Вера, и это была правда, но не вся. — Я двенадцать часов на ногах. И не спала нормально уже трое суток.

— Тогда садись, — он кивнул на диван, стоящий у камина, в котором горел огонь, хотя на улице было не так холодно. — И сними обувь. Я сделаю массаж.

Вера опешила настолько, что не нашла слов сразу, а когда нашла, они прозвучали резче, чем она планировала:

— Ты с ума сошел.

— Возможно, — ответил Савва, и уголок его губ дрогнул в той странной полуулыбке, которую она уже видела однажды. — Но ты всё равно сядешь. Потому что я приказал.

И она села — медленно, как садятся на эшафот, когда уже не надеешься на помилование. Савва опустился перед ней на колени — впервые за всё время их знакомства он оказался ниже, и эта перемена ролей была такой ошеломляющей, что у Веры перехватило дыхание. Он снял её кроссовки, потом носки, и его грубые, татуированные пальцы легли на её ступни — уставшие, распухшие к концу дня, покрытые мозолями, которые она давно перестала замечать.

Он начал мять — неумело, жестко, без того профессионального знания, которое было у массажистов, но от этого не менее приятно, потому что каждый его жест отзывался в её теле не только болью, но и чем-то ещё, чем-то таким, от чего хотелось закрыть глаза и просто чувствовать. Вера закусила губу, чтобы не застонать, и сжала край дивана так, что побелели пальцы.

— В хосписе что-то случилось? — спросил он, и его голос был ровным, почти безразличным, но она уже научилась слышать в этой ровности напряжение.

— Умер Николай Иванович, — ответила Вера, и эти слова дались ей легче, чем она ожидала. — Через час после моего прихода. Тихо. Дочь не успела попрощаться.

— Ты плакала?

— Нет, — она покачала головой, хотя в горле стоял ком. — Плакала дочь. Я держала её за руку. Два часа. Пока она не успокоилась.

Савва поднял голову, и их взгляды встретились — её уставший, покрасневший от недосыпа и скрытых слез, его голодный, жадный, но не той животной жадностью, что была в гараже, а другой — почти нежной, почти человеческой. Он перестал массировать, но не убрал руки — просто держал её ступню в своих грубых ладонях, и это прикосновение было теплее, чем огонь в камине.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из себя, сопротивляясь собственному желанию промолчать. — Сегодня не будет секса. Ты устала. Я не зверь.

— Ты уже зверь, — выдохнула Вера, и её голос сорвался на хрип, потому что она вдруг поверила ему, и эта вера была страшнее любой лжи. — Просто притворяешься человеком. Иногда.

— А ты притворяешься, что боишься, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. — Но у тебя пульс спокойный. Я чувствую.

Он поднялся, помог ей встать — протянул руку, и Вера взяла её, не думая, просто потому, что это было естественно, потому что в этой комнате, в этом доме, с этим мужчиной она вдруг перестала быть заложницей и стала кем-то другим, к чьему имени ещё не подобрала определения. Он повел её наверх, в спальню, и на этот раз в его голосе не было приказов — только приглашение, почти просьба, когда он взял её за руку и повёл по лестнице, освещенной тусклым ночником. Вера позволила.

В спальне он уложил её в кровать, накрыл одеялом — тем самым, серым льняным, которое пахло им и, как ни странно, лавандой, — и лёг рядом, но оставил расстояние, не прикасался, только положил руку под голову и уставился в потолок, где ночник рисовал те же тени, что и в прошлую ночь.

— Когда я был маленький, — сказал он вдруг, и голос его стал тихим, почти детским, — мать выгоняла меня на холод. За то, что я не хотел есть суп. Я сидел на лестнице и плакал, и никто не выходил, потому что соседи боялись, а отец был в запое. Соседка, тётя Рая, давала мне хлеб с маслом. Она была медсестрой. Пахла так же, как ты. Дешёвым мылом и почему-то яблоками.

Вера повернулась к нему, и теперь её лицо было в полуметре от его — она видела шрам на брови, сломанную переносицу, жесткую щетину, и этот человек, который ещё вчера казался ей воплощением зла, вдруг стал просто мужчиной, который когда-то был мальчиком, которого не любили.

— Что с ней стало? — спросила она, хотя боялась ответа.

— Умерла, — сказал Савва, и его голос дрогнул — в первый раз за всё время. — Рак за два месяца. Я был тогда уже «смотрящим», у меня были деньги, связи, я мог привести любых врачей, купить любые лекарства. Пришёл к ней в больницу — она не узнала. Позвала меня Сашенькой. А я не Саша. Я Савва.

— Ты привязался к ней, — это был не вопрос, потому что ответ Вера видела в его глазах, в том, как они сузились, как зрачки расширились, как на скулах заиграли желваки.

— Она была единственной, кто меня жалел, — Савва закрыл глаза, и его дыхание стало глубже, ровнее, будто он засыпал на полуслове. — А теперь спи, Вера. Я не буду тебя трогать. Сегодня ты в безопасности. Насколько это вообще возможно в моём доме.

Вера не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, на те же тени, что и вчера, и слушала его дыхание — спокойное, глубокое, без той звериной настороженности, которая была в первую ночь. И вдруг, в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине, который, наверное, топили внизу, она поняла то, что боялась признать даже себе.

Впервые за долгое время она не хотела отсюда сбежать. Она хотела здесь остаться. Не потому, что её держали силой, и не потому, что боялась последствий. А потому, что этот мужчина — сломанный, жестокий, опасный, готовый убивать и, возможно, умирать — оказался единственным, кто видел её настоящую. Ту Веру, которую она сама от себя прятала за халатом медсестры, за дежурной улыбкой, за бесконечной заботой о брате. Ту Веру, которая устала быть сильной и хотела, чтобы кто-то, наконец, взял её за руку и сказал: «Я справлюсь. Ты можешь отдохнуть».

«Господи, — подумала Вера, и эта мысль была острее любого лезвия, потому что она была правдой, которую невозможно перерезать. — Кажется, я влюбляюсь в своего палача».

Она закрыла глаза и не заметила, как уснула, а когда проснулась утром, рядом никого не было, но на тумбочке стояла кружка с чабрецом — горячим, свежим, и в ней плавал крошечный кусочек аниса, который она любила, но никогда ему об этом не говорила. Откуда он узнал?

Она не знала. Она только знала, что сделала первый глоток и не смогла сдержать улыбку — горькую, неуверенную, но настоящую. Первую за последние трое суток.

Глава 6. Глаза не должны моргать

В полночь, когда Вера уже начала верить, что эта ночь обойдется