Пепел. Каждую ночь на коленях

Часть 1. Сжигающее прошлое Глава 1. У каждой монеты есть две стороны

Запах гаража Вера почему-то считала запахом лжи. Возможно, потому что три минуты назад, когда её, всё ещё в сбившейся на животе больничной форме, втолкнули внутрь, она подумала, что хуже этой вони бензина, старого масла и холодного бетона уже ничего не может быть. Но ошиблась. Хуже оказался мужчина, стоящий посреди всего этого, как чёрный обелиск.

Савва не курил. Он просто стоял, прислонившись к капоту «Мерседеса» последней модели, и смотрел на неё так, будто она уже труп. Нет, хуже. Будто она та, из-за кого этот труп появился. Её брат Костя, которого она мысленно уже похоронила за решёткой, на самом деле лежал в мягкой постели под кислородной маской, дышал через раз, а она стояла здесь на коленях с кляпом во рту.

Кляп был впервые в жизни. Вкус прорезиненной ткани, слюна, которую невозможно проглотить, и мокрое пятно на груди от собственных слёз. Вадик, тот самый, с масляными глазками, заломил ей руки за спину профессионально, с хрустом, но Савва бросил одно слово:

— Выйди.

И Вадик исчез, будто его и не было, только железная дверь лязгнула.

Гараж поглотила тишина, нарушаемая только звонким, надрывным дыханием Веры и низким, грудным — Саввы. Он не спешил, приближался медленно, как тяжелая машина. Кожаная куртка скрипела на каждом шагу. Пахло от него так, что у Веры закружилась голова: виски, табак, ещё что-то очень личное, казавшееся запахом хищника, который обходит свою клетку.

— Сними форму, — сказал он. Не попросил, не приказал даже, а просто обозначил факт, не терпящий возражений.

Вера мотнула головой, хотя понимала, что поступает глупо. Зачем? Он же всё равно сделает по-своему.

Савва наклонился. Вблизи его лицо оказалось страшным: сломанный нос, тонкая ниточка шрама через бровь, татуированные пальцы, когда-то сжимавшие нож, а теперь открывающие дверь элитного автосалона. И глаза — выцветший серый лёд, в котором горела только одна эмоция.

Ненависть.

— Ты не поняла, девочка, — его голос упал до хрипа. — Я не прошу. Твою жизнь кончили не судьи в париках, её кончил твой ублюдок-брат, когда сел за руль пьяный. А ты сейчас передо мной, потому что он — всё, что у тебя есть. И пока я не решу, что хватит, ты моя. Моя вещь. Моя игрушка. Моя ночная гостья.

В последних словах впервые проскользнуло что-то похожее на боль, но он быстро подавил это.

Его пальцы — грубые, с обкусанными ногтями — взялись за ворот её униформы. Вера услышала, как трещит ткань. Он рвал её не как платье любовнице, а как бинты с трупа. Пуговицы разлетелись по бетону, звякнув, как маленькие колокольчики. Холодный воздух коснулся живота, груди. Лифчик — дешёвый, хлопковый, купленный на распродаже — лопнул на спине от одного его движения.

— Зачем? — попыталась спросить она, но из-за кляпа получилось лишь жалкое мычание.

Савва выдернул кляп грубо, так, что уголки губ треснули. Вера почувствовала вкус крови.

— Я же сказал, — проговорил он, положив ладонь ей на горло. Не душил, просто держал, чувствуя её пульс. — Ты не отработаешь этот долг ни за месяц, ни за год. Ты будешь платить каждую ночь, слышишь, каждую, блядь, ночь, пока я не перестану видеть её лицо вместо твоего.

— Чьё лицо? — хрипло спросила Вера, хотя знала ответ.

— Алисы. — Имя сорвалось с его губ, как камень, брошенный в воду. — Ей было двадцать два. Она любила солнечный свет и ненавидела цветы в горшках. А твой конченый братец въехал в её «Смарт» на красный. И она не кричала, Вера, она просто перестала жить. На месте.

Слёзы текли по лицу Веры, но не от жалости, а от ужаса. Потому что она знала: Костя не пил за рулём. Он клялся мамой, которая уже два года дышала через раз в реанимации. Но улицы молчали, свидетели исчезли, а экспертизу, как сам Савва сказал на суде, купили родители того второго водителя, который выжил и дал показания. Разве это сейчас имело значение?

Савва расстегнул ширинку. Вера не смотрела туда, она смотрела в его глаза. Там, за ненавистью, плескалось что-то другое — голод, такой дикий, звериный, от которого у неё внутри всё перевернулось.

— Разведи ноги, — сказал он. — Сама. Или я сломаю.

Она не развела. Тогда он просто повалил её на спину. Бетон больно ударил в лопатки. Савва накрыл её своим телом — тяжёлым, горячим, пахнущим сталью и виски — и вошёл резко, сухо, не спрашивая позволения.

Вера закричала, но не от боли. Первые секунды боль была, острая, как лезвие, но потом её тело, преданное и глупое, забывшее мужские руки за два года после того неуклюжего однокурсника, вдруг выгнулось, как струна. Она обхватила его ногами сама, без приказа, и вцепилась ногтями в его спину сквозь кожаную куртку.

Савва замер на секунду. Посмотрел сверху вниз. В его глазах мелькнуло удивление, а потом дикая, нечеловеческая усмешка.

— Вот так, — выдохнул он прямо ей в губы. — Вот такая ты мне нужна. Не жертва, а та, кто сгорит со мной заживо.

Он двигался жёстко, ритмично, не спрашивая, как ей, но её тело не врало. Каждый толчок отзывался внизу живота жидким огнём, который поднимался всё выше, пока не заволок мозг. Вера слышала свой голос — чужой, хриплый, полный такого отчаяния и такого наслаждения, что ей стало страшно. Она кончила в тот момент, когда он прорычал имя Алисы.

Она кончила, когда он мстил ей за мёртвую девушку.

После всего он встал, застегнул джинсы, достал из кармана белый накрахмаленный платок и бросил ей на живот.

— Вытрись и приведи себя в порядок. Через час приедет машина, отвезут к брату. — Он повернулся к ней спиной. — Но учти: его жизнь — это единственное, что держит меня от того, чтобы сделать с тобой всё, что я делал с должниками десять лет назад. Я тебя по частям пущу, Вера. И первую ночь ты запомнишь, как райский курорт.

Дверь лязгнула, и он ушёл.

Вера сидела на холодном бетоне, глядя, как хлопает стальная створка, и чувствовала между ног тепло его семени, смешанное с её собственной влагой. И один-единственный вопрос стучал в висках: почему ей это понравилось?

А за дверью гаража, прислонившись к стене и сжимая в кармане телефон с записью, стоял Вадик и облизывал пересохшие губы. Но никто из них не знал, что Савва уже полгода тянул эту нить — не через суды и адвокатов, а через грязь и страх. Он мог раздавить их всех в первую же неделю, но тогда правда умерла бы вместе с ними. А он хотел, чтобы правда сначала закричала. Потому что он всё слышал, и это было круче любого порно, которое он когда-либо смотрел.

От Автора.

Хочу порадовать Вас этой книгой.

Если она Вам понравилась, то, пожалуйста, Подпишитесь на автора Ирина Савицкая(нажмите на имя автора вверху, затем кнопку: Подписаться) и поставьте вверху отметку: "Мне нравится". Благодарю Вас.

Глава 2. Тот, кто не дышит

Вера не помнила, как оказалась в машине. Сознание словно отключилось на полпути между бетонным полом гаража и холодным воздухом улицы, а включилось уже здесь — в чёрном внедорожнике с тонированными стёклами, пахнущем новой кожей и чужим потом. Водитель, молодой парень с бычьей шеей и стрижкой под ноль, не произнёс ни слова, только пару раз покосился в зеркало заднего вида, и в этом коротком, почти неуловимом взгляде читался немой вопрос: «Ты как?»

Она не ответила. Сидела на заднем сиденье, сжимая в кулаках края своей униформы — вернее, того, что от неё осталось. Савва не порвал форму полностью только потому, что после его рук от неё почти ничего не осталось. Какой-то парень в чёрном, кажется тот же Вадик, бросил ей спортивный костюм — серый, мешковатый, пахнущий дешёвым стиральным порошком из отеля при вокзале. Вера натянула его на голое тело, потому что лифчика больше не существовало, а трусы… она засунула их в карман. Сама не зная зачем. Может, чтобы не забыть, что они вообще были. Или чтобы не потерять последнюю ниточку к той нормальной жизни, которая закончилась сегодня ночью.

Между ног всё ещё саднило. И горело. И, боже, какая же это была гадость — понимать, что часть этого жжения вовсе не боль, а память тела. О том, как он вошёл. Как она выгнулась навстречу, предательница. Как её собственный голос, хриплый и чужой, полный животной радости, разбивался о бетонные стены гаража.

«Ты сумасшедшая», — сказала она себе мысленно, глядя в тёмное окно, за которым проплывали мокрые от недавнего дождя улицы. — «Ты просто сумасшедшая. Это шок. Это защитная реакция. Так не бывает».

Но низ живота пульсировал в такт ударам сердца, и этот пульс не врал.

Машина остановилась у знакомого серого здания. Хоспис. Её хоспис. Место, где она проработала два года, где научилась не бояться смерти, а просто помогать ей приходить вовремя. Здесь всегда пахло варёными простынями, мочой и почему-то ванилью — Баба Зина каждый вечер ставила аромалампу в коридоре, чтобы «смерть не казалась такой противной». Здесь Вера впервые увидела, как тихо уходит человек, и поняла, что главное — не плакать над ним, а сделать так, чтобы он не боялся.

Теперь она не знала, к кому из них двоих привязалась сильнее и кто из них вообще уходит.

В палату брата её впустили не сразу. У дверей стояли двое — не охранники в форме, а свои, саввины. Кожаные куртки, одинаковые ушные гарнитуры, одинаковые безразличные лица. Один из них, с родимым пятном на щеке, кивнул на камеру в углу коридора и сказал негромко, но весомо:

— Смотри, Вера. Не дури. Он добрый, пока ты хорошая девочка. Но мы — нет.

Она кивнула, хотя внутри всё сжалось от этой простой угрозы. «Он добрый» — про того, кто только что брал её на холодном бетоне, как берут своё. Добрый. Слово из параллельной реальности.

Костя лежал на кровати, отвернувшись к стене. Его тело — тонкое, почти прозрачное, с выпирающими позвонками и остро проступающими ключицами — натягивало больничную пижаму, будто скелет, обтянутый тканью. Рядом на тумбочке застыл нетронутый ужин: остывшая гречка, кусок серого хлеба, стакан чая, который давно уже стал тёмным и горьким. Рядом с тарелкой лежал телефон. Выключенный. Они дали ему телефон, чтобы Вера могла звонить, но он сам его отключил, и это было больнее, чем если бы она увидела его в слезах.

— Кость, — позвала она, и её голос прозвучал чужим, будто не её вовсе.

Он не повернулся. Только плечи дрогнули, и этот короткий, почти незаметный спазм сказал ей больше, чем любые слова.

Вера подошла ближе. Села на край кровати — того самого, где они когда-то, детьми, боялись темноты и прятались под одним одеялом от грозы. Тогда она была старше всего на три года, но уже знала, что если не защитит его, никто не защитит. Мать ушла, когда Косте было пять, оставив им записку и пачку пельменей в морозилке. Отец сел, когда Вера заканчивала школу, и они остались вдвоём. Совсем одни. И вот теперь — снова вдвоём, но в ловушке.

— Посмотри на меня, — попросила она, беря его за руку.

Костя повернулся медленно, как будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Его лицо, осунувшееся, с синевой под глазами и землистым оттенком кожи, было мокрым от слёз. Губы тряслись, и он что-то пытался сказать, но из горла вырывался только сиплый стон, похожий на звук ломающейся ветки. После аварии он почти потерял речь — врачи сказали, что это временное, что язык не повреждён, просто психика. Но прошло уже три месяца, а Костя мог только «да», «нет» и иногда, по ночам, когда ему казалось, что Вера спит, прошептать одно и то же: «Вер, прости... прости...»

— Тихо, — она погладила его по щеке, и её собственная рука дрожала так, что пришлось придержать её другой. — Всё будет, слышишь? Всё будет хорошо.

Он схватил её запястье с такой силой, будто хотел выкрутить кость, будто боялся, что она исчезнет. И прошептал — это слово далось ему с кровью, с хрипом, с мукой, от которой у Веры перехватило дыхание:

— Что… он… с тобой… сделал?

Вера отвела глаза. Посмотрела на камеру в углу палаты — маленький чёрный глаз с красным огоньком, который горел ровно, не мигая. Где-то там, в кабинете Саввы, на экране ноутбука, сейчас разворачивалась эта сцена: больной парень, его сестра, их обречённые лица. И он смотрел. Наверняка смотрел, попивая свой виски и прожигая экран ненавидящим взглядом.

— Всё нормально, — сказала она в объектив, чуть громче, чем нужно было для брата. — Я просто работаю. Это работа, Кость. Такая работа.

Костя зажмурился, и по его щеке скатилась ещё одна слеза, упала на больничную простыню и оставила на ней тёмное, быстро впитывающееся пятно. Вера наклонилась и поцеловала его в лоб — сухими, потрескавшимися губами, всё ещё помнящими вкус крови там, где Савва вырвал кляп, там, где ткань разорвала уголки губ.

— Я вытащу нас, — прошептала она прямо в братово ухо, почти касаясь его губами. — Клянусь тебе, Кость. Но ты должен держаться. Ты должен жить, слышишь? Не смей умирать. Не смей сдаваться. Пока я дышу, ты будешь дышать. А я пока дышу.

Костя замер на несколько долгих секунд, а потом медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Как приговорённый к смерти, которому вдруг дали отсрочку, но он ещё не верит, что это не сон.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос тот же охранник с бычьей шеей, только теперь без камуфляжа, в простой чёрной футболке, обтягивающей его мощные плечи. Он не вошёл, просто остановился на пороге и бросил:

— Время вышло. Едем.

Вера встала, и Костя вдруг вцепился в её рукав — тонкими, почти прозрачными пальцами, которыми ещё недавно сжимал ручку двери автомобиля за секунду до удара. Но пальцы разжались сами, сил не хватило, и он остался лежать, глядя в потолок мокрыми, красными глазами.

У двери Вера обернулась. Посмотрела на брата, потом снова на камеру. И сказала туда, в красный огонёк, не дрогнув ни одним мускулом на лице:

— Передай своему хозяину. Я всё поняла. И да, у меня есть вопрос.

Она не договорила, какой именно. Охранник взял её за локоть — не больно, но крепко, как берут вещь, которую нельзя уронить — и вывел в коридор.

Там, у выхода, опираясь на швабру и глядя в окно, стояла Баба Зина. Вера хотела пройти мимо, но старуха перехватила её взгляд и покачала головой — медленно, будто отмеряя каждую секунду. А потом сказала тихо, так, чтобы слышала только она:

— Волка бояться — в лес не ходить, дочка. А ты уже в чаще. Не оглядывайся назад — там только твои следы, а не дорога.

Вера не ответила. Только сжала зубы так, что заныли челюсти, и шагнула за дверь, в серое утро, которое совсем не походило на начало новой жизни.

Оно походило на конец старой.

Глава 3. Тень

Она задала этот вопрос не в машине, хотя по дороге от хосписа до элитного поселка у неё было достаточно времени, чтобы прокрутить его в голове раз двадцать. И не в гараже, куда её, как она опасалась, могли привести снова. Вместо этого её привезли обратно в дом Саввы — не в гараж, а в самый настоящий дом. Двухэтажный особняк в элитном поселке, где за высоким, почти крепостным забором прятались от мира такие же, как он: бывшие или настоящие, но всегда с деньгами и всегда с оружием в кабинете.

Вера шла за провожатым по мраморному полу, оставляя влажные следы от своих кроссовок на идеально натертой поверхности. Мимо картин, которых не понимала и не хотела понимать, — абстракция, тяжелые рамы, слишком дорого для её вкуса. Мимо лестницы с коваными перилами, где каждый завиток стоил, наверное, как её годовая зарплата в хосписе. В кабинет.

Савва сидел за столом, и эта картина — хозяин жизни и смерти в окружении атрибутов власти — выглядела настолько естественно, что Вера на секунду почувствовала себя не гостьей, а экспонатом, который принесли показать. Перед ним стоял ноутбук с пригасшим экраном, пустая чашка из-под кофе, бутылка виски без этикетки и один стакан. На экране, когда она успела заметить, зависло её лицо крупным планом — тот самый момент, когда она поцеловала брата в лоб, стараясь не смотреть в камеру, но чувствуя её кожей затылка.

— Ты хорошо сыграла, — сказал он, не поднимая головы, и голос его звучал устало, будто он не спал не одну ночь, а все последние три года. — Прямо по нотам. Особенно фраза «я работаю». Это была импровизация?

— Вопрос, — перебила Вера, и её собственный голос прозвучал жестче, чем она ожидала. Гораздо жестче, чем позволяло положение заложницы в чужом доме.

Савва поднял глаза. Серые, с той самой льдинкой, которую Вера уже научилась распознавать. Но сейчас в них не было ненависти — ни той жгучей, что она видела в гараже, ни той холодной, которой можно замораживать людей заживо. Сейчас там было любопытство. Дикое, почти нездоровое любопытство хищника, который нашел в своей клетке мышь, которая не бежит, не прячется, а смотрит прямо в пасть.

— Валяй, — бросил он, откидываясь в кресле и жестом показывая, что время пошло.

Вера сделала шаг вперед, потом еще один, пока не уперлась коленями в край его стола — массивного, дубового, который, наверное, пережил не одну сделку и не один труп. Она смотрела ему в глаза и говорила медленно, чеканя каждое слово, чтобы он не мог не расслышать:

— Кто убил Алису на самом деле?

Тишина, которая наступила после этого вопроса, была такой густой, что Вера услышала, как в соседней комнате тикают старинные напольные часы — размеренно, с каким-то зловещим спокойствием. Савва медленно, очень медленно откинулся в кресле до самого упора, положил руки на подлокотники, и свет от настольной лампы упал на его татуированные пальцы — черепа, пламя, кресты, — и Вере на миг показалось, что эти рисунки живут своей жизнью, шевелятся, дышат.

— Ты умная, — сказал он наконец, и в голосе проскользнуло что-то похожее на уважение, смешанное с сожалением. — Это плохо. Умные женщины долго не живут в моем мире.

— Я медсестра, — ответила Вера, не отводя взгляда, хотя внутри всё тряслось так, что она боялась — вот-вот зубы начнут выбивать дробь. — Я знаю, как выглядит опьянение. У Кости эпилепсия с детства, он даже пиво не пьет — боится приступа, боится, что таблетки перестанут работать. Экспертиза показала 1,2 промилле. Либо он тайно стал алкоголиком за три месяца до аварии, что невозможно, потому что он сидел дома и почти не выходил, либо…

— Либо её купили, — закончил Савва, и его губы растянулись в усмешке — страшной, хищной, такой, от которой у Веры по спине побежали мурашки, хотя в кабинете было тепло. — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я поверил, что твой овощ-брат сел пьяным за руль? Не поверил. С самого начала. — Он подался вперед, и теперь их разделяло всего полметра. — Но у меня были варианты. Я мог заказать новую экспертизу, — продолжил Савва, и его голос стал глуше, будто он объяснял очевидное ребёнку. — Мог нанять лучших сыщиков, перетрясти всех свидетелей, купить любого судью. У меня хватило бы на это и денег, и связей. Но тогда бы я убил не виновных, а только время. Потому что в этой игре все концы вели к одним и тем же людям — тем, кто сидит выше и чьи карманы глубже моих. Любая официальная проверка утонула бы в бумагах, а неофициальная — в крови моих же людей. Единственный способ докопаться до правды — дать преступникам поверить, что я клюнул на их наживку. Что я ослеп от горя и буду грызть тех, кто под руку попадётся. Так они расслабятся. И тогда я ударю. Либо я убиваю вас обоих — быстро, чисто, без лишних разговоров — и никогда не узнаю правду. Либо оставляю тебя в живых… и ты, сама того не зная, приведешь меня к тому, кто это сделал.

Вера отступила на шаг, потом на второй, пока спиной не уперлась в книжный шкаф, полный одинаковых кожаных корешков — наверное, для красоты, потому что такие люди редко читают, они предпочитают держать книгу закрытой, чтобы никто не видел, что внутри.

— То есть… — она сглотнула, горло пересохло так, что язык прилип к нёбу. — Я наживка?

— Ты пепел, Вера. — Савва встал из-за стола, и это движение было плавным, кошачьим, без единого лишнего звука. Он обошел стол, приблизился так, что она снова почувствовала этот запах — виски, табак, дезодорант и ещё что-то чужое, личное, что бывает только у тех, кто живёт на грани. — Алиса была огнём. Ярким. Коротким. Она горела так сильно, что я ослеп. А ты — то, что остается, когда огонь гаснет. И я буду нюхать этот пепел, пока не пойму, кто задул свечу.

Он поднял руку и провел костяшками пальцев по её скуле — нежно, почти ласково, омерзительно нежно для того, кто несколько часов назад рвал на ней одежду и брал силой. Вера замерла. Её тело снова предавало — внутри всё оборвалось, ухнуло вниз, в тот самый жар, что она испытала на бетонном полу гаража, и этот жар был страшнее любой угрозы, потому что он был неподвластен разуму.

— Ты искала справедливость, — прошептал Савва, и его дыхание коснулось её губ. — Её нет. Есть только я. И мой способ.

Он убрал руку, развернулся и отошел к окну, встал спиной, глядя на темный сад, где фонари выхватывали из темноты мокрые ветки деревьев и капли дождя, повисшие на листьях. Вера осталась стоять у шкафа, боясь пошевелиться, боясь, что ноги подкосятся.

— Сегодня ночью ты будешь спать в моей спальне, — сказал он, не оборачиваясь. — Не на полу. В постели. Я хочу чувствовать, как ты дышишь. Как ворочаешься. Как боишься. — Он замолчал на несколько секунд, и в этой тишине снова затикали часы. — А завтра я позвоню одному человеку. И ты начнешь работать не в хосписе, а рядом со мной.

— Кем? — выдавила Вера, и голос её сел, превратился в хрип, похожий на тот, каким говорил её брат.

Савва обернулся через плечо. Улыбнулся вполоборота — не той страшной улыбкой, а другой, почти печальной, словно он видел нечто, что ей было не дано разглядеть. И сказал так, будто речь шла о погоде или о цене на нефть:

— Моей тенью. Моей болью. Моей девочкой на побегушках. А если повезет — моим прокурором. Потому что ты единственная, кому я могу доверять. Как думаешь, почему?

Вера не ответила. Она стояла посреди его кабинета — грязная, в чужом мешковатом спортивном костюме, с ноющей болью между ног и с одним единственным пониманием, которое пробивалось сквозь страх, сквозь отвращение, сквозь тот самый предательский жар внизу живота.

Он не лжет. Он действительно доверяет ей.

Потому что он только что признался: «Я знаю, что твой брат не виноват».

А значит, весь этот ад — гараж, насилие, кляп, слёзы, холодный бетон — был не местью. Это была проверка. Жестокая, унизительная, почти звериная проверка на прочность. Он смотрел, сломается ли она. Заплачет ли. Попросит ли пощады. Она не попросила.

— Ты чудовище, — сказала Вера, и эти два слова стоили ей больше усилий, чем вся предыдущая ночь.

Савва кивнул, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Да, — сказал он просто, как говорят «дважды два — четыре». — Но теперь ты мое чудовище. Иди в душ. Третья дверь направо. Полотенца в шкафу. Через час я поднимусь.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Вера пошла к двери, и каждый шаг давался ей как по минному полю — она не знала, что взорвется в следующую секунду, её собственное сердце или его терпение. На пороге она замерла, обернулась, но так и не решилась спросить то, что вертелось на языке: «Почему именно я?»

Потому что ответ она знала. Она была удобной. Беззащитной. Привязанной к брату, как к якорю. Идеальной наживкой. Идеальной тенью. Идеальной вещью.

В коридоре, прижимаясь спиной к прохладной стене, она выдохнула — долго, со всхлипом, как выдыхают, когда боишься, что следующего вдоха может не быть. И пошла искать душ.

Вода была горячей, почти обжигающей, и она стояла под ней, глядя, как розовые ручейки стекают в сливное отверстие. Кровь? Нет, не кровь. Смывала его запах. Его прикосновения. Его унижение. Но как смыть то, что внутри? Как смыть тот момент, когда её тело сказало «да»?

Она не знала. Она только знала, что теперь её жизнь разделилась на «до» и «после». И в этом «после» не было места прежней Вере. Только пепел.

А в кабинете, глядя на темный сад, Савва медленно достал телефон и набрал номер. Гудок. Второй. Третий.

— Глеб, — сказал он, когда на том конце ответили. — Завтра у нас новая сотрудница. Подготовь документы. И убери всех, кто может задавать лишние вопросы. — Он помолчал. — Да, ту самую. Приведи в порядок. И запомни: её брат — в неприкосновенности. Если с ним что-то случится, я лично сниму шкуру с каждого, кто к нему прикоснулся.

Он сбросил вызов и поднес стакан с виски к губам. За окном начинался новый день, серый, промозглый, без единого луча солнца.

Именно такой, какой ему нужен.

Глава 4. Тень на стене

Спальня Саввы оказалась совсем не тем, что Вера ожидала увидеть, когда, выйдя из душа с мокрыми волосами и чужим полотенцем на плече, переступила порог его личного пространства. Здесь не было ни черного шелка, который она почему-то представляла обязательным атрибутом мужчин его склада, ни порножурналов на тумбочке, ни оружия под подушкой, о котором предупреждали все криминальные сериалы. Вместо этого её встретила огромная кровать с серым льняным бельем — простым, дорогим, какое показывают в журналах про скандинавский дизайн, — стены цвета утреннего тумана и несколько черно-белых фотографий гор, развешанных в строгом порядке. Суровых, молчаливых гор без единого человека на кадрах. Такое место скорее подошло бы монаху, далекому от мирской суеты, или художнику, бегущему от людей, но никак не человеку, который несколькими часами ранее рвал на ней одежду в грязном гараже.