Бал уродов. Тень срывает маски.

Персонал обязан придерживаться установленного меню».

Я закрыла папку. «Персонал». Слово хлестнуло по лицу, отрезвляя лучше ледяного

душа. Степан называл меня «птичкой» и «наседкой», а здесь я была просто

функцией. И, честно говоря, это было даже легче. Функцию нельзя предать.

Её можно только заменить.

Оставив Тихона рисовать в комнате, я рискнула выйти в общую кухонную зону.

Огромное пространство из нержавеющей стали и матового черного камня

выглядело как операционная. Никаких крошек на столе, никаких грязных

кружек.

Я нашла в одном из шкафов муку и яйца. Мне жизненно необходимо было сделать

что-то привычное. Что-то, что пахнет домом, а не стерильностью.

— Что вы здесь делаете? — Голос прозвучал как выстрел в спину.

Я обернулась. У входа стояла женщина в строгом черном платье с белоснежным

воротничком. Седые волосы были уложены в такую безупречную ракушку, что

казались вырезанными из камня. Агния. Экономка.

— Готовлю завтрак для сына, — спокойно ответила я, разбивая яйцо о край миски.

— Меню для персонала и гостей утверждено Романом Викторовичем, — Агния подошла

ближе, и я почувствовала от неё запах лаванды и старой школы. — Полина

приносит ланч-боксы в ваше крыло в восемь пятнадцать. Самостоятельное

использование кухни не предусмотрено правилами.

Я медленно отложила венчик. — Мой сын привык к горячим блинам, Агния. И я не

думаю, что Роман Викторович обеднеет от двух ложек муки. К тому же, я — не

просто «персонал». Я человек, от которого зависит, заговорит ли его дочь.

Экономка прищурилась. В её глазах промелькнуло что-то похожее на презрение.

— Здесь было много таких… незаменимых. И все они думали, что через детскую

комнату проложат путь в спальню хозяина. Вы — шестая за этот год.

Предыдущие пять тоже начинали с «домашнего уюта».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Шестая. Степан был прав — я

попала в место, где женщины долго не задерживаются.

— Меня не интересует спальня вашего хозяина, Агния. Меня интересует речевой

аппарат Златы. А сейчас, если вы позволите, я дожарю блины. Запах еды в

доме — это признак жизни, а не нарушение дисциплины.

Экономка не ответила. Она просто стояла и смотрела, как я переворачиваю первый

блин. В её молчании было обещание войны. Тихой, подковерной, изматывающей.

Когда я вернулась в свое крыло, Андрей уже ждал у дверей. В руках он держал

стопку конвертов. — Это вам, Наталья Сергеевна. Курьер доставил утром.

Среди счетов и рекламных листовок лежал плотный конверт из крафтовой бумаги. Мое

имя было написано почерком, который я узнала бы из миллиона. Размашистые,

уверенные буквы Степана.

Я открыла его прямо в коридоре. Внутри было фото. Наша старая спальня. На моей

подушке лежал Джек — тот самый плюшевый пес Тихона. К нему была приколота

записка: «Он скучает. И я скучаю. Стены помнят твой запах, Нат. Я не

сержусь на твой срыв. Это было эффектно, признаю. Возвращайся

домой. Я дам тебе время прийти в себя. Квартира кажется мертвой без вас».

Меня едва не вырвало. «Я не сержусь». Палач готов помиловать жертву за то, что

она посмела закричать. Это было так в стиле Степана — перевернуть всё с ног на

голову, сделав виноватой меня.

Я разорвала фото и записку на мелкие части. Но пальцы всё равно дрожали. Он

знал, на что давить. Он знал, что Джек — это не просто игрушка. Это часть

мира Тихона, которую он теперь удерживал в заложниках.

— Вы в порядке? — Андрей внимательно посмотрел на мои руки.

— Да. Просто… мусор в почтовом ящике.

В игровой сегодня было светлее. Злата сидела у окна, и на этот раз на её коленях

лежал тот самый альбом с фотографиями Барона. Она не открывала его, просто

гладила обложку.

— Привет, Злата, — я села рядом, не нарушая её личного пространства. — Сегодня

мы будем рисовать. Помнишь, я рассказывала про Джека? Он был маленьким и

шумным. А Барон… Барон был большим и мудрым.

Я достала лист бумаги и начала рисовать контур собаки. — Давай так: я рисую

голову, а ты — хвост. Барон ведь любил вилять хвостом, когда видел тебя?

Злата посмотрела на карандаш в моей руке. Её взгляд переместился на фото Барона

в альбоме. Впервые я увидела в её глазах не просто горе, а узнавание. Она

медленно потянулась к карандашнице, выбрала рыжий мелок и… сделала одну

неуверенную линию на бумаге. Короткий штрих.

Я затаила дыхание. Это было больше, чем рисунок. Это был ответ.

— Отлично, — тихо сказала я. — Посмотри, какой пушистый хвост. Почти как

настоящий.

В дверях мелькнула тень. Роман Викторович стоял в проеме, наблюдая за нами.

Сегодня он был без пиджака, в простой белой рубашке с закатанными рукавами.

Он смотрел на рисунок дочери с таким выражением лица, словно Злата только что

построила космический корабль.

— Барон любил этот мелок, — вдруг произнес он. Его голос в тишине игровой

прозвучал непривычно мягко. — Он всегда пытался сгрызть карандаши, когда

Марина рисовала в саду.

Злата вздрогнула при упоминании матери, но не отпрянула. Она подняла глаза на

отца — долго, серьезно. Между ними протянулась невидимая нить, тонкая, как

паутинка, но живая.

Роман подошел ближе, опустился на одно колено рядом с нами. От него пахло

морозным лесом и чем-то очень надежным. — Наталья Сергеевна, к воротам

приехала машина. Белый «Мерседес».

Степан.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он не выдержал. Он приехал за своим

«имуществом».

— Я не выйду к нему, — мой голос прозвучал жестко.

— И не нужно, — Роман встал, и его лицо мгновенно превратилось в каменную маску.

— Мои люди его не впустят. Но он стоит там уже двадцать минут, блокируя проезд.

Он требует встречи с сыном.

Я посмотрела на Тихона, который увлеченно катал машинку по ковру. Он ничего не

слышал. — Я не позволю ему устроить здесь шоу.

— Шоу здесь устраиваю я, — отрезал Роман. — Андрей, проводите Наталью Сергеевну

в кабинет охраны. Я хочу, чтобы вы видели, как решаются такие вопросы в этом

доме.

Мы прошли в мониторную. На десяти экранах особняк Воронцова выглядел как

неприступная крепость. На одном из мониторов я увидела машину Степана.

Он стоял у ворот, нервно расхаживая взад-вперед. Его лицо на камере выглядело

искаженным, злым. Он что-то кричал в переговорное устройство.

— Он думает, что это его территория, — негромко сказал Роман, стоя за моей

спиной. — Он думает, что если он назовет ваше имя, ворота откроются.

— Он привык, что все ворота открываются, если на них надавить, — ответила я.

Я видела, как к машине Степана подошли двое охранников. Никаких криков, никаких

жестов. Просто два бетонных столба в черной форме. Степан попытался толкнуть

одного из них, но тот даже не пошевелился. Через минуту Степан сел в машину и

с визгом шин развернулся.

Но он не уехал. Он просто отъехал на пятьдесят метров и встал на обочине, светя

фарами прямо в сторону ворот. Психологическая осада.

— Он будет приходить каждую ночь? — спросила я, глядя на эти два ярких глаза фар

в темноте.

— Пока не поймет, что здесь его не боятся, — Роман положил руку на спинку моего

стула. Я чувствовала жар его ладони. — Вы боитесь его, Наталья?

Я посмотрела на экран, где мой бывший муж превратился в маленькое, жалкое пятно

света на обочине чужой, мощной жизни. — Уже нет. Раньше я боялась его гнева. А

теперь… теперь я вижу только его уродство. Оно не смывается шампанским, Роман

Викторович. Оно под кожей.

Роман посмотрел на меня — долго, пронзительно. — В этом доме много правил,

Наталья. Но есть одно негласное. Мы не отдаем своих. Даже если эти «свои»

проработали здесь всего один день.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну в полумраке мониторной. За окном

шумели сосны, а на экране продолжали гореть фары Степана.

Я поняла, что Бал уродов действительно продолжается. Только теперь я не была

Тенью, которая прячется по углам. Я была в крепости. И у этой крепости был

хозяин, который, кажется, начинал ценить запах блинов на своей стерильной

кухне.

Я вернулась в свое крыло. Тихон уже спал. Я села у окна, глядя на лес. Степан

думал, что он — мой Палач. Но он забыл, что у каждого палача есть своя плаха.

И сегодня он сам пришел к её подножию.

Завтра Злата дорисует Барона. А я научусь жить в доме, где тишина больше не

означает страх.

Глава 11

Дождь за окном сменился колючей крупой. Белые точки бились о стекло игровой

комнаты, мгновенно превращаясь в прозрачные слезы. Внутри было тепло, пахло

свежезаваренным чаем и восковыми мелками, но холод особняка всё равно

просачивался сквозь щели, напоминая о том, что мы здесь — временные

жильцы в зоне вечной мерзлоты.

Я сидела на ковре, наблюдая, как Тихон старательно вырисовывает кривое солнце.

Мой сын был удивительно тактичным для своих пяти лет. Он чувствовал, что Злата

— как тонкий лед на луже: одно резкое движение, и всё треснет.

— А Д-джек любил солнце, — вдруг сказал Тихон, не поднимая головы. — Бабушка

говорила, он всегда ложился на т-теплое пятнышко на полу.

Злата, которая до этого момента бездумно крутила в руках оранжевый карандаш,

замерла. Она медленно повернула голову к Тихону. В её глазах, обычно пустых

и холодных, мелькнула искра. Она уже знала, что Джек — это не только плюшевый

пес, оставшийся в «плену» у папы.

— Джек был настоящим псом, — тихо пояснила я, поглаживая Злату по плечу. Девочка

не вздрогнула, и это было нашей маленькой победой. — Он жил у моей мамы. Он был

старым, мудрым и очень