I - Маг на полставки

— Это не работает так, — в отчаянии выдохнул Дэн, чувствуя, как голова начинает болеть, а пальцы сами собой начинают крутить монету с дырочкой.

— Откуда ты знаешь? Ты пробовал? — бабушка никогда не умела сдаваться, и сейчас она демонстрировала это в полный голос, — Сидел, концентрировался, посылал энергию растению? Нет. Ты даже не веришь, что это возможно. Вот оно и не работает для тебя. А для меня — работает. Всё просто: если веришь — работает, если нет — не работает. Как в «Матрице», только вместо ложки — фикус.

Дэн потёр переносицу, массируя переносицу. Головная боль набирала обороты, и он не особо понимал причину этого. Кофе? Отчёты? До безумия странный разговор с бабушкой, которая, кажется, окончательно решила, что двадцать первый век — это скучно, и пора вернуться в эпоху, когда ведьм жгли на кострах?

— Бабушка, послушай, — молодой человек тяжело выдохнул, чувствуя, как воздух выходит из лёгких вместе с остатками терпения, — Спасибо за подарки. Правда. Смешно, оригинально. Но я не… я не могу сейчас приехать. У меня работа. Отчёт. Начальник меня убьёт, если я…

— Твой начальник — придурок, — перебила бабушка. Спокойно, даже ласково, как будто утешала ребёнка, который боится темноты, — я по голосу слышала, когда ты пару раз говорил с ним при мне. У него энергия серая, как тараканья тень. Он высасывает из тебя всё, что можно. Не отвлекайся на него, он того не стоит.

Она помолчала. Джаз на фоне сменился на что-то медленное — саксофон, низкий, тягучий, как патока, которую едят ложками в холодные вечера. Дэн легко представил, как Марго танцует под такую музыку со своим Генри, как они кружатся по кухне, где на плите стоит чайник, а в вазе — пластиковые цветы, и смеются так, будто возраст — это просто цифры на бумажке.

— Приезжай, — сказала она уже тише, почти заговорщически, как будто делилась секретом, который знают только избранные, — расскажу, почему ты не можешь даже отчёт доделать.

Дэн замер. Телефон чуть не выпал из руки, и он поймал его в последний момент, зажав между ухом и плечом.

— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Ты слышал, — молодой человек представил, как Марго закатила глаза в явном осуждении, словно он был единственным учеником в классе, который не выучил таблицу умножения, — сидишь в офисе до полуночи, пялишься в экран, не можешь написать первое слово. Думаешь, это лень? Или страх? Или синдром самозванца? Нет, Дэниел. Это просто… настройка сбилась. Как у радио, понимаешь? Ты ловишь не ту волну. Где-то есть помехи. Я помогу.

— Бабушка, это называется прокрастинация, — устало ответил он, чувствуя, как его тело наливается свинцом, — у меня диагностировали, в интернете тест прошёл. Там было двадцать вопросов, и на девятнадцать я ответил «да».

— В интернете, — бабушка усмехнулась, и в этой усмешке было столько снисходительности, сколько бывает у кота, который смотрит на мышь, бегающую по кругу, — ты бы лучше книгу почитал. Настоящую. Из бумаги. Ладно, не будем спорить. Приезжай. Завтра. Или послезавтра. Я в Бруклине, там же, где и всегда. Подвал бара «Суслик» помнишь?

— Ты живёшь в подвале? — в шоке спросил Дэн, вспоминая тёмные лестницы и запах пива.

— Я там работаю. Живу этажом выше, — сказала бабушка так, будто отчитывалась перед родителями за прогулы, — приедешь — стучи три раза. Длинных. И скажи «Моррисон». Это пароль.

— Какой ещё пароль? Ты теперь секретный агент? — порции шока в этот день явно не собирались заканчиваться, как попкорн в кинотеатре на ночном сеансе.

— На всякий случай, — снова отмахнулась та, и Дэн услышал, как она зажигает спичку — чирк, огонь, — Генри иногда выпивает и путает двери. Не бойся, он добрый. Просто большой. И когда он пьян, ему кажется, что он — персонаж из «Крёстного отца». Лучше не рисковать.

Дэн хотел сказать, что он не боится. Что ему некогда. Что он вообще не верит ни в магию, ни в фикусы, которые подкармливают на расстоянии, ни в пароли из фильмов про шпионов. Что он взрослый человек, бухгалтер, у него отчёт, стикеры с выцветшими надписями и начальник с серой энергией.

Многое хотелось сказать.

— У меня нет времени, - услышал вместо этого он свой голос.

Бабушка вздохнула. Долго, с лёгким скрипом — как дверь, которую открывают в первый раз за месяц, и петли протестуют, но не сдаются.

— Время — это просто длинная пауза между двумя важными вещами, — сказала она, и голос её стал мягким, почти невидимым, — я не помню, кто это сказал. Может, я сама. А может, тот парень из фильма про путешествия во времени. Приедешь, когда пауза надоест.

Короткие гудки. Она повесила первой — всегда вешала первой, сколько Дэн помнил. «Чтобы ты знал, что разговор закончен, — говорила она. — Не виси в пустоте. Там ничего нет, кроме эха». Дэн смотрел на телефон, пока экран не погас. Потом перевёл взгляд на стол. Жезл, кубок, меч, монета. Открытка с сердечками, которые, кажется, улыбались.

Стив в углу — Дэн повернул голову — стоял в своём горшке, припудренный пылью. Три листа. Один жёлтый, почти коричневый, похожий на старый пергамент. Два зелёных, живых, упрямых, как бабушка. Живой. Да, живой. Но поливал он его… когда? Две недели назад? Три? Земля сухая, растрескалась по краям, как пустыня в документальном фильме.

— Стив, — сказал Дэн, чувствуя себя немного глупо, но всё равно не в силах остановиться, — ты живой только потому, что бабушка… что? Посылает тебе магию по вайфаю? Или по Bluetooth? Может, у неё безлимитный тариф на волшебство?

Стив не ответил. Он вообще никогда не отвечал. Именно поэтому он был самым лучшим собеседником — не спорил, не перебивал, не звонил в час ночи с требованиями сдать отчёт.

Дэн убрал всё обратно в коробку. Кубок, меч, монету, открытку. А жезл — не убрал. Положил на стол, рядом с ноутбуком, кружкой и пожелтевшими стикерами, которые окружали его повсюду, как назойливые кредиторы. Почему-то не в коробку. Просто так. Потому что он был тёплым. Потому что приятно лежал в ладони. Потому что, может быть, совсем чуть-чуть, на грани, которую он не признает даже себе — было интересно.

Свет в прихожей он выключил, прошёл в комнату и лёг на кровать, ощущая, как матрас принимает его уставшее тело. Но сон не шёл — он стоял где-то за дверью, ждал, когда Дэн перестанет думать.

В голове крутилось: отчёт, Уитакер, пятнадцать неначатых дел. Потом бабушка, маг, фикус. Потом жезл, буква «W». Will? Wish? Почему не «М», если она Маргарет? Или «D» — для Дэниела? Дэн закрыл глаза и представил пустой экран, мигающий курсор, который когда-то казался главным врагом. Потом представил жезл, букву «W». Она начала светиться — в картинке, которую рисовало воображение. Слабо, зеленовато, как старая неоновая вывеска над закрытым баром.

Дэн открыл глаза. В комнате темно. Только луна светит в щель между шторами — тонкая полоса на полу, похожая на лазерный луч из фильмов про ограбления. Он перевернулся на правый бок — подушка холодная, как совесть после невыполненного обещания. Перевернулся на левый — одеяло слишком короткое, ноги мёрзнут, напоминая о том, что обогреватель сломан, а вызвать мастера — это опять выбирать. Поджал колени к животу, свернулся калачиком, как Стив в горшке.

Зажмурился.

Сон не шёл — будто издевался, стоял за дверью и тихо смеялся. Мысли превращались в обрывки: цифры, таблицы, потом вдруг синие волосы бабушки, потом Генри, который храпит как трактор и воображает себя доном Корлеоне.

Тук.

Дэн открыл глаза. Тишина — только холодильник на кухне гудит ровно, как всегда, напевая свою бесконечную песню.

Тук.

Стол. Он видел край стола из кровати. Жезл лежал на месте — чёрная палка на серой столешнице, освещённая луной. Не двигалась. Может, это уже звуки из головы, и пора дойти до врача? Но к врачу — это опять запись, выбор специалиста, очередь.

Тук. Тук.

Три удара. Пауза. Три удара.

Дэн сел. Сердце стучало где-то в горле — громче, чем эти деревянные звуки, громче, чем стук собственных мыслей. Он замер, слушая тишину. Казалось, все те разы, когда из темноты мог выйти монстр в детстве, собрались именно в этом моменте и наносили свои безжалостные удары прямо по нервам.

Пауза затянулась. Десять секунд. Двадцать. Дэн считал, боясь пошевелиться.

— Нет, — сказал он шёпотом, и голос прозвучал так жалко, что он сам себя испугался, — тебе показалось. Ты устал. Ты не спал нормально три дня. Это… это трубы. Дерево расширяется от тепла.

Какое тепло? В комнате холодно. Семнадцать градусов, как в холодильнике, только без колбасы.

Тук. Тук. Тук.

Ритмично, как метроном из музыкального класса, в который он ходил ровно два занятия, пока не понял, что музыка — это тоже выбор. Как старые часы, которые стояли у бабушки на кухне — их он слышал каждое лето, когда приезжал в гости, и тиканье успокаивало, обещало, что время не кончится.

Дэн встал. Пол холодный — босиком по ламинату, каждый шаг отдаётся в позвоночник. Сделал три шага к столу, отсчитывая каждый, будто это могло хоть как-то успокоить. Раз, два, три.

Жезл лежал неподвижно. Дэн протянул руку — пальцы зависли в сантиметре от дерева, не решаясь коснуться. Тепло он чувствовал даже на расстоянии — как от батареи, но батареи были холодными, отопление отключили ещё в апреле. Желание и любопытство пересилили инстинкты самосохранения — он взял жезл.

В тот же момент стук прекратился. Тишина стала полной — даже холодильник будто притих, замер, затаил дыхание. Дэн поднял жезл до уровня глаз. Лунный свет упал на букву «W», она не светилась — просто выжженная буква, обгорелые края, как у старого костра.

— Что ты такое? — спросил он шёпотом, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся.

Жезл не ответил. Но Дэну показалось — или он действительно чуть-чуть повернулся в ладони? Нет, не мог. Дерево не поворачивается само. Но если бы жезл действительно повернулся, то молодой человек тут же вызвал бы службу спасения и попросил доставить ему потрясающий белый халатик, который завязывается на спине. И заодно смузи с матчей — раз уж он сошёл с ума, то почему бы не попробовать экзотику?

Он положил жезл на место, отошёл к кровати, лёг, но не закрывал глаза. Смотрел в потолок, где лунный свет рисовал размытые пятна — отсветы от фар проезжающих машин, которые куда-то ехали в три часа ночи, к своим важным делам.

Но через минуту из темноты снова раздались знакомые до дрожи звуки.

Тук. Тук. Тук.

Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Дэн сжал одеяло в кулак так, что побелели костяшки. Закрыл глаза — и тут же открыл, потому что боялся: если закроет — пропустит что-то важное, или увидит то, чего не надо, то, что скрывается в темноте за дверью.

Стук продолжался. Ритм не менялся. Три удара, пауза, три удара. Как пульс. Как счёт, по которому он проигрывал.

Дэн попробовал считать: раз-два-три — пауза — раз-два-три. На пятнадцатом сбился, потому что пауза стала длиннее. Или короче? Или ритм сместился на четверть такта? Он не был уверен. Он сел в кровати, обхватил колени руками, сжался в комок, как в детстве, когда боялся грозы. Смотрел на тёмный силуэт жезла на столе. Тот не двигался — но стучал.

— Ты не можешь стучать, — сказал Дэн громко, будто это могло спасти его от чего-то, — ты кусок дерева. Простая палка. Даже не палка — щепка. Хлам.

Тук.

Ответ?

Дэн не ложился больше — потребность в этом отпала, будто сон испарился, оставив только бодрствование и тихий ужас. Он сидел, слушал, смотрел, как полоса лунного света медленно ползёт по полу от двери к стене, как улитка, которая никуда не спешит. Стук продолжался, иногда становясь громче — тогда Дэн вздрагивал. Иногда затихал почти до шёпота — тогда Дэн задерживал дыхание, чтобы не пропустить следующий удар.

В три часа ночи всё прекратилось. Резко. Как будто кто-то нажал на паузу, давая единственному слушателю передышку. Звук не затих — он именно оборвался, на середине, после второго удара из трёх. Третьего не случилось.

Дэн ждал. Секунду. Десять. Минуту.

Тишина.

Долгая, плотная, как стена.

Он медленно лёг на подушку — голова коснулась прохладной наволочки, и веки стали тяжелыми, неподъёмными. Тело налилось бетоном, тем самым, которым заливают дороги, чтобы никто не проехал. Дэн не спал до четырёх, но уже не слушал — он просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал о том, что деревяшка выстукивает ритм, которого не существует. Потому что если он существует — тогда всё остальное тоже существует. Бабушка-маг. Фикус на магической подкормке. Его собственная жизнь, которая рассыпается не от лени, а от какой-то «сбитой настройки».

И это было страшнее, чем любой стук. Любой звонок начальника. Любой мигающий курсор.

В четыре семнадцать он наконец закрыл глаза и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, как мешок с песком, который тащишь на восьмой этаж без лифта.

А на столе жезл чуть-чуть повернулся. Совсем немного — на пару миллиметров. Так, что утром Дэн не заметил бы разницы, даже если бы специально искал. Но если бы он поставил метку — карандашом, как в дешёвых детективах, которые читают в метро, — то увидел бы, что буква «W» смотрит теперь не на окно, где ночь сменялась рассветом. А на дверь.

Глава 3

Он проспал метро.

Не то чтобы проспал — просто сел на скамейку в Куинсе, закрыл глаза на минуту, а открыл через сорок минут. Поезд стоял с открытыми дверями, и голос из динамика что-то бормотал про смену маршрута — монотонно, как учитель в школе, которого никто не слушает. Рядом спал мужчина с банкой пива между колен, и Дэн подумал, что, наверное, жизнь этого человека проще и понятнее, чем его собственная. У того есть банка пива и скамейка в метро — вот и всё, чего он хочет. А Дэн не мог сформулировать даже такое простое желание.

Он выскочил на платформу в Бруклине. Все ругательства, которые он знал, промелькнули в голове за считанные секунды, как титры в конце фильма «Назад в будущее», когда Марти возвращается в настоящее, а вокруг всё кипит и меняется. Дэн хотел обвинить метро, утро, вчерашний кофе, что угодно, лишь бы не признавать, что сам сел не в тот поезд. Но всегда легче кого-то обвинить в своих неудачах, чем принять удар на себя. Это он усвоил ещё в школе, когда списывал домашку по физике и винил во всём учителя, который «не так объяснил».

Солнце уже поднялось выше крыш, и его лучи падали на мокрый асфальт, отражаясь в лужах, как в дешёвом зеркале из комиссионного магазина. Вчерашний стук жезла — нет, не стук, показалось — остался где-то в четырех утра, в том сером часе, когда мозг отключается, а тело продолжает сидеть в кровати, обхватив колени. Дэн не помнил, как уснул. Не помнил, как проснулся. Помнил только, что утром жезл лежал на столе буквой «W» к окну. Или к двери? Он не был уверен, и это не то, чем хотелось занимать свои мысли. Вдруг он начнёт думать об этом всерьёз? Такого точно не было в его планах.

Адрес бабушки хранился в заметках на телефоне: «Бруклин, Уильямсбург, северная часть, между складом и баром с зелёной вывеской». Нормальный адрес. Даже ничего магического — никаких «окраин города, где находится старый заброшенный дом возле кладбища», как в тех фильмах ужасов, которые он смотрел в подростковом возрасте и потом боялся выходить из комнаты. Дэн набрал в навигаторе — пешком двадцать минут. Он шёл и думал, зачем вообще согласился. Вчера, после звонка, он твёрдо решил не ехать. Потом не спал до четырёх, перебирая в голове все «что, если». Потом утром посмотрел на жезл — тот был холодным. Самый обычный кусок дерева, каких полно в любом парке. Ни тепла, ни стука. Дэн даже потряс его, как будто проверял батарейку в пульте от телевизора — ничего.

И всё равно поехал. Потому что если не поехать — придётся сидеть дома и смотреть на этот жезл. Или на Стива, который упрямо держался за жизнь, хотя Дэн не помнил, когда поливал его последний раз. Или на пустой экран ноутбука, где отчёт по расходам всё ещё не начат, как тот самый корабль из «Титаника», который обещал уплыть, но так и остался стоять в доке. А в Бруклине хотя бы будет понятно: бабушка спятила, всё это чушь, он возвращается домой и больше никогда не открывает подозрительные посылки без обратного адреса. Иногда порция ясности никому не помешает. Всем нужна, если честно.

Улица, которую он искал, оказалась тупиком. С одной стороны старые склады с граффити, на одном из которых был нарисован Человек-паук, почему-то в компании кота в сапогах. С другой — трёхэтажное здание из красного кирпича, облупившегося и потрескавшегося, как старая губная помада. На первом этаже висела вывеска: «Суслик». Бар. Закрыто. Днём они не работают, подумал Дэн, вспоминая, как в «Друзьях» Моника постоянно жаловалась, что её ресторан днём пустует. Рядом с баром была зеленая дверь без таблички. Пока без волшебных мётел и странных детишек в мантиях, как в «Гарри Поттере», где нужно было знать, куда стучать. Хорошо ведь? Ничего подозрительного.

Дэн позвонил — тишина. Нажал ещё раз, подержав палец на кнопке дольше. За дверью что-то громко упало, словно опрокинули ведро с краской, и кто-то выругался высоким старушечьим голосом, в котором он с трудом узнал бабушку.

— Кто там? — спросила Марго так, будто не ждала его и вообще надеялась, что за дверью окажется курьер с пиццей.

— Бабушка, это я, — устало проговорил Дэн, чувствуя, как его голос звучит жалко, даже для самого себя.

— А пароль? — раздалось в ответ, и Дэн на секунду почувствовал себя участником секретного сообщества из «Клуба «Завтрак», где без пароля даже не подадут кофе.

— Какой пароль? — непонимающе спросил он, перебирая в голове всё, что бабушка говорила вчера.

— Моррисон, внук. Я же говорила, — закатывание глаз Марго тут же предстало перед внутренним взором Дэна — он бы узнал этот жест из тысячи.

— Моррисон, — сказал Дэн, чувствуя себя идиотом и надеясь, что никто из соседей не слышит этого бреда.

Замок щёлкнул, и дверь открылась, явив его взгляду лестницу. Узкую, крутую, с потёртыми ступенями, на которых, казалось, отпечатались тысячи ног. Пахло чем-то сладким — то ли шалфеем, то ли корицей, то ли тем и другим вместе, как в лавке специй из «Тысячи и одной ночи». И ещё дымом, но не сигаретным, другим, каким-то травяным, будто бабушка решила устроить ритуал изгнания нечистой силы.

— Поднимайся, — раздался голос сверху, — только осторожно, третья ступенька скрипит.

Третья скрипнула так, что Дэн подпрыгнул, будто его об этом не предупреждали. Он поднялся, держась за перила, покрытые слоями краски всех цветов радуги, и оказался в квартире, которая совершенно не походила на бабушкино жильё из его детства. Там, в пригороде, у неё был аккуратный домик с цветами на подоконнике, где пахло пирогами и старой мебелью. Здесь — пространство, которое взорвалось шестидесятыми и так и не собралось, будто в неё попала машина времени, застрявшая на Вудстоке.

Пёстрые ковры на полу лежали в два слоя, один на другом, как блины на тарелке в День сурка. Стены были выкрашены в оранжевый, но краска облупилась, и из-под неё выглядывал бирюзовый — слои, как в археологических раскопках, только вместо древностей здесь была история чьего-то безудержного вкуса. На одной стене висел портрет Че Гевары — тот самый, с сигаретой и беретом, который Дэн видел на футболках студентов, считающих себя бунтарями. На другой — вышитый плакат: «Make love, not spreadsheets». Дэн прочитал дважды, потом заметил, что вместо буквы «o» в «spreadsheets» вышит маленький зелёный листок, и подумал, что это похоже на те пасхалки, которые разработчики компьютерных игр прячут для самых внимательных игроков.

— Нравится? — бабушка стояла в дверях кухни, прислонив плечо к косяку, как персонаж из старого фильма нуар, который только что раскрыл преступление и теперь ждёт благодарности.

Синие волосы сегодня были заплетены в две короткие косички, и Дэн заметил, что на одной резинке болтается пластмассовая гитара — дань уважения рок-звёздам прошлого, наверное. На ней была футболка с надписью «I survived the 60s», джинсы в заплатках и носки с кактусами. Весь её кричащий образ напоминал тех людей, которые никак не хотели мириться со своим возрастом, которые хотели выглядеть гораздо моложе, как персонажи из «Мамы Мии», когда Мерил Стрип скачет по крыше. Дэн не имел ничего против самовыражения, просто другие бабушки были… другими. Они пекли печенье и вязали свитера с оленями, а не носили джинсы с дырками на коленях.

— Это я сама вышила, — Марго кивнула на плакат, — долго, правда, два месяца. Потом бросила, потому что начала терять зрение от напряга, но закончила как-то под Рождество.

— Очень креативно, — сказал Дэн, чувствуя, как его голос сочится растерянностью и непониманием, будто он впервые увидел снег посреди июля.

— Ты хотел сказать «странно», но я не обижаюсь, — Марго улыбнулась той самой улыбкой, которая была у неё всегда, когда она знала о тебе что-то такое, чего ты сам о себе не знаешь.

Она подошла и обняла его — быстро, крепко, как всегда. От неё пахло так, будто она только что вернулась с очень сомнительной вечеринки, где вместо музыки играл джаз, а вместо канапе были сигареты и вишнёвый чай.

— Проходи, садись, — сказала она, отстраняясь и указывая на диван, заваленный подушками всех цветов, которые только можно было представить, — будешь чай? Или что покрепче? Генри вчера притащил бутылку ирландского виски. Говорит, для храбрости. Я сказала: для храбрости нужна вера, а не виски.

— Чай, спасибо, — ответил Дэн, всё ещё неловко оглядываясь.

— А Генри налил бы тебе виски, — как бы между делом добавила Марго, уходя на кухню, — но Генри спит. Он вообще много спит. Говорит, на пенсии это нормально. Я ему не верю.

Дэн сел на диван, который низко продавился под его весом, будто держал его до этого невесомого. Журнальный столик перед ним был завален: пепельница из ракушки (в ней дымился пепел наверняка от той самой сигареты, что бабушка курила вчера по телефону), колода карт «Таро. Колесо года» в потёртой коробке, на обложке которой женщина с рогами держала солнце, как Шакира в клипе, только без живота. И плюшевый ёжик с вышитыми глазами — огромными, коричневыми, как у диснеевского персонажа, который вот-вот заговорит голосом Эдди Мёрфи.

Бабушка вернулась с двумя кружками — глиняными, обожжёнными, с неровными краями, которые, наверное, сделали на каком-то мастер-классе, где все пили вино и слушали группы вроде «Битлз». Чай пах мятой и ещё чем-то — может быть, имбирем, а может быть чем-то ещё, что совсем не хочется связывать родную бабушку. Она села напротив в кресло-качалку, которое скрипнуло, как старый дуб в «Унесённых ветром», и сразу полезла в карман джинсов.

— Не против, если я… — она достала тонкую сигарету, сунула в угол рта, — это для фокуса.

— Какого фокуса? — опешив, спросил Дэн, вспоминая «Иллюзиониста» с Эдвардом Нортоном.

— Сядешь, увидишь, — усмехнулась бабушка и чиркнула спичкой — длинной, деревянной, которые продают в туристических магазинах для романтики.

Дым пах вишней. И чем-то ещё. Чем-то, от чего у Дэна слегка закружилась голова. Он молился всем высшим силам, чтобы ему показалось, и в голове услужливо заиграла песня группы «Queen» «Bohemian Rhapsody», которая всегда помогала ему расслабиться в непонятных ситуациях.

— Не переживай, — бабушка выпустила дым в потолок, где уже собиралось лёгкое облако, похожее на туман из «Сияния», — в моём достопочтенном возрасте уже ничего не страшно. Даже небольшая радость с филиппинских островов.