Уязвимость нулевого дня

Мне сразу же и безо всяких экивоков дали понять, что на Закрытый факультет меня привлекают не из-за связей, коими, естественно я не обладаю, а исключительно из-за моего уникального аналитического аппарата.

“Своим “чистым незамутненным взглядом” Вы, детка, способны распутать узлы информационной войны и увидеть то, что другие предпочли бы спрятать на дне архивов” – так говорил мне мой научный руководитель.

Кто и каким образом сумел разглядеть в девочке, которая приехала из мира, где главными ценностями всегда оставались честный труд, слово чести и верность родному дому, феноменальные способности аналитика: там, где другие видят лишь сухие формулы или политическую игру, я моментально замечаю живую человеческую суть и скрытые логические подтексты. Именно этот взгляд позволил мне выиграть грант.

Ну, а отцовское воспитание дало мне защиту от внешнего лоска. Меня не впечатлить большими деньгами или громкими фамилиями, поэтому в элитарном Университете мне легко удается держаться с естественным достоинством.

Когда я начинаю вспоминать как это случилось, я сразу переношусь мыслями домой, к папе с мамой – на их уютную кухоньку, в те прощальные часы перед отъездом.

Кухонное окно до половины занесло снегом. На столе стоят две массивные глиняные кружки – папа их сам сделал – с густым черным чаем. Мама уже ушла спать, и в тишине квартиры слышался только мерный стук старых настенных часов.

Папа достал из кармана потертого домашнего пиджака старый деревянный штамп – семейную реликвию еще от его отца, моего деда – и медленно перекатывал его в ладонях. Потом долго и сосредоточенно разглаживал клетчатую скатерть.

– Знаешь, Ариша, – тихо проговорил он, и его глубокий, слегка глуховатый голос заставил меня поднять глаза. – Я ведь не за учебу твою боюсь. Ты у меня умница, любого профессора за пояс заткнешь. Я за сердце твое боюсь.

Он снова поднял на меня тяжелый, усталый взгляд:

– Ты уезжаешь за знаниями, дочка. Не за красивой жизнью, не за чужими сказками. Помни, кто ты и откуда. У них там свои законы, свои богатства, но честь у человека одна. Продашь ее – обратно не купишь.

Я оставила кружку и накрыла его широкую, шершавую ладонь своей тонкой ладошкой:

– Пап, ну ты чего? Я же простая девчонка, я туда работать, пахать еду, исследование писать. Какое сердце?

Отец посмотрел на меня с такой щемящей любовью и затаенной грустью, что на миг у меня перехватило дыхание:

– Мир там другой, дочка. Там у людей деньги другие, манеры другие, да и боги часто другие. Но пока ты веришь себе и помнишь наш дом – никто тебя сломать не сможет. Обещаешь, что если станет совсем туго – сразу мне скажешь? Без утайки?

– Обещаю, пап. Без утайки.

Я тогда крепко сжала папины пальцы, в подтверждение сказанного, даже не догадываясь, перед каким выбором поставит меня судьба, когда на одном полюсе окажется эта святая отцовская клятва, а на другом – Керим с его ослепительным миром и смертельные тайны “Черного корпуса”...

На следующее утро, прощаясь с родителями у дверцы такси, увозившего меня в аэропорт, я плакала и не знала, что через несколько месяцев окажусь под стрельчатыми сводами Закрытого Факультета, где слова отца о чести и чужих сказках станут моим единственным спасательным кругом среди вызовов и больших жутких тайн.

5. Горькая тайна

Тишина в коридоре спецкорпуса не была пустой – она давила на уши звоном, какой бывает после близкого взрыва.

Разговор про архив и новые разработки только что отзвучал за дверью декана.

Керим не двигался. Его пальцы, только что мягко переплетенные с пальцами Арины, омертвели и превратились в лед. Арина слышала, как прерывисто, с тяжелым физическим трудом он дышит – словно человек, которому в грудь со всего размаха прилетел тяжелый снаряд. В глазах восточного принца, всегда излучающих уверенность, искренний смех и мягкую харизму, застыл дикий, не помещающийся в сознании ужас. Голос за тяжелой дубовой дверью принадлежал его отцу – сомнений быть не могло… – человеку, который с самого детства был для Керима не просто родителем, а абсолютом, истиной в последней инстанции, образцом незыблемой чести и верности семье.

– “...чтобы твоя семья и коллеги продолжали верить, Садхир”, – снова прозвучал в памяти Арины бархатный, с едва уловимым, безупречным акцентом женский голос. В нем не было угрозы – в нем звучала спокойная, хозяйская уверенность профессионального вербовщика.

За дверью послышался сухой шорох отодвигаемого кожаного кресла и стук каблуков. Время на размышления вышло.

Арина не дала Кериму времени рухнуть в этот обвал. Включая холодный, въедливый аналитический ум – тот самый, за который ее и зачислили на этот закрытый, курируемый спецслужбами, факультет, – она действовала на чистых инстинктах. Вцепившись мертвой хваткой в лацкан его пиджака, Арина с силой потянула Керима назад, в глухую, налитую мраком тень широких листьев монстеры, где начинался стеклянный крытый переход в оранжерею.

Керим поддался как манекен – послушный, обесточенный и абсолютно слепой.

Лишь когда густая полутьма павильона накрыла их, а за спиной с глухим, окончательным щелчком закрылась дверь кабинета и удалились шаги, он словно очнулся от наркоза.

– Это... этого не может быть, – выдохнул он. Голос сорвался на сиплый, ломкий шепот. Керим отшатнулся к влажной, прохладной кирпичной стене и с такой силой запустил пальцы в густые темные волосы, будто хотел вырвать из головы только что услышанное. – Арина, ты слышала? Это был отец. Он не мог... Они говорили про архивы! Про какую-то легенду, про скрытые счета и разработки! Мой отец – декан! Он святой человек, он всю жизнь...

– Тише... Керим, смотри на меня, – Арина шагнула к нему вплотную, сдержанно и жестоко перебивая начинающуюся панику.

В полумраке оранжереи, среди душного запаха сырой земли, озона и тропических цветов, её глаза казались темными и невероятно, почти пугающе собранными. Она положила обе ладони ему на грудь, через расстегнутое пальто, поверх тонкой ткани рубашки, ощущая, как бешеный, рваный пульс колотит в его ребра.

– Милый! Слушай меня очень внимательно, – ее шепот прорезал мрак как ланцет. – Сейчас ты вернешься в свою комнату. Ты умоешь лицо холодной водой и не выплеснешь ни капли – ни единой эмоции! – из того, что сейчас чувствуешь. Ты не пойдешь к нему. Ты не вызовешь его на разговор. Ты будешь улыбаться ему за завтраком так же, как делал это вчера. Понял меня?

– Как я могу молчать?! – Керим перехватил ее запястья. Его хватка была почти больной – в ней перемешались отчаяние, мольба, удушающая боль и пробуждающаяся ярость восточного мужчины, у которого из-под ног выбили землю. – Он лжет! Лжет моей матери, лжет институту, лжет мне всю мою жизнь! И эта женщина... Кто она такая, Арина?! Кто держит в кулаке декана Ратхора?!

– Я не знаю. Пока не знаю, – жестко, но с бесконечной, почти материнской нежностью ответила Арина, подаваясь вперед и заставляя его посмотреть себе прямо в глаза. – Но если ты сейчас сорвешься, Керим, если выйдешь к нему с эмоциями – нас уничтожат за пять минут. Они просто закроют нам доступ к серверам, переведут тебя в другой ВУЗ, а меня отчислят и вышлют из страны быстрее, чем закончится эта неделя. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы нас с тобой развели по разным сторонам баррикад, на разные концы планеты?

Керим замер, тяжело и прерывисто дыша. Девушка с далекого Севера, которую он привык видеть утонченной, немного строгой, иногда смешливой и невероятно любимой, сейчас стояла перед ним как монолитный щит. В ее спокойствии была холодная стальная сила, которой ему, раздавленному предательством отца, сейчас катастрофически не хватало.

– Мы не будем действовать вслепую, – Арина сбавила тон до еле слышного, но четкого шепота, прижимаясь ладони к его горячим вискам. – Слушай наш план, Керим. Шаг первый: мы делаем вид, что ничего не произошло. С завтрашнего дня ты начинаешь аккуратно, без фанатизма, но постоянно и внимательно наблюдать за расписанием отца и его встречами вне института. Никаких расспросов, никакой заинтересованности – только фиксация времени и дат.

Керим сглотнул, чувствуя, как ее уверенность постепенно проникает в застывшие вены.

– Шаг второй, – продолжала Арина, не разжимая объятий. – Я подаю заявку на расширенный доступ к архивным делам нашего факультета. Официальный повод: моя курсовая по информационным потокам. Там должны быть следы грантов и фондов, через которые идут деньги.

И шаг третий: ты аккуратно прощупаешь Надыма. Не открывайся ему полностью, но посмотри на его реакцию, когда при нем упомянут имя той женщины или старые архивы. Надым ближе к твоему отцу, чем мы. Он может знать больше, чем говорит.

– Надым? – переспросил Керим, и в его голосе промелькнула новая тревожная тень. – Ты думаешь, Надым может быть в деле?

– Я думаю, что верить сейчас мы можем только друг другу, – отрезала Арина. Она приподнялась на цыпочках и прикоснулась губами к его горячей, вздрагивающей щеке, даря ему то единственное тепло, которое удерживало его от падения в бездну. – Мы разберемся во всем, Керим. Обещаю. Сложим этот пазл кусочек за кусочком. Но играть мы будем по моим правилам: холодно, тихо и на опережение. А теперь – расходимся. По одному. С интервалом в десять минут. Иди.

Керим еще секунду всматривался в такое знакомое, милое лицо девушки, затем крепко, до хруста сжал ее ладони в своих, кивнул и, бесшумно растворившись в тени оранжереи, шагнул к выходу.

Арина осталась в гулкой, пахнущей прелой зеленью тишине, прижавшись спиной к холодному стеклу. Ее собственное сердце колотилось где-то у самого горла, но разум уже набрасывал первые шифрованные строки для личного дневника.

Она не сказала Кериму то, что хранила в себе уже почти месяц – после того откровенного разговора с Надымом. Не сказала, потому что это могло сломать его бесповоротно.