Кроты

Первые носили форму, подчинялись остаткам власти, держались за устав и флаг, которые уже выгорели. Они занимали административные здания, выставляли блокпосты, вводили пропуска и комендантские часы, пытаясь сохранить границы распадающейся территории. Когда народ в панике штурмовал очереди с раздачей питьевой воды, склады, магазины и рынки, солдаты впервые подняли оружие не на врага, а на тех, кого еще вчера называли «своими». Доверие к военным было нестабильным. Одни видели в них последнюю линию порядка, единственную силу, способную удержать страну от коллапса. Другие считали их палачами, что оправдывали стрельбу по гражданским «вынужденной мерой», якобы призванной унять беспорядки, а на деле множившей ярость. Все же чем чаще звучали выстрелы, тем меньше оставалось желающих верить в их защитную роль, и тем отчетливее форма воспринималась как мишень или знак угрозы.

Вторые — повстанцы — не простили руководству страны беспомощность во время чрезвычайного положения. Их ядро сложилось из тех, кто потерял близких в давке, в пожарах и под обстрелами. К ним быстро примыкали новобранцы, озлобленные и готовые к действию. Каждый сожженный блокпост казался им шагом к справедливости и доказательством того, что прежняя система уже не контролирует происходящее. Они марали стены лозунгами, срывали погоны с убитых офицеров, превращая символы власти в трофеи. Их вера была проста и страшна: чтобы построить новое, надо доломать старое. С каждым днем эта логика требовала все больше огня, все больше крови и все меньше сомнений, а грань между возмездием и бессмысленным разрушением становилась неразличимой.

Мародеры выживали не вопреки беспорядкам, а благодаря им. Промышляя в одиночку или сбившись в своры, они выжимали из мира последние капли. В условиях беззакония у них не было ни жалости, ни тормозов, а только инстинкты. Они избегали лишнего риска: не ввязывались в бой, где могли получить отпор, но набрасывались без предупреждения на тех, кто казался им уязвимым. Их называли падальщиками, шакалами, головорезами, и встреча с ними обычно не оставляла свидетелей.

Были и безучастные, мирные люди, такие, как жители промзоны. Они так же собирались в общины и занимали территории подальше от чужих глаз. Они не искали власти, не верили в перерождение, не надеялись на спасение, делили еду поровну и старались продержаться хотя бы еще один день. Их повседневность текла неспешно, с осторожностью и расчетом, а спокойствие оставалось обманчивым.

Все знали, что за искореженным забором промзоны лежат земли, потрепанные войной, дороги, где могут запросто убить за ресурсы, разоренные города-призраки, степи, в которых ветер гоняет радиоактивный пепел.

— А если с нами что-то случится? — кто-то неуверенно отозвался, точно боялся потревожить тишину.

— Да нас же перегрызут, как собак! — выкрикнул мужчина, вскакивая с места. — Там бандиты, мины, радиация. А вдруг и там тоже жрать нечего, кроме крыс?

Крики снова слились в удушливую какофонию. На голову давило все сразу: бесконечные вопросы, страхи людей, обременительная ответственность за их жизни. Кириллу казалось, что еще миг — и он утонет в этом людском рое. Он тяжело выдохнул, словно пытался вытолкнуть из себя груз вместе с воздухом, сжал кулаки и выпалил, стараясь перекричать толпу:

— Послушайте! Да, снаружи опасно, и я это прекрасно понимаю! Я сам боюсь этого решения не меньше вашего. Но посмотрите вокруг: разве здесь лучше? Там мы можем погибнуть от пуль, от несчастного случая, от чего угодно, но ведь это не факт. А если останемся здесь, то помрем наверняка. От голода, или от морозов, или от очередной эпидемии. И я не знаю, что из этого хуже. Мы можем и дальше от страха цепляться за эти стены, а можем рискнуть и поискать место, где земля еще способна что-то дать.

— Как мы вообще переселимся? Пешком, что ли? Со стариками да с ребятней? Да мы ноги в кровь собьем! — в этих словах звучало больше отчаяния, чем злости.

— Дед Егор с его ногами и до ворот не доковыляет. Вы что же, слабых здесь бросите или прикажете нам их на загривках нести?

— Ничего, дойдем, — попробовал успокоить Кирилл. — Будем двигаться небольшими переходами. Возьмем телеги, погрузим вещи и тех, кому тяжело самому идти.

— А куда мы пойдем?

— Гораздо южнее. Туда, где лучше погодные условия, и дичь нормальная водится, и землю возделывать можно. Там у нас будет хоть какой-то шанс. Если примем единогласное решение в пользу миграции, тогда выберем наиболее выгодное место. Отправим группу на разведку. Узнаем, что там и как, и только потом отправимся в путь всей общиной.

— Почему бы не вернуться в город? Там наверняка еще можно что-то найти! — воскликнула исхудавшая женщина. Младенец в ее руках зашевелился под ворохом тряпья. Одни посмотрели на женщину как на прокаженную, другие — с жалостью.

— Ни в коем разе! — Кирилл потер переносицу, скрывая дрожь в голосе. — Большую часть города контролируют банды отморозков. Забыли, чем закончилась вылазка месяц назад? А я напомню, что Михея и Гарика больше нет. Не в наших силах грызться с ними за город, так что, этот вопрос закрыт.

— Скоро заморозки ударят. Опасно идти сквозь пургу.

— Вот-вот! Окоченеем по дороге.

— Здесь у нас хотя бы стены! Мы их знаем, мы их обжили. А там что? Чистое поле? Пока мы землянки рыть будем в мерзлой земле, нас первый же буран слижет.

— Мы столько вложили в этот завод! И теперь все бросить? Чтобы прийти на новое место и начинать с нуля, когда у нас ни инструментов нормальных нет, ни здоровья?

— Стоит рискнуть, — Кирилл замялся, подбирая слова и отбивая ногой быстрый ритм. — Как уже сказал, я не вижу других вариантов. Если у кого-то есть план получше, поделитесь со всеми.

Люди приступили к возбужденному обсуждению. Кто-то накидывал заведомо провальные идеи, которые тут же аргументированно обрывались кем-то другим, и спор не успевал толком начаться, как уже сменялся новым. Пара бабушек сетовала о скорой кончине в голодных муках, а рядом стоящий дед, махнув рукой, отчитал их: «Типун вам, курицы старые! Не дрейфь, прорвемся!» Его грубоватая бравада вызвала нервный смешок у одних и раздраженные замечания у других. Дети подхватили настроение взрослых и захныкали, не до конца понимая сути происходящего. А несколько человек, стоявших в стороне, молча обменивались обреченными взглядами или уставились в никуда, понимая, что в этом гвалте истина не родится.

— Может, вместо охоты на крупных животных полностью перейдем на птиц? — предложил парень в робе.

— Это ж сколько птиц понадобится, чтобы ораву прокормить! — парировал сутулый старик. — Мы за день столько сил на охоте оставим, сколько в том мясе нет.

— Да и не осталось их почти. Мы, похоже, уже попортили им популяцию, — согласился кто-то из толпы.

— А к морю, как раньше думали? Почему не на побережье? — подал голос кто-то из задних рядов. — Идти-то всего ничего, и всегда с рыбой будем!

— Далось тебе это море! — разозлилась местная кухарка. — Сто раз говорено: гиблое место. Рыбы там хоть отбавляй, да только и медведей — на каждом заструге по морде.

— И Ледовитый — это вам не шутки. Ветер там такой, что плоть от костей отрывает.

— А если на югах ничего не выйдет? Вдруг не найдем пригодного места? Что тогда будем делать?

— Надо что-то другое придумать! Это настоящее безумство! Если на нас нападут, мы и отбиться не сможем.

— У нас сил не хватит даже сотку километров пройти, какое там — отбиваться! У нас вообще уже ни на что не осталось сил.

— Я никуда не пойду! — зашлась в истерике женщина с младенцем, и ее поддержал яростный гул. — Ты нас на убой поведешь, Кирилл!

— Уж лучше здесь, дома, помереть, чем от рук всяких нелюдей!

— Командир, сам иди, если жить надоело!

— Мы детей по морозу не потащим!

На него посыпались обвинения и проклятия, будто действительно он был во всем виноват. Воздух в помещении стал совсем тяжелым. Кирилл смотрел на искаженные злобой и отчаянием лица, и казалось, что весь кислород выгорел. В груди давило, а воротник стал тесен.

Больше невозможно было это слушать. Кирилл с размаху обрушил кулак на кафедру. Тяжелый удар заставил всех замолчать.

— Хватит! — его голос сорвался в хрип. — Мы полтора года держались за эти развалины, хоронили своих и верили, что все не зря! И что теперь? На что вы надеетесь? Что помощь с небес упадет вам на головы? Еда, лекарства, витамины — думаете, их кто-то принесет вам? Признаюсь честно: этот завод уже изжил себя, мы все из него высосали. Запасов осталось на два месяца. Дальше нас ждет самое тяжелое испытание в жизни. Сначала мы доедим последних крыс. Потом начнем грызть кожаные ремни. А когда закончатся и они, будем жрать друг друга.

Он отдышался и продолжил:

— Говорите, нет сил искать новый дом? Боитесь за детей и стариков? Так знайте: если мы останемся, у вас не будет сил даже на то, чтобы вырыть им могилы. Я не обещаю вам спасения. Не дам никаких гарантий. Но одно я знаю точно: жизни здесь больше нет. Хотите верить в чудо — верьте. А я уйду. С вами или без вас.

Кирилл замолчал. Было слышно только, как кто‑то кашлянул, как поскрипывают доски, как ветер воет и гоняет мусор снаружи. Люди не смотрели друг на друга — они смотрели в пол, переваривая услышанный приговор. Никто не решался снова спорить, но и с поддержкой не спешил — все держались за призрачную надежду придумать другой путь, где не придется рисковать.

— Ну так что? Мы уходим?

Как ни страшно было признавать, каждый понимал, что руководитель прав.

Савелий Михайлович встал со стула. Он оборачивался на других, искал в них опору. Сглотнул и произнес робкое «да». Оно прозвучало не как согласие, а скорее как признание поражения. Люди, почуяв чужую решимость, нашли в себе остатки собственной. Его поддержал один, второй, третий, прорвалась плотина, и потянулись другие голоса. Страх перед ледяной пустыней наконец-то проиграл страху перед тем, во что они превратятся, если останутся здесь.

Кирилл облегченно выдохнул.

— Значит, так. Я знаю, что пайки срезаны до предела, но сейчас это лучший способ выиграть время для подготовки. Потерпите. Каждый сэкономленный грамм крупы — это лишний километр, который мы сможем пройти. А в дороге мы не будем прохлаждаться: утвердим группы заготовителей, будем искать дичь и схроны. Там шансов найти еду в разы больше, чем здесь. Прямо сейчас я пойду к себе. Буду прикидывать маршруты и искать место, которое станет нашей надеждой. Как только я буду уверен, соберемся снова и утвердим точку на карте.

А пока… Работаем. Нужно прошерстить дальние села, где мы еще не бывали. Может быть, удастся найти что-нибудь полезное в дорогу. Ищите все: медикаменты, топливо, сумки, брезент… Нам нужно снаряжение, которое не развалится через два дня пути. Задача должна быть выполнена как можно скорее. Желающие отправиться на поиски остаются, остальные могут расходиться.

Кирилл пригласил добровольцев подойти к нему, и это приглашение внезапно распугало всех. Люди отступали от бывшего военного, продолжая смаковать свое депрессивное положение. Никто не горел желанием ставить себя под удар, отправляясь в неизведанные деревни. Еще полгода назад откликнулось бы с пару дюжин крепких ребят, но сибирская язва, голод и прошлые морозы не пожалели многих из них. Тройка ходоков, привыкшая таскать дрова из лесотундры да обходить знакомые мирные развалины, так же спешно исчезала из поля зрения руководителя.

Остался только один из последних. Мужчина по кличке Монгол, с осуждением оглядывая поредевшую толпу, заприметил высокого парня, не разделявшего общей суеты.

— Сань! — окликнул он. — А ты чего? Со мной не пойдешь, что ли?

Бритоголовый детина в перепачканном спортивном костюме обернулся и сказал, как отрезал:

— Найди кого-нибудь другого. Пока погода нормальная, кто вместо меня дерево валить пойдет? Полудохлая пенсия? Бабы или малышня? Да и у дяди Савы в мастерской куча работы.

— Да-да, дрова, дела… Еще надо трусы заштопать, да носки погладить.

— Кто-то же должен работать, пока ты в юморе практикуешься, — флегматично отозвался Саша.

— Так я ради тебя стараюсь, чтоб ты хоть раз улыбнулся! — захихикал Монгол и тут же перешел на каркающий кашель.

— Смотри, не рассыпься до похода, чахоточный.

Кирилл растолкал плечом парочку зевак и приблизился к парням. Ему было явно не до смеха.

— Сашко, Монгол хоть и дурной, а все же прав. Как он один пойдет? Вдвоем хоть сколько-то безопаснее будет. А насчет дров и Михалыча не волнуйся, найду кого припахать.

— И кого же? — Саня скрестил руки на груди, глядя на Кирилла сверху вниз. — Здесь у половины руки из задницы растут, а вторая половина и так при деле.

— Отвлекутся на несколько дней, ничего страшного не случится.

— Ага, скажи это им. Потом сам же будешь слушать их нытье.

— Справятся. Не маленькие.

— Да и дядя Сава вряд ли меня отпустит. Он чужим инструмент не доверяет.

— Я поговорю с ним.

— Ну, не знаю…

Кирилл грузно опустился на деревянный ящик, потирая беспокойное после травмы колено, и посмотрел на него испытующе.

— Мне больше не на кого рассчитывать. Как видишь, герои здесь особо не водятся.

Саша цокнул языком, потоптался туда-сюда, борясь с собственным упрямством, смерил взглядом сипло кашляющего Монгола.

— Тебе только в дальний маршрут и собираться, — качнул он головой. — Так и быть, уговорили. Кому-то же надо за тобой присматривать.

Он протянул широкую мозолистую ладонь будущему напарнику. Монгол довольно осклабился и крепко ее пожал.

— Вот так бы сразу, а то строил из себя важного работягу. Я уж подумал, тебя за шкирку придется тащить.

— Поговори мне еще, — Сашко шутливо пригрозил кулаком и наконец усмехнулся.

Айза возникла рядом так тихо, что все вздрогнули. Бесшумная поступь — привычка, за которую одни находили Айзу удобной, а других она раздражала. На фоне остальных жителей ее выделяли не только крайне болезненный вид и узкий разрез глаз, но и тяжелый, цепкий взгляд, словно она все время выискивала жертву. И в очередной раз ею стал дезертир.

— Почему ты сам в рейд не идешь? — протянула Айза.

— Я со своим коленом такое расстояние не потяну.

— Какой удобный аргумент.

— Увы, ничего не могу с этим поделать, — ответил он, сумев сохранить бесстрастность.

— А как переселяться собрался? Тебя тоже на телеге тащить будем? Или, наверное, в паланкине. Чтобы сразу было видно самый ценный груз.

Кирилл поднял на нее утомленный взгляд и, не меняя тона, ответил:

— Ты что, в носильщики записаться хочешь? Боюсь, силенок не хватит. Лучше покажи мне пример: вещмешок за спину — и вперед. Все равно ничем не занимаешься целыми днями.

— Вот как? Ничем не занимаюсь? Твоя правда. Знаешь, а я не против проветриться. В кои-то веки выдал неплохую мысль. Пойду собираться.

Она произнесла это слишком легко, будто решение ничего для нее не значило. А в душе зашевелилась досада от того, что повелась на такой дешевый трюк, и теперь ей придется на несколько дней покинуть мрачное, но по-своему уютное гнездилище.

— Ну… молодец, — растерялся Кирилл.

Монгол прыснул:

— Главное, чтоб тебя саму тащить не пришлось. Или ловить по ветру.

Айза не стала комментировать обидную шутку, лишь недобро прищурилась и так же тихо ускользнула в тень дверного проема.

А мужчины коротко обсудили маршрут, прикинули возможные трудности и тщательно распределили, кто и что возьмет в дорогу. Списки вышли непритязательные, но выверенные: от еды и воды до мелочей вроде компаса и спичек. Решили выходить сразу после сборов — дело было серьезным и не терпело отсрочки.

***

В тесной и холодной угловой комнатке общежития Саша собирался в дорогу. Населял он ее в гордом, выученном одиночестве. Здесь не было ничего лишнего, и каждый предмет он знал до последнего пятнышка. На прикроватной тумбе хранились пожелтевшие письма и открытки, перехваченные бечевкой. Саша присел на край продавленного матраса, достал верхний конверт с загнутыми углами и провел пальцем по строчке с именем адресата. Губы сомкнулись в тонкую линию, лоб сморщился, и через секунду письмо вернулось на место. Он уже несколько раз собирался сжечь кипу, но рука так и не поднялась бросить прошлое в огонь.

Покончив с воспоминаниями, Саша вернулся к сборам. Как самый крепкий в компании, он без возражений взял на себя все тяжелое. В рюкзак отправились увесистая пачка риса, сбитый в комки спальник, бутыли с водой, очищенной кустарными фильтрами, и чугунный котелок с остальной посудой. Он немного задержался, проверяя, не забыл ли что-то важное, и поднялся с кровати. В глазах сразу потемнело. Саша оперся о край стола, в ушах тонко и назойливо звенело. Спустя пару секунд туман неохотно отступил, возвращая четкость контурам комнаты. Он глубоко выдохнул, натянул рюкзак. Груз потянул назад, лямки впились в плечи. Он поправил их, подгоняя вес, и направился к выходу.

Но не успел сделать и пары шагов, как тут же нарвался на неприятности. Распахнулась дверь, с грохотом ударившись о стену, и в помещение влетел сорванец с ржавой шевелюрой. Захлебываясь в волне энтузиазма, он затараторил так, что моментально заполнил собой все пространство:

— Возьмите меня в город! Я пригожусь, вот увидите. Я могу сумки таскать, с картой сверяться или в разведку сбегать. Еще могу костер развести, еду сварить, воду найти. Если на банду наткнемся, то я все порешаю. Я меткий стрелок, между прочим. И вообще, я пронырливый, быстро бегаю, мало ем, и ночью могу дежурить, чтобы вы спокойно спали. И еще я…

— Стас! Тормози. Минуты не прошло, а у меня уже башка распухла. С чего ты взял, что мы в город? Ты был на собрании или опять где-то без толку шатался?

— У меня живот прихватило от кулинарных изысков бабы Тани. Мне этот вареный ягель уже поперек горла стоит.

— Ты скорее ворованной тушенки налопался, от мук совести и скрутило.

— Наглая ложь! Да и что мне делать на этом собрании? Я уже вынюхал информацию и знаю, что мы переезжаем. Еще Андрей мне сказал, что услышал от кого-то, что вы в город идете. А еще, что ты Монголу навалял. Правильно! Давно пора. Он мне как-то подзатыльник влепил типа за то, что Марту донимал. Я и сам хотел с ним разобраться, но, думаю, ты не хуже меня справился.

— Поменьше слушай своего дружка. Такой же балбес, как и ты. С Монголом у нас все нормально, и не в город мы идем, а по деревням.

— Вот блин! А я понадеялся на приключения. Хотя деревни тоже сойдут.

— Какие тебе приключения! Чтобы потом рыжая мозги мне вынесла, если ты поцарапаешься?

— А я с ней уже договорился, между прочим. Она не против.

— Кому ты чешешь? Так я и поверил, что Марта тебя от своей юбки отпустила.

— Я, по-твоему, у нее на поводке? — Стас фыркнул. — Я вообще-то сам решаю, куда мне идти и что делать. Ну… почти сам.

— Самостоятельный, значит? Слушай сюда, самостоятельный. Ты даже здесь палец о палец не ударяешь, только и знаешь, что бездельничать на казенных харчах. В дороге будешь только под ногами путаться.

— Да здесь делать нечего! И без меня смогут шваброй помахать или ржавчину соскрести. Я не пацан зеленый, чтобы дома с бабами сидеть! Мне уже пятнадцать, между прочим, — Стас вытянулся, стараясь казаться выше.

— Тем более должен соображать. Все! Прочь с дороги.

Сашко с легкостью ухватил подростка под мышки, как котенка. Тот с потоком гневного бормотания задергался и замахал руками, а парень выставил его за порог и щелкнул замком. Только он собрался покинуть общежитие, как в спину посыпалось обиженное:

— Ну и катитесь! Я сам себе команду найду! И хабар найду — лучше вашего! Пожалеете еще!

Саша закатил глаза, мысленно досчитал до трех и обернулся.

— Я придумал тебе задание. Очень важное и опасное. Справишься — считай, зарекомендовал себя. Сгоняй к Айзе, передай, чтобы не забыла двустволку и ждала нас у ворот.

— Серьезно? — Стас поморщился так, как если бы сунул руку в ведро с помоями. — Ничего получше нельзя было придумать? Что-то я не хочу оставаться с ней наедине. Стремная она какая-то.

Саша не стал дожидаться новых жалоб и тяжелым медведем потопал прочь от настырного подростка. А последнему не оставалось ничего другого, кроме как вздохнуть, пнуть со злости стену и поплестись выполнять поручение.

Нелюдимая Айза жила в пустующем здании администрации. Она организовала укромный уголок в одном из кабинетов, на двери которого висела табличка с надписью «Отдел снабжения». О ней знали ровно столько, сколько она позволяла знать, остальное оставалось за плотно зашторенными окнами и закрытой дверью. Раньше она была охотницей, а сейчас выходила из кабинета лишь за пайком или для редких, коротких разговоров, и каждое ее появление на людях было вынужденным перерывом между долгими часами одиночества.

Бурча под нос про «дуру Айзу», Стас побрел между покосившимися бараками и технологическими установками. Ноги сами несли его к административному корпусу. По обе стороны тропинки тянулись сухие сорняки. Ветер лениво перекатывал пустые пакеты, а где-то впереди перекликались на порывах осколки бутылочного и оконного стекла. Никто здесь и не планировал навести порядок. Низко тянулось серое небо, просачивались сквозь облака тусклые лучи, и картина складывалась нерадостная.

На полпути он заметил шевеление за дверцей контейнера. Стас сразу узнал поношенную кофту сестры — она явно от кого-то пряталась. Мальчишка незаметно юркнул за соседний контейнер и принялся наблюдать. Марта сидела на корточках, прислонившись спиной к металлу, и сосредоточенно развязывала тряпичный узелок. Достала откуда куски вареной куропатки и, озираясь, протянула их упитанному полосатому коту. Тот притаился в тени и принимал подношение на диво аккуратно, словно понимал, что лишний шум тут ни к чему.

— Ага! Попалась! — выпалил Стас, выпрыгивая из засады.

Марта взвизгнула, едва не растеряв угощение, а кот с ядовитым шипением и распушенным хвостом удрал в сторону ржавых труб. Сестра испуганно обернулась; на белых веснушчатых щеках проступил румянец, будто ее застали за чем-то неприличным.

— Ну, привет, покровительница бездомных, — сказал Стас, высматривая, куда умчалось животное.

— Ты что творишь?! — возмутилась она, прижимая узелок к груди. — Зачем же так пугать? Меня чуть Кондратий не хватил!

— Вот, значит, чем ты занимаешься в свободное время. Подкармливаешь своих тайных толстопузых друзей!

Марта в панике замахала руками:

— Тише ты! Никому не рассказывай! Если узнают, представляешь, что со мной будет?

— Ну ты даешь! Пока все голодают, ты еду разбазариваешь. Это же чистое крысятничество.

— Стас, я серьезно, — она нахмурилась. — Мне так жалко его, пушистика, он совсем один. И вообще, Васька делом занят. Сбежит он — и крысы весь склад обнесут, вот увидишь. Я стратегическую проблему решаю, ясно? И подкармливаю со своего пайка, чужое не беру.

— Ну-у, — протянул он, нарочито снисходительно. — Даже не знаю. Я подумаю…

Марта замялась, а потом сунула ему остатки куропатки.

— На! Жуй и помалкивай.

— Вот это другой разговор, — Стас сглотнул, принимая взятку. — Ладно, мне пора. Дела, знаешь ли. У меня важная и очень опасная миссия. Даже не спрашивай какая — под пытками не выдам.

При слове «опасная» сестра мгновенно переменилась в лице. Она шагнула ближе и принялась судорожно застегивать куртку, которую он вечно носил расхристанной.

— Какая еще миссия? Куда ты вызвался? — в ее голосе звенящей струной натянулся знакомый страх. — Только не говори, что ты собрался с ходоками… Никуда ты не пойдешь!

— Да нормально все, Марта, отвали! — Стас брезгливо дернул плечом, высвобождаясь из ее рук.

Он спрятал сверток и, как можно быстрее, умчался, оставив растерянную сестру позади. Из-за труб показался кот. Нервно подергивая хвостом, он проводил мальчишку долгим, внимательным прищуром.

Через минуту Стас уже стоял у одноэтажного здания. Когда-то ярко-желтые стены выцвели и облезли, в трещинах фасада чернели нити горелой проводки, а над входом, как перебитое крыло, качалась обломанная антенна. Он сунул руку в карман и вытащил отполированный годами нервных прикосновений металлический жетон от аттракциона. Стас давно использовал его — одно из немногих напоминаний о беспечной жизни — как оберег или монетку на удачу. Он покрутил его между пальцами, приложил к губам и шагнул вперед.

В здании держался беспорядок. В коридоре высились штабеля пустых ящиков, коробок и списанного оборудования, а под ногами шуршали засохшие листья, занесенные сквозняками. Он шел мимо темных дверных проемов: мимо бухгалтерии и кабинета логистики с горами пожелтевших отчетов, мимо офиса генерального директора, мимо зала планерок, где угадывались перевернутые столы и стулья. Кладовка выставила напоказ какой-то сумбурный хлам, похожий в темноте на скрюченные конечности.

Дойдя до нужного кабинета отдела снабжения, Стас постучал, а незапертая дверь сама, с протяжным скрипом поползла внутрь. Комната была невелика и погружена в густую тьму. Лишь тонкие полоски света пробивались сквозь засаленные шторы, вычленяя из сумрака расплывчатые силуэты мебели. Воздух здесь был застоявшимся, клубилась в нем пыль. Письменный стол, полки старого шкафа, стопки бумаг были погребены под толстым слоем серого налета, словно время здесь окончательно остановилось и осыпалось пеплом.