САД МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Она лежит, глядя в потолок, и чувствует, как её тело - её измученное, худое, истерзанное тело - постепенно привыкает к тому, что можно не бояться. Мышцы, которые были напряжены так долго, что она уже забыла, каково это - не сжиматься, - начинают отпускать. Плечи, которые всегда были подняты к ушам, готовые к удару, опускаются. Челюсть, которую она постоянно сжимала, чтобы не закричать, расслабляется. Она чувствует, как тепло разливается по её телу, как оно проникает в каждую клетку, как оно согревает её изнутри, как тёплая вода, как улыбка, как объятие.

Она вспоминает, как просыпалась в приюте «Серый Камень». Там не было тишины - там были крики, плач, кашель, шаги надзирателей, которые стучали по коридору, как барабанная дробь. Там не было света - там был только серый полумрак, просачивающийся сквозь грязные окна, и запах хлорки, въевшийся в каждую пору её кожи. Там она просыпалась с одной мыслью: «Я ещё жива. Я ещё здесь. Я ещё не умерла». И эта мысль была не утешением, а приговором. Она знала, что каждый новый день может стать последним. Она знала, что её могут забрать, как забрали других. Она знала, что она - просто номер, просто тело, просто пустое место, которое никто не заметит, если оно исчезнет. Теперь всё по-другому. Теперь она просыпается с другой мыслью: «Я жива. Я здесь. Я в безопасности». И эта мысль - как тёплое одеяло, которое укрывает её от холода мира. Но внутри, там, где живёт страх, тихо шевелится сомнение: «А надолго ли? А не исчезнет ли это, как исчезало всё раньше?» Она не знает ответа. Она не хочет знать. Она хочет просто верить. Она хочет просто быть. Она хочет просто дышать. И она позволяет себе это - хотя бы на это утро.

Лира садится на кровать, и её ноги касаются тёплого деревянного пола. Он гладкий, отполированный до блеска, и она чувствует, как тепло поднимается от него вверх, к её коленям, к бёдрам, к животу, к сердцу. Она встаёт, подходит к окну, касается стекла ладонью. Оно прохладное, гладкое, и её тепло остаётся на нём, как маленький след, как обещание того, что она здесь.

За окном - сады. Они спускаются террасами к морю, аккуратные ряды кустов, подстриженных так ровно, будто их вычертили по линейке; цветочные клумбы, которые вспыхивают яркими пятнами: алые, жёлтые, фиолетовые, оранжевые; фонтаны, которые искрятся внизу, разбрасывая тысячи сверкающих брызг. Она смотрит на эту красоту, и чувствует, как что-то внутри неё - то, что было сжато, заморожено, спрятано так глубоко, что она уже забыла о его существовании, - начинает оттаивать. Медленно, осторожно, как лёд под весенним солнцем. Как сердце, которое учится любить заново.

Она замечает, как цветы в саду раскрываются, когда солнце касается их. Она замечает, как птицы просыпаются и начинают петь. Она замечает, как мир вокруг неё оживает, как будто он тоже просыпается после долгой ночи. И она чувствует себя частью этого пробуждения. Как будто она тоже просыпается. Как будто она тоже начинает новую жизнь. Она думает о том, как в приюте утро было просто ещё одним часом, который нужно было пережить. Там не было красоты. Там не было надежды. Там было только выживание. А здесь - жизнь. Настоящая жизнь. И она не знает, как на неё реагировать. Она не знает, можно ли ей доверять. Но она хочет попробовать. Она хочет верить, что это - реально. Что это - не сон. Что это - её новая жизнь. Она хочет верить, что она может быть частью этого мира. Что она может быть счастливой. Что она может жить, а не просто выживать.

Лира надевает белое платье - то самое, которое ей дали в первый день. Оно уже стало родным, привычным, как вторая кожа. Оно пахнет лавандой и чем-то ещё - свежестью, чистотой, началом. Она проводит рукой по ткани, чувствуя, как она струится под пальцами, как она лёгкая и невесомая, как облако, как обещание. Она завязывает шнурки на белых туфлях и чувствует, как они мягко обнимают её ноги, как поддерживают каждый её шаг, как будто они тоже хотят, чтобы она не упала. Она касается камня на шее - он тёплый, пульсирующий, как второе сердце, - и улыбается своему отражению в зеркале.

Она смотрит на себя и не узнаёт себя. Та девочка, которая смотрит на неё с белой стены, - не та Лира, которая дрожала в подвале и смотрела, как умирает её мать. Не та Лира, которая сидела в углу приюта и ждала, когда её заберут. Не та Лира, которая крала хлеб на рынках и спала в канализации. Эта девочка - другая. У неё чистые волосы, чистые глаза, чистое платье. У неё нет синяков под глазами, нет грязи под ногтями, нет запаха страха, который въелся в кожу. Она смотрит на это отражение и не знает, кто это. Она не знает, принадлежит ли это лицо ей. Она не знает, сможет ли она стать этой девочкой. Но она знает, что хочет попробовать. Она хочет верить, что этот новый человек - тоже она. Что она может начать заново. Что она может быть кем-то другим. Она хочет верить, что она может быть счастливой. Что она может быть свободной. Что она может быть собой - настоящей собой, той, кого она никогда не знала, но кем всегда хотела стать.

Лира выходит из комнаты, и коридор встречает её тишиной и светом. Белые стены, золотые рамы, картины, которые кажутся живыми - на них движутся облака, колышутся деревья, текут реки, - цветы в вазах, которые раскрываются, когда она проходит мимо, как будто они приветствуют ее, как будто они тоже рады видеть её здесь. Всё это уже не кажется ей чужим. Всё это становится её домом. Местом, где она может быть собой. Где она может дышать.

Она идёт по коридору, и её шаги звучат мягко, ритмично, как утренний пульс этого места. Она видит других детей - они тоже выходят из своих комнат, тоже идут в одном направлении, к главному залу. Они улыбаются ей. Некоторые кивают, некоторые машут рукой, некоторые просто смотрят с той тихой, тёплой добротой, которая не требует слов. Лира чувствует, как внутри неё поднимается что-то - не страх, не настороженность, а тепло. То самое тепло, которое она чувствовала в первый день, когда впервые коснулась белых простынь и поняла, что она в безопасности.

Все дети идут в одном направлении. Они не разговаривают громко. Их голоса тихие, почти почтительные, как будто они идут в храм. Лира смотрит на их лица - серьёзные, спокойные, но в глазах у некоторых она видит то же, что видела в глазах Лены и Миры. Ту же пустоту. Ту же усталость. Она видит, как некоторые дети сжимают руки в кулаки, как будто они боятся того, что их ждёт. Она видит, как другие, наоборот, расслаблены, почти счастливы, как будто они ждали этого момента. Она не знает, что их ждёт. Она не знает, что такое ритуал. Но она чувствует, что это - что-то важное. Что-то, что определяет их жизнь здесь. Что-то, что связывает их всех вместе. Она чувствует, как воздух вокруг неё становится плотнее, тяжелее, как будто само пространство готовится к чему-то важному. И она идёт вместе со всеми, чувствуя, как её шаги сливаются с шагами других детей, как их дыхание становится одним дыханием, как они становятся одним целым.

Она замечает, как кто-то касается её плеча, и оборачивается. Это Лена. Её глаза светятся, как два маленьких солнца, и её улыбка такая широкая, что Лира не может не улыбнуться в ответ. «Доброе утро, Лира, - говорит Лена. - Ты готова к ритуалу?» Рядом с ней стоит Мира, её сестра, и держит её за руку, как всегда. Она тоже улыбается, и в её улыбке - спокойствие, уверенность, доброта.

«Да», - отвечает Лира, и её голос звучит твёрже, чем она ожидала. - «Я готова».

Они идут вместе - втроём, а за ними - другие дети. Свет струится из высоких окон, падает на их плечи, на их волосы, на их руки, и Лира чувствует, как он соединяет их всех, как он делает их одной семьёй. Она смотрит по сторонам - на белые колонны, на золотые узоры, на цветы, которые раскрываются на её глазах, - и чувствует, как её сердце наполняется чем-то новым. Чем-то, что она не может назвать, но что делает её лёгкой, как облако.

Лира видит Кая. Он идёт чуть впереди, один, сжимая свой блокнот в руках. Его тёмные волосы падают на глаза, и он не смотрит по сторонам. Он смотрит только вперёд, на дверь зала, как будто он уже знает, что его ждёт там. Лира чувствует, как внутри неё поднимается что-то - любопытство, может быть, или сочувствие. Она хочет подойти к нему, сказать что-то, чтобы он знал, что она здесь, что она видит его. Но она не делает этого. Она просто идёт рядом с Леной и Мирой, чувствуя их тепло.

Она смотрит на его спину, на его сжатые плечи, на его руки, которые сжимают блокнот так сильно, что костяшки белеют. Она видит, как он напряжён, как он готовится к чему-то, что его пугает. Она знает это чувство. Она знает, как это - идти в неизвестность, боясь того, что ждёт впереди. Она знает, как это - сжимать что-то в руках, чтобы не упасть. Она знает, как это - быть одному, даже когда вокруг другие. И она хочет сказать ему: «Я знаю. Я тоже боюсь. Но мы справимся. Мы справимся вместе». Но она не говорит. Она просто идёт за ним, чувствуя, как их шаги сливаются в один ритм, как их дыхание становится одним дыханием, как они становятся частью одного целого.

Зал встречает её светом. Огромный, высокий, с потолком, который уходит вверх, теряясь в золотистой дымке, расписанный фресками - ангелы с распростёртыми крыльями, которые парят в небесах, облака, которые плывут по бесконечному голубому простору, звёзды, которые мерцают и движутся, как живые, спирали, которые закручиваются в бесконечность, уходящую за пределы видимого. Светящиеся шары парят под потолком, как маленькие солнца, излучая мягкий тёплый свет, который окутывает всё вокруг, делая пространство невесомым, почти нереальным, почти сном. Они движутся медленно, плавно, как живые существа, как духи света, как стражи этого места, как те, кто охраняет покой всех, кто входит сюда.

Тихо. Так тихо, что Лира слышит, как бьётся сердце каждого ребёнка, как их дыхание сливается в одно, как их шаги - мягкие, почти беззвучные - ступают по мраморному полу, создавая ритм, который она чувствует всем телом. Красиво. Так красиво, что у неё перехватывает дыхание, и она останавливается на мгновение, чтобы просто вдохнуть эту красоту, чтобы запомнить её навсегда. Торжественно. Как в храме.

Не том храме, который она видела на картинках в книгах - с золотыми куполами и строгими лицами святых, с тяжёлыми свечами и густым ладаном. А в храме, который она представляла, когда лежала в подвале и смотрела на трещины в потолке, пытаясь представить, что есть место, где нет боли. В храме, где свет не просто освещает, а исцеляет. Где тишина не пугает, а успокаивает. Где каждый, кто входит, становится частью чего-то большего, чем он сам. Где каждый чувствует себя любимым. Она смотрит на этот свет, на эти фрески, на эти лица детей, и чувствует, как внутри неё поднимается что-то, что она не может назвать. Это не надежда. Это не вера. Это что-то другое. Что-то, что похоже на то, что она чувствовала, когда сжимала камень на шее в самые тёмные ночи, когда думала, что не выживет. Что-то, что говорит ей: «Ты здесь. Ты часть этого. Ты не одна». И она позволяет этому чувству заполнить её. Она позволяет ему стать частью её. Она позволяет ему быть.

Дети собираются в центре зала. Они становятся в круг - ровный, живой, дышащий. Их лица обращены к центру, где стоят учителя в белых мантиях, расшитых золотыми узорами, которые переливаются и движутся, как живые нити, как реки света, как кровь самого зала. Учителя стоят неподвижно, их руки опущены вдоль тела, их глаза закрыты. Они тоже дышат в такт этому месту, в такт этому свету, в такт этому утру.

Лира находит своё место. Между Леной и Мирой. Они берут её за руки - тёплые ладони, мягкие, живые, - и она чувствует, как их тепло передаётся ей, как оно перетекает от них к ней, как вода перетекает из одного сосуда в другой. Она сжимает их руки в ответ, чувствуя, как они сжимают её руки, как будто они тоже хотят сказать ей: «Ты не одна. Мы здесь. Мы с тобой».

Она смотрит на Кая. Он стоит напротив неё, через круг. Его глаза открыты, но он не смотрит ни на кого. Он смотрит в центр круга, на учителей, и его лицо спокойно. Слишком спокойно. Как будто он знает что-то, чего не знают другие. Но она не спрашивает. Она просто позволяет себе быть здесь.

Учителя поднимают руки, и зал затихает. Тишина становится глубже, гуще, как вода, в которую погружаешься с головой, как ночь, в которой теряются звёзды, как сон, который не хочет заканчиваться. Их голоса звучат мягко и глубоко, заполняя пространство, как волны, как ветер, как свет, который проникает сквозь закрытые веки.

«Передайте тепло друг другу, - говорят они. Их голоса сливаются в одну гармонию, как ноты одной мелодии, как голоса одного хора. - Мы - одна семья. Мы - дети света. Мы пришли в этот мир не для того, чтобы быть одни. Мы пришли, чтобы быть вместе. Мы пришли, чтобы любить друг друга. Мы пришли, чтобы исцелить друг друга. Мы пришли, чтобы держать друг друга за руки и никогда не отпускать».

Лира закрывает глаза.

Слова учителей проникают в неё, как свет проникает сквозь кожу. Она чувствует их не ушами, а всем телом - каждой клеткой, каждым нервом, каждым воспоминанием о боли, которое начинает таять под этим теплом, как снег под весенним солнцем, как лёд под тёплой водой. Она чувствует, как воздух вокруг неё становится плотнее, теплее, как будто кто-то невидимый обнимает её со всех сторон, как будто сам свет становится живым и прикасается к ней, гладит её по голове, как мать, шепчет ей на ухо слова утешения.

И вдруг она чувствует руки.

Чьи-то руки касаются её плеча. Тёплые, мягкие, с тонкими пальцами. Потом - её спины. Потом - её головы. Она не открывает глаз, но чувствует, как эти прикосновения передаются от одного человека к другому, как тепло перетекает от ребёнка к ребёнку, от руки к руке, от сердца к сердцу, от света к свету. Она чувствует, как эта волна тепла проходит сквозь неё, как она заполняет то место внутри неё, которое всегда казалось пустым, холодным, бесконечным, как чёрная дыра, в которую уходило всё хорошее.

Тепло разливается по её телу - медленно, ритмично, как вода, которая заполняет пересохшее русло, как дождь, который падает на сухую землю, как утро, которое приходит после долгой ночи. Она чувствует, как оттаивает что-то замёрзшее внутри неё - тот самый лёд, который она носила в себе так долго, что уже забыла о его существовании. Она чувствует, как её сердце начинает биться ровнее, как её дыхание становится глубже, спокойнее, как будто она впервые за долгие годы может дышать полной грудью.

Она чувствует, как её тело расслабляется. Мышцы, которые были напряжены так долго, что она уже не помнила, каково это - не бояться, - начинают отпускать. Она чувствует, как плечи опускаются, как челюсть разжимается, как пальцы, которые сжимали кулаки, распрямляются. Она чувствует, как тепло проникает в её спину, в её шею, в её затылок, в то место, где годами жила боль от постоянного напряжения. Она чувствует, как это тепло вытесняет холод, который был её спутником так долго, который она считала частью себя, который она не могла отличить от своей собственной сути. Она чувствует, как она становится легче, как будто с неё снимают тяжёлый груз, который она носила всю жизнь. Она чувствует, как она становится свободнее. Как будто она может дышать. Как будто она может жить. Она чувствует, как слёзы подступают к глазам - не от боли, не от страха, а от облегчения. От того, что она наконец-то может быть собой. От того, что она наконец-то может чувствовать. От того, что она наконец-то жива.

Лира думает о матери. О том, как мать обнимала её, когда она была маленькой, когда они жили в доме у реки, когда ещё пахло хлебом и надеждой. О том, как мать гладила её по голове, как её руки - шершавые, тёплые, сильные - касались её волос, её щёк, её плеч. О том, как она чувствовала себя в безопасности в этих объятиях, как она верила, что ничего плохого не может случиться, пока мать рядом. Она не чувствовала этого тепла так долго, что уже забыла, каково это. Но теперь оно возвращается. Теперь она чувствует его снова. Она чувствует, как оно заполняет её, как оно делает её целой.

Она вспоминает, как мать пела ей по вечерам. Ту самую песню, которую она помнит, но никогда не сможет повторить, потому что она принадлежит только им двоим. Она вспоминает, как мать пахла - рекой, мылом и тёплым хлебом. Она вспоминает, как мать держала её за руку, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат. Она вспоминает, как мать говорила: «Ты сильная, Лира. Ты сможешь всё. Ты - дар, а не проклятие». Она не понимала тогда этих слов. Она думала, что мать просто говорит то, что говорят все матери, чтобы утешить своих детей. Но теперь, стоя в этом кругу, чувствуя тепло, которое передаётся от руки к руке, она начинает верить. Она начинает верить, что мать была права. Что она - не проклятие. Что она - дар. Что она - сильная. Что она может быть счастливой. Что она может жить.

«Мы - одна семья, - звучат голоса учителей. - Мы - дети света. Мы любим друг друга. Мы заботимся друг о друге. Мы никогда не оставим друг друга. Мы всегда будем вместе. Всегда».

Лира чувствует, как слёзы текут по её щекам. Тёплые, солёные, они падают на её белое платье, оставляя тёмные пятна, которые тут же исчезают, впитываясь в ткань, как будто их и не было. Она не пытается их остановить. Она позволяет им течь, потому что это - слёзы облегчения. Слёзы благодарности. Слёзы за то, что она не одна. За то, что у неё есть семья. За то, что она - часть этого света, этой любви, этого круга, который никогда не разорвётся.

Она чувствует, как Лена сжимает её руку чуть крепче. Она чувствует, как Мира касается её плеча. Она чувствует, как тепло от них перетекает в неё, как оно согревает её изнутри. Она чувствует, как она становится частью чего-то большего, чем она сама. Частью семьи. Частью света. Частью любви. И это чувство - оно не похоже ни на что, что она чувствовала раньше. Оно глубже. Оно теплее. Оно настоящее. Она позволяет себе быть в нём. Она позволяет себе верить. Она позволяет себе надеяться. Она позволяет себе быть счастливой.

Когда ритуал заканчивается, она открывает глаза. Зал всё так же светится, шары всё так же парят под потолком, дети всё так же улыбаются. Но что-то изменилось. Что-то внутри неё изменилось. Она чувствует себя легче, свободнее, как будто часть той тяжести, которую она носила всю жизнь, наконец исчезла. Как будто она сбросила старую кожу. Как будто она родилась заново.

Лира смотрит на свои руки. Они больше не дрожат. Она смотрит на Лену и Миру - они улыбаются ей, и в их улыбках - та же теплота, которую она чувствовала во время ритуала. Она смотрит на Кая - он стоит чуть поодаль, его блокнот закрыт, и в его глазах - что-то, чего она не видела раньше. Не страх. Не пустоту. А что-то другое. Что-то, что похоже на надежду. Она не знает, что это. Она не знает, что изменилось. Но она знает, что она - не одна. И это знание - оно согревает её больше, чем любой свет. Оно делает её сильнее. Оно делает её живой.

Она улыбается. Не той улыбкой, которой улыбалась в первый день - робкой, неуверенной, боящейся, что её увидят. А другой. Настоящей. Искренней. Свободной. Улыбкой человека, который наконец-то нашёл своё место. Улыбкой человека, который наконец-то может дышать. Улыбкой человека, который наконец-то живёт.

День проходит быстро.

Уроки, занятия, прогулки в саду. Лира учится, запоминает, пытается понять этот новый мир, который открывается перед ней. Но в её мыслях - всегда вечер. Всегда свечи. Всегда та круглая комната, где тишина становится глубже, чем океан.

Лира сидит на уроке, и учитель говорит о созвездиях, о том, как звёзды движутся по небу, о том, как они влияют на судьбы людей. Его голос течёт ровно, как вода, как время, как что-то, что не имеет ни начала, ни конца. Она слушает, но не слышит. Её мысли далеко. Она думает о вечере, о свечах, о том, что будет происходить в круглой комнате. Она думает о том, что она чувствовала во время утреннего ритуала, о том тепле, которое разлилось по её телу, о том, как она плакала, не стесняясь. Она думает о том, что это значит. Она думает о том, что это место - не просто школа. Это что-то другое. Что-то, что она не может объяснить, но что она чувствует каждой клеткой своего тела. Она думает о том, что, может быть, здесь она сможет найти то, что искала всю свою жизнь. Может быть, здесь она сможет найти себя. Может быть, здесь она сможет перестать бояться. Она не знает, правда ли это. Но она хочет верить. Она хочет, чтобы это было правдой. Она смотрит на доску, на которой учитель рисует созвездия, и они кажутся ей не просто точками на бумаге, а чем-то живым. Как будто каждая звезда - это чья-то душа. Как будто каждая звезда - это чья-то история. Как будто каждая звезда - это чей-то свет, который никогда не гаснет. Она думает о том, что, может быть, её мать сейчас где-то там, среди этих звёзд. Может быть, она смотрит на неё. Может быть, она гордится ею. Может быть, она ждёт её. Она не знает, правда ли это. Но она хочет верить, что это так. Она хочет верить, что мать всегда с ней. Что она всегда рядом. Что она никогда не оставит её.

Она смотрит на свои руки, лежащие на парте. Маленькие, бледные, с тонкими пальцами. Она думает о том, как эти руки касались книги в классе, и она стала холодной. Она думает о том, как эти руки касались цветов у реки, и они вяли. Она думает о том, как эти руки касались пса Ветку, и он боялся. Она не понимает, почему это происходит. Она не знает, что это значит. Но она чувствует, что это - часть её. Часть того, кто она есть. И она думает о том, что, может быть, свечи тоже боятся её прикосновения. Может быть, если она коснётся их, они погаснут. Может быть, она не должна прикасаться к ним. Может быть, она должна просто смотреть на них. Она сжимает руки в кулаки и прячет их под парту. Она не хочет, чтобы кто-то увидел их. Она не хочет, чтобы кто-то знал, что она может сделать. Она не хочет, чтобы кто-то боялся её. Она хочет быть нормальной. Она хочет быть как все. Она хочет, чтобы её руки были просто руками. А не чем-то, что может убивать. Она чувствует, как слёзы подступают к глазам, но она не позволяет им течь. Она сжимает кулаки сильнее, впиваясь ногтями в ладони, и чувствует, как боль помогает ей не потерять контроль. Она думает: «Я не хочу быть чудовищем. Я не хочу, чтобы меня боялись. Я хочу быть просто девочкой. Я хочу быть нормальной». Но она знает, что это не так. Она знает, что она - не нормальная. Она знает, что она - другая. И она не знает, сможет ли она когда-нибудь стать такой, как все.

После обеда она гуляет в саду с Леной и Мирой. Солнце уже начинает клониться к закату, окрашивая небо в золотые и розовые тона, и сады кажутся ещё более прекрасными, ещё более живыми, чем утром. Цветы раскрываются шире, как будто они тоже чувствуют приближение вечера. Фонтаны поют громче, как будто они тоже готовятся к ночи. Птицы кружат над головой, их крики звонкие, чистые, они вплетаются в шум ветра и воды, создавая мелодию, которая звучит как колыбельная, как обещание, как молитва.

Она идёт по дорожке, и её ноги ступают по мягкой траве. Она чувствует, как трава касается её ступней через тонкую подошву туфель, как она прохладная и влажная, как она пахнет землёй и зеленью. Она вдыхает этот запах, и он напоминает ей о доме у реки, о том, как она бегала босиком по траве, когда была маленькой, когда мать ещё была жива, когда мир казался ей простым и безопасным. Она вспоминает, как трава щекотала её ступни, как она смеялась, когда бежала за бабочками, как мать кричала ей из окна: «Не уходи далеко, Лира!» Она вспоминает, как она не слушалась. Как она убегала всё дальше и дальше, исследуя мир, который казался ей бесконечным. Она вспоминает, как она возвращалась домой, и мать ругала её, но в глазах у неё была улыбка. Она вспоминает, как мать обнимала её, и её руки пахли хлебом и рекой. Она чувствует, как внутри неё поднимается что-то - не грусть, а что-то другое. Тёплое. Живое. Как будто мать всё ещё рядом. Как будто она всё ещё здесь. Она закрывает глаза на мгновение и позволяет этому чувству остаться с ней. Она хочет запомнить его. Она хочет сохранить его в себе. Она хочет, чтобы оно всегда было с ней.

Лена берёт её за руку и ведёт к фонтану. Вода в нём прозрачная, как стекло, и когда она касается её, она чувствует, как прохлада разливается по пальцам, как она поднимается по руке, достигает плеча, и внутри неё что-то успокаивается. Она смотрит на своё отражение в воде - бледное лицо, большие глаза, тёмные волосы, которые ветер шевелит, как будто он тоже хочет прикоснуться к ней. Она не узнаёт себя. Она не знает, кто эта девочка в воде. Но она знает, что она хочет стать ею. Она хочет стать той, кто не боится. Она хочет стать той, кто может быть счастливой. Она хочет стать той, кто может жить. Она смотрит на своё отражение, и на мгновение ей кажется, что оно улыбается ей. Не насмешливо. Не грустно. А тепло, как будто оно знает что-то, чего она ещё не знает. Как будто оно говорит ей: «Ты сможешь. Ты справишься. Ты уже справляешься». Она закрывает глаза и позволяет этому ощущению остаться с ней. Она чувствует, как вода касается её пальцев, как она прохладная и живая, как она течёт, не останавливаясь, как время, как жизнь, как что-то, что не имеет конца. Она думает о том, что, может быть, она тоже может течь. Может быть, она тоже может двигаться вперёд, не оглядываясь. Может быть, она тоже может быть свободной. Она не знает, правда ли это. Но она хочет верить, что это так. Она хочет верить, что она может быть свободной. Она хочет верить, что она может жить.