САД МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

«Мы будем учиться видеть то, что скрыто, - говорит учитель, прохаживаясь между партами. - Мы будем учиться чувствовать мир по-новому. Магия - это не просто сила. Это способность видеть красоту там, где другие видят пустоту. Это способность слышать музыку там, где другие слышат только тишину».

Он останавливается рядом с ней и кладёт перед ней книгу. Толстую, с тёмно-синим переплётом, на котором золотом вытиснены символы. Они переливаются, как живые, как реки, как языки пламени.

«Попробуй коснуться её, - говорит он. - Просто проведи пальцем по странице».

Она смотрит на книгу. Она помнит, как в приюте проверяющие говорили: «Пустышка. Никакого дара. Бесполезна». Она помнит, как они касались её, и ничего не происходило. Она помнит, как они качали головами и ставили пометки в своих блокнотах. Она помнит, как она чувствовала себя пустой, ненужной, ошибкой. И теперь - новая книга. Новый учитель. Новый шанс. Она боится, что снова ничего не получится. Что она снова окажется пустой. Что они снова увидят, что она - никто. Но она помнит слова Грейс: «Ты не проклятие. Ты не ошибка. Ты - начало». Она держится за них, как за якорь, как за соломинку, как за последнюю надежду, которая не даёт ей упасть. Она закрывает глаза на мгновение, делает глубокий вдох и открывает их. Она готова.

Она поднимает руку. Пальцы слегка дрожат, но она не позволяет себе остановиться. Она медленно касается страницы и проводит пальцем.

Ничего.

Страница остаётся тёмной, как была.

Она пробует снова. Сильнее. Медленнее.

Ничего.

Она чувствует, как стыд поднимается к лицу, горячий и липкий, как она знала его в приюте, когда проверяющие смотрели на неё и качали головами. Она чувствует, как слёзы подступают к глазам, но она не позволяет им течь. Она не позволит себе заплакать здесь. Не перед этим учителем. Не перед этими детьми. Она сжимает кулаки под партой, впиваясь ногтями в ладони, и чувствует, как боль помогает ей не потерять контроль. Она думает: «Я пустышка. Я всегда была пустышкой. Я никогда не буду такой, как они. Я никогда не буду ничем. Я просто ошибка, которую они не хотят признавать». Но где-то внутри, в том месте, где живёт упрямство, которое помогло ей выжить, шевелится голос: «Не сдавайся. Попробуй ещё раз. Ты не сдавалась раньше. Не сдавайся сейчас». Она помнит, как она выжила в приюте. Как она сбежала. Как она выжила на улице. Как она встретила Михеля. Как она потеряла его. Как она выжила снова. Она всегда выживала. Она всегда находила способ. И сейчас - она найдёт. Она должна найти.

Она помнит голос Грейс: «Ты - надежда». Она закрывает глаза и пробует снова - пальцем по гладкой, прохладной бумаге, чувствуя, как пульс бьётся в её висках, как камень на шее нагревается, пульсирует.

И вдруг она чувствует что-то странное.

Книга под её пальцами становится холодной. Она отдёргивает руку и смотрит на страницу. Там, там, где её палец только что касался бумаги, появилось тёмное пятно. Оно растёт, расползается, как чернила, как кровь, как трещина во льду. Оно не светится. Оно поглощает свет.

Она смотрит на это пятно, и её сердце замирает. Она не знает, что это. Она не знает, хорошо это или плохо. Но она знает, что это - не то, что должно быть. Она помнит, как в приюте говорили о магии: «Свет - это жизнь. Свет - это сила. Только те, кто может зажечь свет, имеют дар». А здесь - не свет. Здесь - тьма. Она поглощает свет. Она забирает его. Она чувствует, как холод от книги поднимается по её пальцам, по руке, достигает груди, и внутри неё что-то откликается. Что-то, что она не знала раньше. Что-то, что пугает её. Что-то, что говорит: «Это - ты. Это - твой дар. Это - то, что ты есть». Она не понимает, что это значит. Она не знает, что её дар - забирать, а не создавать. Она просто знает, что это - часть её. Часть того, кто она есть. И она должна научиться жить с этим.

Она смотрит на учителя. Он смотрит на неё, и в его глазах - не разочарование, не терпение, не усталость. В его глазах - удивление. Лёгкое, почти незаметное, но она видит его. Она видит, как он переглядывается с другими учителями у двери, как они обмениваются короткими взглядами, как их губы шевелятся, произнося слова, которых она не слышит.

Она не знает, что они говорят. Она не знает, что они видят в ней. Она просто сидит за партой, смотрит на книгу, которая не засветилась, но стала холодной, и чувствует, как внутри неё разливается что-то новое.

Не пустота. А что-то другое. Что-то, что ждёт своего часа.

Она сжимает камень на шее, и он пульсирует в такт её сердцу. Он тёплый, живой, настоящий. Он как будто говорит ей: «Ты не одна. Я здесь. Я всегда здесь». Она чувствует, как его тепло смешивается с тем холодом, который исходит от книги, и в этом смешении рождается что-то - не страх, не стыд, а что-то другое. Что-то, что она не может назвать, но что чувствует всем телом. Она не знает, что это. Она не знает, что этот холод - её дар. Что её дар - не свет, а тьма. Что она забирает, а не даёт. Она просто знает, что она - не пустышка. Что в ней есть что-то. Что она - не ошибка. И это знание - ещё хрупкое, ещё неполное, ещё боящееся, что его разобьют, - начинает расти внутри неё, как тот самый цветок, который она когда-то погубила случайным прикосновением. Только теперь она не хочет его губить. Она хочет, чтобы он рос. Она хочет понять, кто она такая. Она хочет научиться контролировать то, что внутри неё. Она хочет стать сильной. Она хочет выжить.

Она сжимает пальцы на книге и ждёт. Ждёт, когда она поймёт, кто она такая.

Она ждёт своего часа.

После урока Лира выходит из класса, и её ноги сами несут её по коридору. Она не знает, куда идёт. Она не знает, что её ждёт. Она просто идёт, чувствуя, как внутри неё пульсирует что-то новое - холод, который остался на её пальцах от книги, смешанный с теплом камня на шее. Она сжимает его, и он отвечает ей, пульсируя в такт её сердцу. Как будто он тоже чувствует это. Как будто он тоже знает, что что-то изменилось.

Она останавливается посреди коридора и смотрит на свои руки. Маленькие, бледные, с тонкими пальцами. Руки, которые только что коснулись книги и сделали её холодной. Руки, которые когда-то касались цветов, и они вяли. Руки, которые касались пса, и он боялся. Она не понимает, что это значит. Она не знает, почему это происходит. Но она знает, что это - часть её. Часть того, кто она есть. И она должна научиться жить с этим. Она вспоминает, как в приюте дети, которые били её, вдруг становились слабее. Как будто из них что-то уходило. Она не понимала тогда, что это значит. Она не понимает и сейчас. Но она чувствует, что это связано с тем «что-то», что проснулось в ней сегодня. И это пугает её. Потому что она не знает, что это. И она не знает, сможет ли она контролировать это. И она не знает, сможет ли она остановить это, если оно выйдет наружу. Но она знает одно: она должна попробовать. Она должна научиться жить с этим. Потому что это - часть её. И она не может отрезать её, как не может отрезать свою руку или ногу. Она должна принять это. Она должна стать сильной. Она должна выжить.

Она идёт дальше, и коридор расширяется, превращаясь в большой зал. Свет льётся отовсюду - из высоких окон, которые занимают целые стены, из хрустальных люстр, парящих под потолком, как облака, как застывшие дождевые капли. Он окутывает всё вокруг - белые стены, белые диваны, белые мраморные полы, на которых танцуют золотистые блики. Он проникает в каждую пору, в каждую клетку, в каждую частицу её существа, и она чувствует, как её тело, её разум, её душа - всё это начинает привыкать к этому сиянию, как цветок привыкает к солнцу после долгой зимы.

Лира щурится. Свет режет глаза, даже когда она смотрит вниз, на свои руки, на белое платье, которое теперь на ней, на белые туфли, которые мягко обнимают её ступни. Слёзы выступают на глазах - не от боли, а от избытка. От того, что она не привыкла к такому количеству света. От того, что её глаза, её тело, её душа - все они выросли в темноте, в серости, в полумраке подвалов и канализации, где свет был роскошью, которую она не могла себе позволить.

В зале - дети. Их много. Они сидят на белых диванах, стоят у окон, играют в настольные игры. Они смеются - звонко, легко, беззаботно, как смеются дети, у которых нет забот. Они улыбаются, и их улыбки кажутся Лире такими же яркими, как солнечный свет, как хрустальные люстры, как всё, что её окружает. Она смотрит на них и чувствует, как внутри неё поднимается что-то - не зависть, не тоска, а что-то другое. Надежда. Она хочет быть как они. Она хочет смеяться так же легко. Она хочет улыбаться так же свободно. Она хочет чувствовать себя такой же безопасной, как они. Она хочет верить, что это возможно. Что она может стать такой же. Что она может быть частью этого мира. Но она помнит, как в приюте она тоже смотрела на других детей - на тех, кто был старше, кто уже научился не бояться, кто уже смирился с тем, что они там. Она помнит, как она смотрела на них и думала: «Я никогда не стану такой, как они. Я никогда не перестану бояться». И она оказалась права. Она не перестала бояться. Она просто научилась прятать свой страх. И теперь, глядя на этих детей, которые смеются и играют, она думает: «А они - настоящие? Они действительно счастливы? Или они тоже просто научились прятать свой страх?» Она не знает ответа. Она не знает, можно ли доверять этой улыбке, этому смеху, этому свету. Но она хочет верить. Она хочет, чтобы это было правдой. Она хочет, чтобы они были настоящими. Потому что если они настоящие - значит, и она может стать настоящей. Значит, и она может быть счастливой. Значит, и она может жить.

Она стоит у входа в зал, и её ноги приросли к полу, как будто она боится сделать шаг вперёд, боится нарушить эту идиллию, боится, что, если она приблизится, этот мир исчезнет, как исчезают миражи в пустыне.

Дети не замечают её. Они заняты своими играми, своими разговорами, своими улыбками. Она стоит, и её пальцы теребят кружево на вороте нового платья, и она чувствует, как ткань мнётся под её пальцами, как она пахнет лавандой и началом. Она не знает, что делать. Она не знает, как подойти к ним, как заговорить, как стать частью этого мира, который кажется ей таким чужим и таким желанным одновременно.

И вдруг она чувствует, как кто-то касается её плеча. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но она вздрагивает, как будто её ударили. Она поворачивается и видит двух девочек. Они держатся за руки - крепко, как будто боятся потерять друг друга. Одного роста, одного возраста, с одинаковыми светлыми волосами, заплетёнными в тугие косы, которые лежат на плечах, как две одинаковые реки. Одинаковые лица - бледные, с тонкими чертами, с одинаковыми ямочками на щеках, когда они улыбаются. Они похожи как две капли воды, как отражения в зеркале, как две половинки одного целого, которые не могут существовать друг без друга.

Лира смотрит на них, и в памяти всплывает другое лицо. Михель. Он тоже улыбался так - широко, искренне, как будто мир был добрым. Он тоже держал её за руку, когда она боялась. Он тоже говорил: «Ты не одна. Я здесь». Но потом его забрали. Она помнит, как его уводили, как он кричал её имя, как его голос становился всё тише, пока не исчез совсем. Она помнит, как она стояла в темноте повозки и сжимала камень на шее, чувствуя, как он пульсирует в такт её сердцу, как он напоминает ей, что она жива, что она должна жить, что она должна найти его. Она помнит, как она клялась себе, что никогда больше не позволит себе привязаться к кому-то, потому что привязанность - это слабость, а слабость убивает. Но сейчас, глядя на этих двух девочек, она чувствует, как внутри неё что-то тает. Она чувствует, как её защитная стена, которую она строила так долго, начинает трескаться. Она хочет убежать. Она хочет спрятаться. Она хочет быть одна. Но её ноги не слушаются. Её тело хочет остаться. Её тело хочет верить. И она позволяет себе остаться. Она позволяет себе надеяться. Она позволяет себе верить, что эти девочки - не как те, кто предавал её раньше. Что они - настоящие. Что они - её шанс.

«Привет, - говорит одна из них. Её голос звонкий, живой, как колокольчик. Она улыбается, и Лира видит её белые зубы, её светлые глаза, в которых отражается солнце. - Ты новенькая?»

Лира смотрит на неё. Она не знает, что сказать. Она забыла, как разговаривать с людьми, которые не хотят её ударить или обокрасть. Она забыла, как отвечать на вопросы, которые не требуют от неё защиты. Она открывает рот, но слова не приходят. Они застревают в горле, как засохшие листья, как камни, которые годами накапливались внутри неё и не находили выхода.

«Да», - отвечает она наконец. Голос её тихий, почти шёпот, как будто она боится, что кто-то услышит её и накажет за то, что она говорит.

«Я Лена, - говорит девочка, и её улыбка становится шире. - А это моя сестра, Мира. Мы близняшки. Мы здесь уже два года».

««Привет»», -говорит Мира. Её голос мягче, спокойнее, чем у сестры, как тёплая вода, как вечерний свет, как шелест листьев под ветром. Она не улыбается так широко, как Лена, но в её глазах - доброта. Настоящая, тёплая, которая проникает прямо в сердце. «Мы тоже были новенькими, когда приехали. Не бойся. Здесь хорошо. Здесь - семья».

Слово «семья» пронзает Лиру, как игла. Она чувствует, как оно входит в неё, острое и холодное, и оставляет после себя странную, пульсирующую боль. Она не знает, что такое семья. Она не помнит, что такое быть частью чего-то, что не причиняет боль. Но она хочет верить. Она хочет верить, что здесь, в этом месте, она сможет узнать, что это такое.

Она смотрит в глаза Миры, и на мгновение ей кажется, что она видит там что-то знакомое. Ту же пустоту, которую она видела в своём отражении, когда смотрела в грязные лужи на улице, когда не узнавала себя. Она видит это в глазах Миры - ту же усталость, то же знание того, что мир может быть жестоким, ту же способность улыбаться, даже когда внутри всё рушится. Лира понимает: эти девочки - такие же, как она. Они тоже потеряли что-то важное. Они тоже носят внутри себя ту самую пустоту, которую она носит в себе. И это понимание - страшное и успокаивающее одновременно - заставляет её сделать шаг вперёд. Она не одна. Она никогда не была одна. Просто она не знала, где искать других таких же, как она. А теперь она знает. Они здесь. Они рядом. Они ждали её.

«Меня зовут Лира», - говорит она. Её голос звучит твёрже, чем она ожидала, и она чувствует, как внутри неё поднимается что-то - не страх, не надежда, а что-то другое. Связь. Та связь, которую она никогда не чувствовала с другими, потому что другие никогда не были такими, как она.

«Красивое имя», - говорит Лена. Её улыбка становится мягче, теплее, как будто она тоже чувствует эту связь. «Пойдём, мы покажем тебе библиотеку. Там есть книги с картинками. Мы любим смотреть на них. Когда нам грустно, мы идём туда и смотрим на картинки, и становится легче».

Она протягивает Лире руку. Ладонь у неё тёплая, мягкая, как у живого человека, как у того, кто знает, что такое прикосновение, которое не причиняет боли. Лира смотрит на эту руку, и чувствует, как её собственная рука поднимается, чтобы коснуться её. Медленно, неуверенно, как будто она боится обжечься. Но когда их пальцы соприкасаются, она не чувствует боли. Она чувствует только тепло. И что-то ещё - что-то, что похоже на обещание. На то, что она не одна. На то, что здесь, в этом белом раю, есть кто-то, кто понимает её.

Лена и Мира ведут её через зал. Они идут между белыми диванами, между смеющимися детьми, между солнечными бликами, которые танцуют на полу, и Лира чувствует, как её ноги ступают по мрамору - легко, почти невесомо. Её новое платье струится вокруг неё, её новые туфли мягко касаются пола, и она чувствует, что она - часть этого. Что она - часть этого света, этой красоты, этой новой жизни, которая только начинается.

Но она останавливается.

Она не знает, почему. Просто что-то привлекает её взгляд, что-то в углу зала, у высокой колонны, где свет падает немного иначе, где тень смешивается с золотом, создавая странный, почти мистический контраст. Она видит мальчика. Он сидит на полу, прямо на мраморных плитах, скрестив ноги, и смотрит вниз, на блокнот, который держит на коленях. Он старше их на пару лет - может быть, девять, может быть, десять. Его волосы тёмные, растрёпанные, падают на глаза, и он не отбрасывает их, не поправляет, просто сидит и смотрит на страницу, которую держит перед собой.

Он не смотрит на них. Он вообще не смотрит ни на кого. Он смотрит только в свой блокнот, и его пальцы - испачканные чернилами - лежат на странице, как мёртвые, как отдыхающие. Но она видит, как он рисует. Быстро, уверенно, как будто его рука знает что-то, чего не знает его голова. Его пальцы покрыты чернилами - синими, чёрными, фиолетовыми, как будто он макал их в разные цвета, как будто он смешивал краски прямо на коже, создавая узоры, которые видны только ему.

«Кто это?» - спрашивает Лира. Её голос звучит тихо, почти шёпотом, как будто она боится, что мальчик услышит её.

«Кай», - говорит Мира, и её голос становится мягче. Она тоже смотрит на мальчика, и в её взгляде - что-то странное. Не жалость, не страх, а что-то другое - уважение, может быть, или понимание. «Он здесь уже три года. Он почти ни с кем не разговаривает. Только рисует».

«Что он рисует?» - спрашивает Лира, не отводя взгляда от мальчика. Она чувствует, как её сердце бьётся быстрее, как её дыхание становится глубже, как будто она подходит к чему-то важному, к чему-то, что может изменить её.

«Не знаем, - говорит Лена, пожимая плечами. - Он никому не показывает. Он просто сидит и рисует. Иногда он останавливается и смотрит на то, что нарисовал, и его лицо становится странным. Как будто он видит что-то, чего никто не видит».

Лира делает шаг вперёд. Она не знает, зачем она это делает. Она просто хочет понять, кто этот мальчик, почему он сидит один в углу, почему он не смеётся, не играет, не разговаривает с другими детьми. Она хочет понять, что он рисует, что он видит, что он прячет внутри себя.

Лира подходит ближе, и её шаги звучат тихо на мраморном полу. В памяти всплывает другая тень - тень мальчика в приюте, который тоже сидел в углу и не разговаривал ни с кем. Его звали Томас. Он был старше её на два года, и он тоже не смотрел ни на кого. Он смотрел только в стену, и его глаза были пустыми, как у куклы. Однажды его забрали. Она помнит, как он встал, когда за ним пришли, как он пошёл к двери, не оборачиваясь, как дверь закрылась за ним, и она больше никогда не видела его. Она помнит, как она сидела в своём углу и думала: «Я следующая. Я буду следующей». Но она не стала следующей. Она сбежала. Она выжила. И теперь она стоит перед этим мальчиком, который похож на Томаса, и чувствует, как внутри неё поднимается что-то - не страх, не жалость, а узнавание. Она знает эту тишину. Она знает это одиночество. Она знает, что значит быть тем, кто не вписывается. Она знает, что значит быть тем, кто прячет внутри себя что-то, чего никто не видит. Она знает, что значит быть тем, кто боится, что если он покажет, кто он на самом деле, его отвергнут. И она хочет сказать ему: «Я знаю. Я тоже такая. Ты не один». Но она не может. Слова застревают в горле. Она просто стоит перед ним и смотрит.

Она чувствует, как свет падает на её плечи, как её тень ложится на пол рядом с мальчиком. Он поднимает глаза, когда слышит её шаги - быстро, резко, как зверёк, который привык защищаться. Его взгляд - острый, настороженный, и в нём нет тепла, нет любопытства, только вопрос: «Кто ты? Что тебе нужно? Почему ты здесь?»

««Привет»», -говорит Лира. Она не знает, что она делает. Она просто хочет сказать что-то, чтобы он знал, что она не враг. Её голос дрожит, но она не позволяет ему сломаться. «Меня зовут Лира. Я новенькая».

Он смотрит на неё секунду, две, три. Его глаза - тёмные, глубокие, как ночное небо, как чёрная вода, как те колодцы, в которые она боялась заглядывать. Он не отвечает. Он просто смотрит на неё, и в его взгляде - что-то, чего она не может прочитать. Не страх, не злость, не удивление. Просто тишина. Та тишина, которую она знает так хорошо.

«Что ты рисуешь?» - спрашивает она, делая ещё один шаг вперёд. Она не хочет пугать его, но она хочет знать. Она хочет понять.

««Ничего»», -говорит он. Его голос хриплый, как будто он давно не говорил, как будто его голосовые связки заржавели от молчания. Он закрывает блокнот, но Лира успевает увидеть краешек рисунка. Цветы. Много цветов. Они похожи на те, что растут в садах Академии, но больше, ярче, неестественно яркие, с лепестками, которые переливаются странным, почти болезненным светом. И статуи. Белые, с закрытыми глазами, с опущенными головами. Они смотрят вниз, на цветы, как будто охраняют их, как будто оплакивают их.

Лира смотрит на рисунок, и её сердце замирает. Эти цветы - она никогда не видела таких раньше. Ни в приюте, где была только серая плесень на стенах и грязь под ногтями. Ни на улице, где цветы, если они и росли, были бледными, чахлыми, припорошёнными пылью. Эти цветы - другие. Они слишком яркие, слишком живые, как будто они светятся изнутри тем же странным светом, что и статуи рядом с ними. Она смотрит на рисунок, и внутри неё шевелится что-то знакомое. Не воспоминание - она точно не видела этих цветов раньше. А чувство. То самое чувство, которое она испытывала, когда касалась книги в классе, и страница становилась холодной под её пальцами. То самое чувство, которое она чувствовала, когда смотрела на камень на своей шее, и он пульсировал в такт её сердцу. Она не знает, что это. Она не знает, почему этот мальчик рисует такие странные вещи. Но она знает, что это не случайность. Она знает, что он видит то, чего не видят другие. Она знает, что он - такой же, как она. Такой же, кто носит внутри себя что-то, чего никто не понимает. Такой же, кто чувствует мир по-другому. Такой же, кто боится показать, кто он на самом деле. И это знание - оно не пугает её. Оно успокаивает. Потому что теперь она знает: она не одна. Есть кто-то ещё, кто чувствует то же, что и она.

«Извини, - говорит она. - Я не хотела тебя беспокоить».

Он не отвечает. Он опускает глаза и снова открывает блокнот, берёт карандаш, и его рука начинает двигаться по бумаге - быстро, уверенно, как будто она не может остановиться.

Лира отходит. Она чувствует, как её сердце бьётся быстрее, как её дыхание становится глубже, как будто она только что сделала что-то важное. Она не знает, что это было. Она не знает, что она чувствует. Но она знает, что этот мальчик - такой же, как она. Что он тоже один. Что он тоже прячет внутри себя что-то, чего никто не видит.

Лира садится на белый диван рядом с Леной и Мирой. Они смотрят на неё, и в их глазах - вопрос. Они хотят спросить, что произошло, почему она подошла к Каю, почему она так долго стояла там, глядя на его закрытый блокнот. Но они не спрашивают. Они просто сидят рядом с ней, и их тепло передаётся ей через прикосновение плеч, через общее дыхание, через то, что она не одна.

Она смотрит на детей, которые играют, смеются, разговаривают. Она смотрит, как они двигаются по этому белоснежному залу, как они светятся в солнечных лучах, как они кажутся такими счастливыми. Она смотрит на Лену и Миру, которые держатся за руки, как будто боятся потерять друг друга. Она смотрит на Кая, который сидит в углу и рисует свои цветы и статуи. Она чувствует, что здесь все такие же, как она. Потерянные. Сироты. Дети, у которых отняли детство. Дети, которые носят внутри себя ту самую пустоту. И это понимание - оно не делает её счастливой. Но оно делает её менее одинокой. Потому что теперь она знает: она не одна. Здесь есть другие, кто понимает, что значит терять. Здесь есть другие, кто знает, что значит бояться. Здесь есть другие, кто тоже ищет свой путь. И она не знает, найдёт ли она свой путь. Она не знает, сможет ли она стать счастливой. Но она знает, что она не одна. И это - уже много. Это - уже надежда.

Лира сжимает камень на шее. Он тёплый, пульсирующий, как живое сердце, как второй пульс, который бьётся в такт её собственному. Он единственное, что у неё осталось от прошлого. Единственное, что связывает её с той девочкой, которая дрожала в подвале и смотрела, как умирает её мать. Он её талисман, её память, её обещание.

«Мы все здесь, чтобы исцелиться, - думает она. - Здесь, в этом раю, мы сможем забыть о боли. Мы сможем стать счастливыми. Мы сможем стать семьёй. Настоящей семьёй, которую мы потеряли. Мы сможем любить друг друга и быть любимыми».

Она смотрит на свои руки, на белое платье, на свет, который окутывает её со всех сторон, и позволяет себе верить. Верить, что рай существует. Верить, что она заслуживает счастья. Верить, что боль закончилась. Верить, что у неё есть семья.

Она закрывает глаза и улыбается.

ГЛАВА 3: Ритуал

Утро приходит с запахом соли и цветов. Лира просыпается от тишины - не той, что пугает, а той, что обнимает. Она лежит в своей белой комнате, и солнечный свет уже просачивается сквозь тонкие занавески, оставляя на полу золотистые полосы, в которых танцуют пылинки, как маленькие живые существа, как духи света, как частички чего-то невидимого и прекрасного. Море за окном дышит - медленно, ритмично, мерно, - и его дыхание слышно даже сквозь закрытое стекло: мягкий, убаюкивающий шум волн, которые набегают на скалы внизу и отступают, оставляя после себя белую, шипящую пену, похожую на кружево, на паутину, на следы чьих-то невидимых шагов.