Битва умов. Философ и Учёный

Он переключил тумблер, подавая напряжение на первые секции дрейфовых трубок. Гудение усилилось, переходя в низкий, давящий на барабанные перепонки тон. Частицы набирали скорость.

Если мир детерминирован, то любовь — это просто сложный танец гормонов. Искусство — удачная конфигурация синапсов, закрепленная эволюцией для лучшей социализации стаи приматов. Муки совести Дмитрия после спора с Алексеем — это биохимический шторм, вызванный когнитивным диссонансом, избытком кортизола и падением уровня серотонина. Вся человеческая культура со всеми ее Достоевскими, Шекспирами и Гагариными — это просто очень красивый, причудливый способ рассеивания тепла во Вселенной согласно второму закону термодинамики. Тепловая смерть наступит, и последним звуком остывающей Вселенной будет эхо финального аккорда Девятой симфонии Бетховена, сыгранного ради соблюдения баланса энергии.

Эта картина должна была пугать, но Дмитрию она приносила странное, мазохистское успокоение. Если ты шестеренка, то тебе не нужно принимать решений. Шестеренка не ошибается. Она либо крутится, либо ломается. Ответственность исчезает вместе со свободой.

— Дима, сектор четыре-Б дает флуктуацию поля, — голос Сергея вырвал его из размышлений. — Отклонение ноль-ноль-три Гаусс. В пределах допуска, но…

— Выведи на мой экран тепловую карту магнита, — приказал Дмитрий.

Мигнули графики. Четвертый сектор выделялся едва заметным теплым пятном. Нагрев в доли градуса. Для классического инженера — статистический шум. Для физика высоких энергий — потенциальная точка декаплинга. Место, где пучок может выйти из-под контроля магнитного поля и ударить в стенку криостата, испарив несколько миллионов долларов оборудования за микросекунду.

Дмитрий нахмурился. Его пальцы забегали по клавиатуре, запуская алгоритм коррекции. Система автоматического регулирования начала плавно увеличивать ток в соседних катушках, чтобы компенсировать просадку. «Вот оно, — подумал он с внезапным холодком. — Я меняю траекторию миллиардов частиц одним нажатием клавиши. Мой разум анализирует хаос и навязывает ему порядок. Где тут место детерминизму?»

Телефон снова завибрировал. «Туман сгущается, Митя. Ты пытаешься править миром уравнений силой мысли. Каково быть богом в механической вселенной?» — писал Алексей.

Дмитрий со злостью швырнул телефон на стопку распечатанных лог-файлов. Аппарат скользнул по пластику и упал на резиновый коврик. Алексей бил в самое больное. В гордыню исследователя. Каждый ученый втайне считает себя демиургом. Они берут мертвый камень, колдуют над ним в лабораториях, и камень начинает петь, лечить или убивать. Разве это не свобода воли? Способность изменять ход вещей вопреки изначальному сценарию природы?

Нет, ответил сам себе Дмитрий. Это тоже сценарий. Моя потребность нажимать кнопки, мое любопытство, моя злость на тебя прямо сейчас — все это звенья одной цепи, уходящей в первичный бульон. Мое желание исправить четвертый сектор продиктовано страхом провала, карьерными амбициями и инстинктом сохранения вида, требующим успешного эксперимента. Я не выбираю хотеть успеха. Я просто хочу его. Химия.

— Вводим коррекцию по оси Y, — сказал он вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к Сергею. — Плюс пять миллирадиан. Компенсируем тепловой дрейф четвертого сектора.

Пучок частиц в виртуальной модели на экране послушно сместился, огибая опасную зону. Красная линия траектории стала изумрудно-зеленой — идеальной. Машина подчинялась. Вселенная подчинялась математике.

И вдруг Дмитрия пронзила ледяная игла ужаса. А что, если нет? Что, если квантовая неопределенность — это не просто предел нашего измерения, как считал Эйнштейн? Старый Альберт всю жизнь пытался пробить дыру в квантовой механике фразой «Бог не играет в кости». Он искал скрытые переменные. Те самые недостающие данные о скорости и положении шара, которые вернули бы миру его бильярдную предсказуемость.

Но эксперименты Аспекта, Белла и последующих поколений закрыли эту лазейку. Скрытых переменных нет. Природа действительно случайна в своей основе. Когда радиоактивный атом распадается, ничто во Вселенной не знает точного мгновения этого события. Оно происходит просто так. Без причины.

Свобода воли фундаментальна? — спросил внутренний голос, подозрительно похожий на интонации Алексея. — Что, если твоя душа — это просто макроскопическое проявление квантового шума в микротрубочках нейронов? Пенроуз верит в это. Оркестрованная объективная редукция. Квантовая спутанность в мозге создает окно, сквозь которое проникает нематериальное решение. Выбор, не обусловленный прошлым.

Дмитрий потер воспаленные глаза. От недосыпа и напряжения перед глазами поплыли цветные пятна. Если это правда, то вся наука рассыпается. Физика построена на воспроизводимости. Эксперимент должен давать один и тот же результат при одинаковых условиях. Но если в основании процесса лежит истинная, нефальсифицируемая случайность… значит, нажимая одну и ту же кнопку дважды, я могу получить разные вселенные. Значит, реальность ветвится каждое мгновение. Копенгагенская интерпретация превращается в многомировую интерпретацию Эверетта.

Где-то в параллельной ветви миров инженер Сергей забыл проверить давление, пучок взорвал туннель, и эксперимент стоимостью в годовой бюджет страны пошел прахом. А где-то в другой ветви Дмитрий вообще не стал ученым. Он послушал отца и пошел управлять мебельной фабрикой в Рязани. Там он счастлив. Там нет экзистенциальной тошноты от понимания собственной иллюзорности. Там он просто строгает доски.

— Дима, у нас проблема серьезнее, — голос Сергея прозвучал неожиданно высоко, почти панически. — Сектор семь-Д. Резкий скачок сопротивления. Криогеника падает!

Дмитрий вскинул голову. Сонливость и философские метания вымело из головы адреналиновым ударом. На главном мониторе мигал багровый алерт. Давление в секторе семь-Д поползло вверх. Вакуум нарушался. Где-то лопнул стык трубы жидкого гелия.

— Стоп-машина! — рявкнул Дмитрий, вбивая комбинацию экстренного сброса. — Магнитный сброс пучка! Дуговые ловушки в готовность!

Палец вдавил большую красную кнопку на панели. Процесс, занимавший месяцы подготовки, оборвался за долю секунды. Мощные магниты синхронно изменили полярность, создавая силовое поле, перпендикулярное движению частиц. Сгусток тяжелых ионов, несущий энергию небольшого артиллерийского снаряда, вместо того чтобы врезаться в мишень, вылетел в специальную поглощающую плиту — массивный блок карбида вольфрама в конце туннеля. По корпусу станции прошла тяжелая вибрация, звук удара напоминал выстрел корабельного орудия. Свет на секунду моргнул.

Наступила звенящая тишина, прерываемая только воем аварийной вентиляции, откачивающей испаряющийся гелий.

Сергей сидел белый как мел, вцепившись в подлокотники кресла. — Что это было? — прошептал он.

Дмитрий уже бежал к терминалу диагностики. Его движения были резкими, точными. Никакой медлительности. — Пробой изолятора, — бросил он, считывая коды ошибок. — Семь-Дэ-восемнадцать. Старье. Я говорил Степанову весной менять весь узел. Он сэкономил.

Он схватил трубку внутренней связи. — Бригада ремонтников в седьмой сектор. Живо. Костюмы высшей защиты. У нас утечка около сорока литров эквивалента. Эвакуируйте нижний ярус западного крыла.

Закончив отдавать приказы, Дмитрий тяжело оперся руками о холодный металл терминала и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Только что они были на волосок от катастрофы. Огромная, сложнейшая система чуть не уничтожила сама себя из-за крошечного дефектного уплотнителя ценой в сто рублей. Из-за коррозии металла, которой подверглась прокладка под воздействием естественной влажности почвы.

Естественной влажности. Которая возникла из-за дождей этой осенью. Которые шли потому, что циклоны столкнулись над Атлантикой определенным образом. Потому что температура мирового океана поднялась на полградуса из-за выбросов заводов. Заводы построили люди, руководствуясь экономической выгодой, которая диктовалась политическими решениями, принятыми под влиянием войн, порожденных борьбой за ресурсы, возникшую из-за распределения материи после Большого взрыва…

Цепочка замкнулась. Даже этот аварийный останов был предопределен. Тот самый изолятор должен был лопнуть именно сегодня, в восемь четырнадцать утра, потому что молекулы меди и резины в нем двигались именно так последние десять лет.

Дмитрий почувствовал приступ головокружения. Он выпрямился и посмотрел на свое отражение в черном глянце выключенного экрана. Осунувшееся лицо, щетина, красные глаза. Взгляд сумасшедшего.

— Я схожу с ума, — тихо сказал он отражению.

Телефон на стопке бумаг зажужжал снова. На этот раз пришло уведомление от внешнего датчика, подключенного к лабораторному серверу: «Статус узла 7-Д: критический отказ. Причина: статистическая усталость материала».

Статистическая усталость. Вероятность отказа росла экспоненциально каждый день эксплуатации. Математика смерти. Дмитрий медленно достал собственный разбитый аппарат. Руки дрожали. Он разблокировал экран. Последнее сообщение Алексея висело открытым. «Каково быть богом в механической вселенной?»

Раньше он бы написал что-то язвительное. Сейчас пальцы сами набрали ответ: «Она перестала быть механической, Леша. Механизмы протекают. Случайность течет сквозь трещины».

Он отправил сообщение и сунул телефон обратно в карман. Подошел к панорамному окну операторской, выходящему в тоннель. Массивные двери шлюза были закрыты, но сквозь толстое бронестекло виднелись контуры огромных синих катушек. Они больше не сияли мертвенным светом сверхпроводимости — теперь это были просто куски тяжелого, холодного металла.

Мир перестал быть часами. Часы можно разобрать, смазать и собрать заново. Мир оказался заросшим болотом. Вы можете проложить по нему гать из формул и теорий Стандартной модели, но под вашими ногами все равно будет хлюпать непредсказуемая, живая грязь квантового вакуума.

Свобода воли как ошибка мозга? Возможно. Дмитрий вспомнил лекции по нейрофизиологии. Либетовский потенциал готовности. Решение созревает в подсознании. Но квантовая механика подбрасывает другую идею. А что, если свобода воли — это не ошибка, а шум? Необходимый генератор белого шума, встроенный в систему, чтобы избежать зацикливания?

Эволюция могла пойти по пути жестких алгоритмов. Жук всегда ползет на свет. Бактерия всегда делится при достижении массы. Но человек столкнулся с задачами, где жесткие алгоритмы ведут в тупик. Чтобы выжить, иногда нужно поступить нелогично. Броситься спасать чужого ребенка. Написать картину, которая никогда не будет продана. Поверить в бога, которого нельзя взвесить на весах.

Возможно, наша иллюзия выбора — это защитная оболочка для фундаментального квантового генератора случайных чисел, сидящего в ядре нашей личности. Мы думаем, что решаем. На самом деле мы просто позволяем Вселенной бросить кости нашими руками. Но разве бросок костей — это не единственный доступный нам акт свободы в мире причинности? Мы не контролируем выпавшее число, но мы инициировали падение.

— Дмитрий Андреевич, — осторожно позвал Сергей. — Ремонтная группа на месте. Просят разрешения начать резку блока.

Дмитрий повернулся. Лицо инженера выражало смесь страха и безграничного доверия. Сергей смотрел на него как на капитана корабля. Он не видел ни сомнений, ни философии. Он видел человека, который знает, что делать.

И в этот момент Дмитрий принял решение. Настоящее, волевое решение, которое не имело никакого отношения к температуре окружающей среды или уровню сахара в его крови.

— Нет, — твердо сказал он.

Сергей замер с занесенной над клавиатурой рукой. — Что? Но протокол требует немедленного устранения утечки. Каждая минута простоя стоит… — Мы не будем варить его здесь, — перебил Дмитрий. Голос его звучал непривычно спокойно, отрезвляюще. — Если мы начнем аргоновую сварку рядом с остаточным давлением гелия, любая искра превратит сектор в объемный взрыватель. Мы заварим людей внутри.

Он обошел пульт и встал рядом с Сергеем. — Вызывай монтажный кран. Мы вытащим весь модуль 7-Д целиком. Разгерметизируем крыло полностью, выровняем давление и вытянем его в сервисный шлюз. Это займет двенадцать часов вместо двух. Степанов будет в ярости, проект сдвинется на сутки. Мне плевать. Делаем так.

Сергей несколько секунд молчал, переводя взгляд с лица начальника на схему узла. Затем понимание отразилось в его глазах. Он медленно выдохнул, снимая внутреннее напряжение. — Понял, — кивнул он. — Вызываю кран. Хорошее решение, Дима. Безопасное.

Дмитрий ничего не ответил. Он смотрел на свои руки. Обычные человеческие руки с коротко стриженными ногтями и въевшейся металлической пылью. Решение было безопасным. Логичным. Оптимальным с точки зрения выживания персонала. Любой учебник по технике безопасности подтвердил бы его правоту.

Но почему он выбрал его? Почему в тысячный раз за свою карьеру он выбрал более длинный, дорогой и трудный путь безопасности, хотя карьера требовала скорости? Экономические стимулы говорили об обратном. Административное давление говорило об обратном. Весь детерминированный мир толкал его нажать кнопку быстрого ремонта.

Но какая-то часть его — та самая, что вела споры с Алексеем до рассвета, та, что боялась стать просто программой, — сделала выбор. Был ли этот выбор результатом сложной игры нейромедиаторов? Безусловно. Его префронтальная кора оценила риски, миндалина заблокировала страх перед гневом начальства, гиппокамп подтянул воспоминания о прошлых авариях. Биохимия сошлась в нужной точке.

Но разве химия перестает быть волей только потому, что ее можно описать формулой? Если музыка Баха — это просто колебания воздуха, становится ли она от этого менее божественной?

Дмитрий взял со стола распечатанную схему ускорителя. Он развернул огромный лист ватмана на пустом столе оператора. Бумага пахла горячим принтером. — Дай мне красный маркер, — попросил он Сергея.

Инженер подал маркер. Дмитрий начал рисовать. Он не исправлял ошибку. Он чертил новую архитектуру кольца. Обходной путь. Дополнительный шунт, который позволит отключать любой сектор автономно, не рискуя всей машиной. Идея пришла внезапно, вспышкой, кристаллизовавшись из утреннего хаоса мыслей.

Это не было прописано в бюджете. Этого не было в планах института на ближайшие пять лет. Это рождалось прямо сейчас, из столкновения идеалистической философии друга и грязной физической реальности рвущегося металла.

— Позвони в конструкторский отдел, — не поднимая головы от чертежа, сказал Дмитрий. — Скажи, пусть поднимаются ко мне. У них есть двадцать минут, прежде чем я пойду пить кофе. И захватите свежий кофе сюда. Латте. Две ложки сахара.

Он впервые за утро искренне улыбнулся.

Алексей открыл дверь своей квартиры в старом кирпичном доме на Ленинском проспекте ровно в тот момент, когда городской полдень разрезал небо надвое — половина осталась пасмурной, а вторую залило неожиданное, резкое октябрьское солнце.

Квартира встретила его запахом старых книг, пыльцы засохших пиастров в вазе и одиночества. Философ прошел на кухню, поставил чайник и прислонился лбом к холодному кафелю стены. Спор с Дмитрием не отпускал его. Более того, он приобрел новое, тревожное измерение.

Обычно физик служил для Алексея удобным антагонистом — воплощением слепой веры в материальность. Но вчерашний звонок и сегодняшние сообщения показали трещину. Дмитрий испугался. Не аварии на ускорителе — их у него были десятки. Он испугался собственного бессилия перед лицом статистики.

Философия легко рассуждает о свободе воли, сидя в кресле. Но когда многотонная махина науки оказывается на грани разрушения из-за копеечной детали, возникает соблазн поверить в рок. Фатум. Предопределение.

Зазвонил городской телефон. Редкий, почти забытый звук в эпоху мессенджеров. Алексей вздрогнул. — Да, слушаю. — Он вытащил модуль, — раздался в трубке голос Дмитрия. В нем не было привычного металла. Скорее, слышалась глубокая, глухая усталость. — Никого не пришибли краном. Вакуум держат. — Я рад, — осторожно сказал Алексей. — Ты поэтому звонишь? Хочешь, чтобы я похвалил твои технические навыки? — Я звоню, потому что я отменил график на завтра, — сказал Дмитрий. — Степанов рвал и метал, обещал уволить. Я послал его. Сказал, что пока мы не пересчитаем всю систему пассивной безопасности, я к пушкам не подойду. Знаешь, сколько это стоит? Каждый час простоя этой адской машины? — Несколько миллионов, — машинально ответил Алексей. — Именно. Я спустил эти деньги в унитаз своим решением. Добровольно. Меня никто не заставлял. Моя зарплата не вырастет от лишнего дня безопасности. Мой индекс цитирования упадет, потому что публикация результатов задержится. Все мои рациональные мотивы… исчезли.

Дмитрий сделал паузу, видимо, прихлебывая воду. — И вот я сижу в кабинете, смотрю на чертеж новой схемы охлаждения, которую нарисовал полчаса назад, и понимаю одну вещь. Если бы я был чистым компьютером, я бы выбрал быстрый ремонт. Алгоритм минимизации потерь подсказал бы именно его. Но я выбрал долгий. Я внес иррациональность в математическую модель. Я создал проблему на пустом месте.

Алексей молчал, сжимая теплую трубку. Чайник на кухне щелкнул, отключаясь. Пар заполнил помещение. — Это называется ответственностью, Митя, — наконец произнес он. — Или эмпатией. Страх убить рабочих перевесил страх перед выговором. Это сложная биология, но вполне детерминированная. — Перестань, — устало перебил Дмитрий. — Не прячься за биологией хоть сейчас. Ты хотел знать, есть ли свобода воли? Я не знаю. Но я знаю, что такое творческий акт. То, что я нарисовал на схеме — этого не было в пространстве возможных вариантов час назад. Это родилось из ничего. Из противоречия между твоими словами о пещере и моим желанием видеть реальные частицы. Это синтез. Чудо соединения несоединимого.

— Творчество — это рекурсия, — возразил Алексей, доставая из шкафчика чашку. — Мозг способен смотреть на собственные процессы мышления. Змея кусает себя за хвост. Тебе кажется, что ты создаешь новое, но на самом деле твоя нервная система просто обрабатывает входящие данные уникальным, ранее не задействованным способом. Уникальность не равна свободе.

— К черту уникальность, — голос Дмитрия стал жестче. — Речь о субъекте. О том, кто испытывает угрызения совести. Совесть — это полезный социальный механизм, скажешь ты. Ладно. Но почему тогда мне физически больно думать о том, что я мог ошибиться? Боль от ошибки в прошлом, которой уже не изменить. Какой в этом эволюционный смысл? Зачем эволюции тратить энергию на поддержание программы самоедства, если проще создать робота, который просто делает выводы из логов?

Алексей налил кипяток в заварочный чайник. Запах бергамота поплыл по кухне. — Боль — это учитель, Митя. Очень дорогой учитель. Твоя боль сегодня гарантирует, что завтра ты трижды проверишь изоляторы. Программа самосохранения использует время как переменную. Она наказывает тебя в настоящем за возможные угрозы в будущем.

— Тогда почему я чувствую вину перед куском железа? — спросил Дмитрий. — Этот ускоритель пытается меня убить своей поломкой, а я злюсь на Степанова за жадность и переживаю за судьбу самого кольца, которое пострадало от старости. Железо не чувствует боли. У него нет будущего. Моему детерминированному мозгу должно быть наплевать на железяку. Но мне не наплевать.

Повисла пауза. Алексей слышал в трубке дыхание физика и далекий гул моторов базы. — Это антропоморфизм, — сказал философ тише. — Проекция. Ты наделяешь машину свойствами живого, потому что строил ее годами. Она — продолжение твоего тела. Потеря ускорителя для тебя равносильна потере пальца. Опять-таки, чистая биология привязанности.

— А любовь? — внезапно спросил Дмитрий. Вопрос повис в воздухе кухни Алексея тяжелым, плотным предметом. — Моя жена. Моя дочь. Если я люблю их только потому, что их гены идеально подходят для продолжения моего рода, а гормоны заставляют меня вырабатывать окситоцин в их присутствии… то почему, когда я смотрю на спящую дочь, мне хочется плакать? Окситоцин не объясняет слез. Слезы — это избыточность. Система перегружена красотой. Где в твоей детерминированной вселенной место для красоты, Леша? Для эстетического переживания, которое никак не помогает мне выживать? Сидя в той операторской, глядя на застывший пучок, я испытал нечто вроде благоговения. Перед мощью. Перед равнодушием материи. Эстетика страха. Какая ей цена в джоулях?

Алексей сел за стол, прижимая плечом телефон к уху. Солнце окончательно победило облака, и яркий квадрат света лег на деревянный пол его кухни, осветив пылинки, танцующие в луче.

Красота. Вечный камень преткновения материалистов. Физики умеют описывать спектр излучения звезды, но формула спектра никогда не даст ощущения восторга от созерцания Млечного Пути летней ночью над Байкалом.

— Это побочный продукт распознавания образов, — сказал Алексей, но слова прозвучали жалко даже для него самого. — Наш мозг эволюционировал, чтобы находить закономерности. Лицо в облаках, леопарда в траве. Те особи, чей мозг умел поражаться сложности узора на крыльях бабочки или переливам воды, лучше замечали и реальную опасность. Восторг от сложности — это ложная тревога системы безопасности.

— Как удобно всё объяснять, — горько усмехнулся Дмитрий. — Ты превращаешь чудо в глюк антивируса. Послушай себя, Леша. Ты защищаешь механистичность мира с таким жаром, будто от этого зависит твоя жизнь. Почему тебе так страшно допустить, что хотя бы капля происходящего — это чистый произвол? Что Дмитрий Назаров сегодня утром просто взял и поступил хорошо, потому что так захотел? Без выгоды. Без гормонального фона. Просто потому, что вектор его воли указал в эту сторону.

— Потому что произвол убивает знание! — не выдержал Алексей, повышая голос. — Если причина может отсутствовать, если событие может произойти беспричинно, то наука невозможна! Ваш хваленый метод строится на повторяемости. Если электрон решит полететь вправо просто потому, что у него хорошее настроение, ваша физика заканчивается. Наступает магия. Хаос. Безумие. Я ненавижу детерминизм не меньше твоего, Митя. Мысль о том, что каждое мое слово, каждая моя мысль записаны в исходном коде Вселенной, вызывает у меня тошноту. Но альтернатива страшнее. Альтернатива — это распад. Если воли свободны и ничем не ограничены, то мир — это драка богов в тесной комнате. Порядок держится только на цепях необходимости.

Они оба замолчали, тяжело дыша в микрофоны. Два старых гладиатора, уставших наносить удары. Луч солнца дополз до края стола Алексея. Стало темно.

— Цепи… — повторил Дмитрий задумчиво. — Интересный образ. Знаешь, что самое забавное в квантовой запутанности? Две частицы могут находиться на разных концах галактики. Изменишь спин одной — вторая изменится мгновенно. Ньютону это казалось мистикой, действием на расстоянии. Эйнштейну — ужасом. «Жуткое дальнодействие». Информация не может двигаться быстрее света. Но она движется. Связь сохраняется вне времени и пространства.

— К чему ты это? — устало спросил Алексей. — К тому, что твои цепи, возможно, натянуты совсем не там, где ты их видишь, — ответил Дмитрий. — Мы ищем свободу воли внутри черепной коробки. А что, если субъект — это не мозг? Что, если мозг — это просто антенна? Модем? Квантовая природа сознания может означать, что наше «Я» распределено. Оно связано с чем-то большим. И наша свобода — это степень натяжения этой связи.

Алексей закрыл глаза. Идея была безумной. Очередной попыткой затянуть старую удавку религии новыми терминами из журнала Nature. Но сопротивляться ей становилось всё труднее. Особенно здесь, в тихой квартире, пропитанной запахом чая и пыли, в то время как глубоко под землей его друг сражался с бездной, пытаясь найти в ней смысл.

— Это красивая сказка, Митя, — сказал Алексей. — Панпсихизм. Удобная метафора. Но антенне нужен сигнал. Кто вещает? — Никто, — быстро ответил Дмитрий. — Сигнал и есть антенна. Субъект и объект — одна система. Вот почему ваши философские ножницы режут по живому. Нельзя вынуть наблюдателя из формулы и ждать, что формула останется прежней.

— И поэтому ты рисуешь новые схемы безопасности? — тихо спросил Алексей. — Чтобы доказать, что ты — плохой приемник, но хороший редактор сигнала? — Я рисую их, потому что могу, — сказал Дмитрий. — В этом единственная свобода, в которой я уверен. В способности сказать «нет» очевидному ходу событий. Степанов ждет покорности. Машины ждут включения. История моей лаборатории ждет завтрашнего пуска. А я говорю «нет». Я вставляю палку в колесо детерминизма. Пусть это палка бюрократии и трусости, но она меняет траекторию.