Квант 1.0

Сапсанов посмотрел.

— Это входит в инструкцию?

— Теперь да.

— Нет.

— Работает же.

— Это не метод ремонта.

Кирпич, пришедший посмотреть, сказал:

— Иногда метод.

Сапсанов повернулся.

— Пожалуйста, не объединяйтесь.

Ченцов проверил контакты. Причиной оказался слабый разъём питания.

Зелень спросил:

— А если в поле зависнет?

— Перезагрузка.

— Сколько?

— Двадцать секунд.

— Долго.

— Терпи.

— А можно две системы?

Ченцов задумался.

— Резервный регистратор?

— Ну.

Сапсанов кивнул.

— Во второй версии.

— Почему не сейчас?

— Потому что каждая новая функция добавляет новые способы сломаться.

Зелень посмотрел на пулемёт.

— У меня проще.

— У тебя тоже бывает осечка.

— Тогда передёрнул.

Ченцов улыбнулся.

— Вот. Пользователь хочет аппаратный reset.

Сапсанов помолчал.

В итоге на корпусе появилась отдельная механическая кнопка перезапуска под крышкой, чтобы Зелень не нажал случайно.

Он обиделся.

— Я аккуратный.

— Именно поэтому крышка прозрачная. Будешь видеть.

Перед первым настоящим полевым тестом Сапсанов устроил репетицию во дворе. Один человек несёт прибор. Второй фиксирует координаты. Третий ведёт бумажный журнал. Четвёртый снимает видео.

Во дворе это выглядело смешно.

Четверо взрослых людей медленно шли между сараем и старой яблоней так, будто отрабатывали выход в открытый космос.

Сил остановился посмотреть.

Потом пришёл Зелень.

Потом Кирпич.

Через пять минут у репетиции появилась аудитория.

Сапсанов терпел.

Он специально выбрал двор.

Если процедура разваливается из-за шуток трёх местных жителей, в поле она развалится от первого испуга.

Оператор должен был сообщать только номер события.

Не интерпретацию.

Не «аномалия».

Не «что-то растёт».

Просто:

— Маркер один.

Второй человек записывает координаты.

Третий время.

Четвёртый снимает.

— А почему не говорить, что именно? — спросил Сил.

— Чтобы остальные не начали искать подтверждение.

— То есть если он скажет «магнитное поле», все внезапно вспомнят, что у них компас дёрнулся?

— Примерно.

Сил кивнул.

— Люди долбоёбы.

— Научный термин немного другой.

— Смысл тот же.

Зелень смотрел на прибор.

— А если он орёт «очень плохо», куда идти?

— Назад по своему следу.

— А если сзади уже плохо?

Сапсанов остановился.

Такого в инструкции не было.

Ченцов посмотрел на него.

Лера перестала улыбаться.

Зелень пожал плечами.

— Ну бывает.

Сапсанов взял журнал.

Добавил:

«При потере безопасного обратного маршрута — остановиться. Не выбирать новое направление только по показаниям прибора. Оценка группой».

— Почему остановиться? — спросил Зелень.

— Потому что панический выбор неизвестного направления хуже контролируемой остановки.

Зелень подумал.

— Логично.

Сил усмехнулся.

— Поздравляю. Он опять улучшил вашу науку.

Сапсанов ничего не ответил.

К сожалению, Сил был прав.

Зелень наблюдал.

— Много людей для одной коробки.

— Именно потому, что одна коробка может ошибаться, — сказал Сапсанов.

— А четыре человека?

— Тоже могут.

— Тогда зачем?

Ченцов ответил:

— Чтобы ошибались по-разному.

Зелень задумался.

— Умно.

Сапсанов посмотрел на Ченцова.

— Запиши. Он понял лучше некоторых рецензентов.

На тренировке выяснилось, что оператор прибора не может одновременно смотреть на экран и под ноги. Лера чуть не упала в яму.

— Вот зачем второй человек, — сказала она.

Ченцов добавил на ремень звуковую сигнализацию.

— Теперь пищит громче.

Зелень одобрил.

— Можно ещё вибрацию.

— Зачем?

— Если стрельба, не услышишь.

Все замолчали.

Ченцов записал.

— Это тоже полезно.

Сапсанов потёр переносицу.

— Мы официально привлекли Зелень к разработке.

— Поздравляю, — сказала Лера.

— Я требую процент, — сказал Зелень.

Издалека Сил крикнул:

— Ничего ему не давайте!

Версия 0.1.

Вечером Ченцов остался один с прототипом.

Лаборатория после людей казалась больше.

На столе лежал открытый корпус, рядом отвёртки, мультиметр, несколько кабелей и лист со списком замечаний. За окном дождь наконец прекратился.

Он включил прибор.

Экран ожил.

Пять каналов.

Цифры.

Никакой магии.

Ченцов любил именно это.

Сложная вещь становится терпимой, когда её можно разложить на блоки.

Питание.

Датчик.

Контроллер.

Логирование.

Корпус.

Ошибка всегда где-то конкретно.

Даже если пока не знаешь где.

Квант раздражал его тем, что не уважал эту привычку.

Люди рассказывали про места, которых не было на карте, про странные ощущения, про объекты, меняющие свойства.

Что ремонтировать в такой системе?

Как найти плохой контакт у реальности?

Он усмехнулся собственной мысли.

Сапсанов бы запретил формулировку.

Ченцов открыл журнал и вместо неё написал:

«Требуется проверить устойчивость показаний при повторном проходе другим составом группы».

Конкретно.

Проверяемо.

Уже лучше.

Он выключил прототип и провёл ладонью по алюминиевому корпусу.

Устройство было уродливым.

Но честным.

Оно не обещало понять Квант.

Только записать то, что сможет измерить.

На этом этапе Ченцову этого хватало.

Шестнадцать

Коноваленко ненавидела, когда взрослые мужчины начинали говорить с ней медленнее.

В шестнадцать лет особенно хорошо замечаешь момент, когда человек меняет к тебе отношение.

До цифры он спорит.

После цифры начинает объяснять.

Теми же словами, только медленнее, будто возраст уменьшил не прожитые годы, а скорость мышления.

Коноваленко научилась ловить этот перелом почти сразу.

Чуть мягче голос.

Чуть больше улыбки.

Фраза «ты же понимаешь».

Иногда попытка похлопать по плечу.

Последнее она ненавидела особенно.

Её бесило не то, что люди считали её молодой.

Она и была молодой.

Бесило другое: вчерашнее решение не становилось хуже после того, как собеседник узнавал дату рождения. Насос не переставал работать. График дежурств не разваливался. Вода не текла в другую сторону.

Менялся только человек напротив.

Поэтому возраст Коноваленко почти никогда не называла первой.

Не прятала.

Просто не считала относящимся к делу.

Если кто-то хотел понять, умеет ли она организовать разгрузку, надо смотреть на разгрузку.

А не на паспорт.

Обычно это происходило после того, как они узнавали возраст.

Она жила не в деревне новичков Сила, а в небольшом поселении ближе к Хатуни, выросшем вокруг нескольких уцелевших домов, мастерской и склада. Формальной администрации там не существовало. Поэтому почти все вопросы почему-то постепенно стали приносить ей.

Поселение держалось на старой улице, которая спускалась к Лопасне.

Дома стояли далеко друг от друга. Где-то ещё сохранялись аккуратные участки, где-то заборы упали и трава уже забрала огороды обратно. В одном дворе ржавел детский турник. В другом под навесом хранили канистры и запасные колёса.

До Хатуни отсюда было достаточно близко, чтобы ездить за частью продуктов, но достаточно далеко, чтобы любой сломанный транспорт превращался в проблему.

Коноваленко знала почти каждый дом.

У кого маленький ребёнок.

У кого инсулин.

У кого печь дымит.

Кто способен ночью выйти на дежурство.

Кто согласится, но потом обязательно уснёт.

Кто врёт о запасах бензина.

Управление поселением не было должностью.

Это была память о мелочах.

Если распределяешь воду, нельзя помнить только количество канистр. Надо знать, кому далеко нести.

Если ставишь людей в ночное дежурство, важно не только число взрослых мужчин. Один после травмы плохо слышит. Второй боится темноты, но никому не признается. Третий отличный стрелок и отвратительно соблюдает инструкции.

Она собирала эти знания месяцами.

Поэтому, когда кто-то спрашивал, почему все её слушают, ответ «потому что я командую» был неправильным.

Люди слушали, потому что чаще всего после её решения становилось чуть меньше проблем.

В Кванте этого хватало для легитимности.

Коноваленко сначала спорила. Потом составила список дежурств. Через месяц уже никто не спрашивал, кто её назначил.

До этого всё было нормально.

Они спорили.

Матерились.

Иногда угрожали.

Иногда пытались хитрить.

А потом кто-нибудь случайно выяснял, сколько ей лет, и лицо у человека менялось.

Появлялась та самая интонация:

«Девочка, давай позовём взрослых».

После неё Коноваленко особенно хотелось взять что-нибудь тяжёлое.

Сегодня тяжёлым был только планшет.

После разговора о насосе Коноваленко догнал мужчина лет сорока пяти.

— Девушка.

Она остановилась.

Вот оно. Та самая интонация.

— Что?

— Не надо так нервничать.

— Я не нервничаю.

— Видно же.

— Тогда зачем спрашиваете?

Мужчина растерялся.

— Я хотел помочь. Мне сорок шесть, я инженер. Насосы двадцать лет ремонтировал.

Это изменило разговор.

Коноваленко развернула планшет.

— Тогда смотрите.

— Прямо сейчас?

— Вы же хотели помочь.

Через пять минут они спорили о диаметре трубы.

— Вот здесь вы неправильно посчитали потери, — сказал он.

— Почему?

— Участок выше метра на три.

— Откуда знаете?

— Я вчера ходил.

Коноваленко подняла глаза.

— Там проход закрыт.

— Какой проход?

Она показала на карте.

— Нет там забора.

— Есть. Я сама ставила дежурство.

Он засмеялся.

— Девушка…

Коноваленко медленно подняла голову.

Он вовремя остановился.

— Катерина.

— Уже лучше.

Они пошли проверять.

Забор был. Сетка, две стойки, старый замок. Трава проросла через нижние ячейки.

Мужчина остановился.

— Не было.

— Вчера?

— Вчера.

— Как прошли?

Он показал прямо через сетку.

— Тут.

— Сетка старая.

— Я вижу.

— Может, другое место?

— Нет.

Коноваленко не спорила.

— Имя?

— Андрей.

— Фамилия?

Он назвал.

— Во сколько проходили?

— Около четырёх.

— Один?

— С Филиным.

Она замерла.

— С кем?

— С Филиным. Он меня и провёл.

Коноваленко сделала запись.

— Идём назад.

— А насос?

— Потом.

— Почему?

— Потому что теперь у меня другой вопрос: кто из нас вчера ходил по дороге, которой сегодня нет.

Андрей попытался улыбнуться.

— Может, память.

— Может.

— Ты спокойно к этому относишься.

— Нет.

— Не видно.

— А зачем показывать?

Фраза прозвучала неожиданно взрослой даже для неё самой.

У склада она сказала:

— Насос всё равно посмотрите.

— После этого?

— Вода от странностей сама не появится.

— Разумно.

— Запишите где-нибудь. Вдруг потом забудете, что я разумная.

Он рассмеялся.

Вечером насос заработал. Коноваленко никому не сказала, что потом трижды ходила к сетке и каждый раз проверяла, старая ли на ней ржавчина.

— Ещё раз, — сказала она. — Кто разрешил вам поставить палатки на нашей дороге?

Перед ней стояли трое мужчин.

Двое торговцев из Хатуни и один неизвестный, который представился Стариком, хотя выглядел лет на сорок.

Позади них стоял грузовик.

Поперёк дороги.

На обочине уже развернули две палатки и стол с товаром.

— Девушка, — сказал первый торговец, — мы договорились.

— С кем?

— С администрацией.

— Я администрация.

Он посмотрел на неё.

Пауза.

— В смысле?

— В прямом.

— А староста?

— Староста другой деревни.

— Нам сказали, здесь тоже он решает.

Коноваленко тяжело вздохнула.

— Кто сказал?

Мужчина посмотрел на Старика.

Старик пожал плечами.

— Сил.

Она достала рацию.

— Сил.

Шипение.

— Сил, ответь.

— Так это… слышу.

— Ты разрешил этим трём поставить рынок на дороге?

Пауза.

— Какой рынок?

Коноваленко закрыла глаза.

— Перед моим домом стоит грузовик.

— А-а.

— Что «а-а»?

— Я сказал, что они могут попробовать договориться.

— С кем?

— С тобой.

Она медленно опустила рацию.

Торговцы смотрели на неё.

— Вот, — сказал первый. — Значит, разрешил.

— Нет. Он разрешил вам спросить.

— Ну мы спрашиваем.

— Нет.

— Почему?

— Потому что грузовик перекрывает дорогу.

— Переставим.

— Палатки стоят на водоотводе.

— Передвинем.

— У вас генератор течёт бензином.

Мужчина обернулся.

Под генератором действительно темнело пятно.

— Исправим.

Коноваленко посмотрела на него.

— Вы очень быстро учитесь.

Старик улыбнулся.

— Значит, можно?

— После того как уберёте грузовик, подложите под генератор ёмкость, поставите огнетушитель и дадите список товара.

— Зачем список?

— Потому что если вы начнёте торговать антибиотиками неизвестного происхождения, я вас выкину отсюда вместе с палатками.

— У нас нормальные антибиотики.

— Список.

— Хорошо.

— И никаких патронов.

— Почему?

— Потому что вчера Зелень пил.

Мужчины переглянулись.

— Кто такой Зелень?

Коноваленко улыбнулась впервые.

— Вот поэтому никаких патронов.

Через час рынок работал.

Площадь изменилась почти мгновенно.

Ещё утром между домами стояли две пустые лавки и грузовик.

Теперь появились раскладные столы, ящики, термосы, люди. Пахло кофе, дизелем, сырой тканью палаток и копчёной рыбой, которую кто-то привёз из Хатуни.

Для поселения такие дни были событием.

Не праздником.

Скорее окном наружу.

Люди приходили не только покупать.

Смотрели упаковки.

Спрашивали цены.

Пересказывали новости.

Узнавали, что подорожало снаружи, где появился бензин, кто закрыл дорогу, кто ещё ездит через район.

Коноваленко наблюдала за рынком со ступенек.

Ей нравилось, когда место начинало работать.

Не сам факт торговли.

Порядок.

Грузовик убран.

Огнетушитель стоит.

Мусор складывают в один мешок.

Лекарства прошли через Муху.

Проход не загромождён.

Маленькие правила создавали ощущение, что мир всё ещё можно удерживать не силой, а организацией.

Наверное, поэтому ей нравилось командовать.

Не люди.

Процессы.

Люди просто постоянно оказывались внутри процессов и всё усложняли.

Грузовик стоял в стороне.

Генератор перестал течь.

На столе лежали консервы, батарейки, сигареты, инструменты, дешёвые ножи, ремни, кофе, соль и несколько упаковок лекарств, которые Муха уже проверяла.

Коноваленко сидела на ступеньках и заполняла журнал.

Старик принёс ей кружку чая.

— Мир?

— Пока.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Командуешь.

— Когда надо.

— А когда не надо?

— Тогда тоже иногда.

Он засмеялся.

— Сколько тебе?

Она подняла глаза.

— А это обязательно?

— Интересно.

— Шестнадцать.

Слово прозвучало буднично.

Но Коноваленко сразу увидела, как оно изменило лицо Старика.

Ей даже не требовалось ждать следующей реплики.

Вот этот момент.

Сначала человек разговаривает с тобой.

Потом внезапно начинает разговаривать с твоим возрастом.

Она почувствовала раздражение ещё до того, как он успел что-то сказать.

Внутри одновременно появилась другая, более неприятная эмоция.

Усталость.

Иногда хотелось просто один раз назвать возраст и не защищать после него право на каждое уже принятое решение.

Не объяснять, что шестнадцать не делает её автоматически умной.

Но и двадцать пять не сделало бы.

Компетентность вообще не приходит праздничной коробкой в день совершеннолетия.

Она набирается из количества ситуаций, в которых человек отвечал за результат.

Коноваленко отвечала.

Иногда ошибалась.

Однажды неправильно распределила топливо и два дома почти сутки сидели без генератора.

Другой раз поверила человеку, который обещал привезти лекарства и исчез с деньгами.

Ошибки она помнила лучше удач.

Наверное, именно поэтому взрослые продолжали приносить вопросы ей.

Человек, который однажды облажался и изменил правило, часто полезнее человека, который много лет уверен, что всегда прав.

Старик перестал улыбаться.

Вот.

Началось.

— Чего? — спросила Коноваленко.

— Ничего.

— Говори.

— Я думал, двадцать пять.

— Плохо думаешь.

— Но ты же…

— Что?

— Здесь одна?

— Нет.

— Родители?

— Не здесь.

— Они знают?

— О чём?

— Что ты в Кванте?

Она посмотрела на него долго.

— Сейчас ты начнёшь говорить со мной медленно?

— Нет.

— Уже начал.

Он сел рядом.

— Ладно. Не моё дело.

— Правильно.

Через площадь прошёл Зелень.

На плече у него был пулемёт.

Старик проводил его взглядом.

— Это он?

— Да.

— Теперь понял про патроны.

Коноваленко вернулась к журналу.

День был спокойным до четырёх часов.

Потом появился мужчина в серой куртке.

Он пришёл со стороны дороги, уверенно прошёл между палатками и взял со стола пачку сигарет.

Торговец схватил его за руку.

— Деньги.

Мужчина удивился.

— Какие деньги?

— Обычные.

— Я уже платил.

— Когда?

— Утром.

— Я тебя утром не видел.

— Видел.

— Не видел.

Голоса стали громче.

Коноваленко поднялась.

— Что случилось?

— Он товар берёт.

Мужчина повернулся к ней.

— Катя, скажи ему.

Она замерла.

— Мы знакомы?

Теперь замер он.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Коноваленко.

— Это фамилия. Дальше?

Он посмотрел на торговцев.

Потом снова на неё.

— Вчера же вместе сидели.

— Где?

— У старой насосной.

— Я вчера туда не ходила.

— Ходила.

— Нет.

Мужчина побледнел.

— Ты ещё сказала, что…

Он замолчал.

— Что?

— Ничего.

— Договаривай.

— Что тебе семнадцать.

Коноваленко не сразу ответила.

Старик, сидевший неподалёку, повернул голову.

— Сколько?

— Шестнадцать, — сказала она.

Мужчина отступил.

— Нет.

— Что «нет»?

— Тебе семнадцать.

— Спасибо, конечно.

— У тебя день рождения был месяц назад.

Она почувствовала неприятный холод под рёбрами.

Это ощущение было новым.

Не страх перед человеком.

Филин не выглядел опасным.

Он выглядел растерянным.

Именно это делало всё хуже.

Лжец обычно следит за реакцией.

Филин — нет.

Он говорил про её день рождения так, как говорят о вчерашнем дожде. Без нажима. Без желания убедить.

Коноваленко знала дату.

Не просто цифру в документах.

Помнила прошлый день рождения.

Помнила, как сидели в маленькой комнате, потому что на улице лил дождь.

Помнила торт, который получился слишком сладким.

Помнила сообщение от матери.

Помнила, что следующий день рождения ещё впереди.

Воспоминание было плотным.

С запахом.

С голосами.

С мелочами.

Поэтому чужая уверенность не могла его отменить.

Но смогла сделать то, чего Коноваленко не любила больше всего.

Создать вопрос там, где секунду назад вопроса не существовало.

Она почувствовала злость.

Не на Филина.

На необходимость теперь проверять собственную жизнь так же, как проверяют чужой отчёт.

День рождения был через два месяца.

Она это знала.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Филин.

Имя ничего не сказало.

— Где живёшь?

— В Прудно.

— Кто тебя знает?

— Да половина людей.

— Кто конкретно?

Он назвал Севера.

Кирпича.

Лилит.

Муху.

Коноваленко взяла рацию.

— Муха.

Ответила почти сразу.

— Да.

— Ты знаешь Филина?

— Какого?

Мужчина закрыл глаза.

— Понятно.

— Что происходит?

— Потом.

Коноваленко переключилась.

— Север.

— Слышу.

— Филин.

Пауза.

— Что Филин?

Мужчина резко поднял голову.

— Знаешь?

— Конечно.

Коноваленко посмотрела на него.

— Где он живёт?

— В Прудно.

— Возраст?

— Без понятия.

— Когда видел?

— Вчера у насосной.

Теперь холод стал сильнее.

— Я там была?

Север помолчал.

— Ты?

— Да.

— Нет вроде.

Филин провёл руками по лицу.

— Вы издеваетесь?

Коноваленко опустила рацию.

Она не любила неизвестность.

Ещё меньше она любила неизвестность, которая разговаривала с ней по имени.

— Сигареты положи, — сказала она.

Филин посмотрел на пачку в руке.