СНТ

Андрей Вершков

СНТ

Глава 1

Шесть соток — это не просто земля. Это поле битвы, арена, сцена и суд присяжных одновременно. Прохор Степанович знал это как никто, потому что именно на этих шести сотках он провёл двадцать три года супружеской жизни с Глашей и ещё одиннадцать — с её теплицей.

Всё началось в мае, когда Прохор решил, что он мужчина.

— Глаша, — сказал он торжественно, выходя на крыльцо в трусах и калошах, — я сегодня поставлю забор.

Глаша, перебиравшая рассаду на веранде, даже не подняла головы.

— Ты в прошлом году тоже ставил.

— Я ставил столбы.

— Ты ставил один столб. Он потом упал на Курочкиных.

— Он не упал, он наклонился в их сторону. Из вежливости.

Курочкины — это соседи слева. Соседи справа — Лизавета Петровна, женщина восьмидесяти двух лет, которая помнила всех председателей СНТ «Заря-2» начиная с 1974 года и считала, что каждый следующий был хуже предыдущего, причём статистика её подтверждала.

Прохор взял лопату и пошёл копать яму под столб. Копал он вдохновенно, с верой в человечество. На глубине сорока сантиметров лопата стукнула во что-то твёрдое.

— Глаша! — крикнул Прохор. — Тут камень!

— Обойди.

— Не могу, тут линия забора.

— Прохор, — Глаша появилась в дверях, вытирая руки о фартук, — линия забора там, где я сказала. А ты копаешь на полметра левее.

— Я копаю по шнурку!

— Ты копаешь по шнурку, который ты сам натянул вчера пьяный.

— Я не был пьяный. Я был уставший.

— Ты был уставший от того, что выпил.

Спор занял сорок минут и закончился компромиссом: яму решили не закапывать, а оставить как есть — вдруг пригодится. За следующие три года яма действительно пригодилась дважды: один раз в неё упал кот Курочкиных, второй раз — сам Прохор, ночью, возвращаясь от Курочкиных.

К июню на участке созрела главная драма сезона: огурцы.

Глаша выращивала огурцы в теплице с религиозным фанатизмом. Теплица была её храмом, её кабинетом, её местом силы. Прохору вход туда был разрешён, но только в статусе наблюдателя и грузчика.

— Прохор, полей огурцы. — Полил. — Из шланга?! — А из чего? — Из бочки! Вода из шланга холодная! У них шок!

Прохор попытался представить огурец в состоянии шока и не смог.

— Глаш, они овощи.

— Они живые существа.

— Ты их солишь.

Глаша посмотрела на него взглядом, каким смотрят на человека, который не понимает базовых вещей.

— Я их солю потом. А сейчас они дети.

Через неделю дети дали первый урожай — двенадцать штук. Глаша принесла их в дом на блюде, как коронационные регалии.

— Смотри.

— Ага. Огурцы.

— Прохор.

— Красивые огурцы.

— Прохор, ты понимаешь, что это наши огурцы?

— Понимаю.

— А Курочкина сказала, что у неё уже двадцать восемь.

И вот тут Прохор понял: началось.

Соревнование с Курочкиными было древним, как сама «Заря-2». Никто уже не помнил, с чего оно началось — то ли с петунии, то ли с бетономешалки. Но каждый год оно возобновлялось с новой силой.

— Она врёт, — сказал Прохор уверенно. — Двадцать восемь огурцов быть не может.

— Почему?

— Потому что у неё теплица меньше.

— У неё теплица больше на полтора метра!

— Значит, врёт про полтора метра.

Глаша задумалась.

— Прохор. Возьми рулетку.

— Глаша, нет.

— Прохор.

— Я не пойду мерить соседскую теплицу.

— Ты пойдёшь померить забор. А теплица случайно окажется рядом.

В половине одиннадцатого вечера Прохор стоял у забора Курочкиных с рулеткой и фонариком. Из темноты раздался голос Лизаветы Петровны:

— Прохор Степаныч.

— А?

— Ты чего в темноте?

— Забор меряю.

— Ночью?

— Днём жарко.

Лизавета Петровна помолчала.

— Она себе новую поставила. Восемь метров. Я в среду видела, как привозили.

Прохор выронил фонарик.

Восемь метров.

Ответный удар готовился две недели. Прохор изучил вопрос с усердием, которого никогда не проявлял на работе. Он выяснил, что решает не длина теплицы, а сорт.

— Глаша. Нам нужен «Кураж».

— У нас «Герман».

— «Герман» — это прошлый век. «Кураж» — партенокарпический.

Глаша прищурилась.

— Ты где такое слово взял?

— В интернете.

— Ты же не умеешь.

— Внук научил.

— Внуку четыре года.

— Он показал, где нажимать.

Закупили «Кураж». Высадили. Прохор впервые в жизни добровольно вышел в теплицу и что-то там делал с усами растений — подвязывал, прищипывал, разговаривал.

— Ты с ними разговариваешь? — спросила Глаша с порога.

— Нет.

— Я слышала, ты сказал «ну давай, родной».

— Я телефону сказал. Он не заряжается.

К августу у них было сто сорок огурцов. Курочкина официально признала поражение — не словами, конечно, а тем, что перестала здороваться первой.

Победу отметили. Отмечали на веранде, с Лизаветой Петровной, которая пришла «просто посмотреть, чего у вас свет горит» и осталась до двух часов ночи, рассказывая, как в 1981 году председатель Ерохин украл трубы.

Но настоящая катастрофа случилась в сентябре.

Прохор решил построить баню.

— Глаша, у нас есть доски.

— У нас есть шесть досок.

— Это начало.

— Прохор, ты в прошлом году из этих досок делал компостный ящик.

— И сделал.

— Он развалился.

— Он трансформировался.

Глаша вздохнула тем особенным вздохом, который вырабатывается у женщин после двадцати лет брака — вздохом, означающим «делай что хочешь, но я предупреждала, и я это припомню».

Баню Прохор строил три выходных. К концу третьего выходного на участке стояло сооружение, которое при определённом освещении и хорошем воображении можно было назвать баней. При плохом — сараем. При честном — грудой досок, организованной в форме намерения.

— Ну? — гордо спросил Прохор.

Глаша обошла конструкцию по кругу. Дважды.

— Прохор.

— Что?

— Где дверь?

Пауза.

— Она предусмотрена.

— Где?

— Концептуально.

Глаша села на пенёк.

— То есть в баню нельзя войти.

— Пока нельзя.

— А когда можно?

— Когда я вырежу проём. Но это тонкая работа, спешить нельзя.

В итоге дверь появилась через две недели — с четвёртой попытки, потому что первые три проёма Прохор вырезал не в той стене. Один из них, выходивший прямо на участок Курочкиных, заколотили фанерой, но Курочкина уже успела его увидеть и сделать выводы о моральном облике соседей.

Баня заработала в октябре. Она давала жар, запах свежего дерева и постоянное лёгкое ощущение, что крыша может подумать и уйти. Но она работала. Прохор был счастлив.

— Глаш, — сказал он, выходя красный и распаренный, — вот скажи. Разве я не молодец?

Глаша подала ему чай.

— Молодец.

— Правда?

— Правда.

Прохор подозрительно посмотрел на неё.

— Ты чего-то хочешь.

— Ничего.

— Глаша.

— Прохор, весной нам нужна вторая теплица.

Прохор медленно поставил кружку.

— Зачем?

— Курочкина взяла в кредит поликарбонат.

За забором, в темноте, что-то деловито зашуршало. Возможно, это был ветер. Возможно — Лизавета Петровна, которая уже несла информацию дальше по цепочке.

Сезон закончился. Начиналась зима — время передышки, планов, каталогов семян и тихого накопления сил.

Шесть соток отдыхали.

Но ненадолго.

Часть вторая: Как строилась баня и чем закончилось собрание

Зима в «Заре-2» — это не время, это состояние души. Участок спит под снегом, теплица стоит пустая и печальная, как кинотеатр в понедельник утром, а Прохор Степанович лежит на диване в городской квартире и вспоминает.

Причём вспоминает избирательно.

— Глаш, — говорит он в потолок, — а хорошо я всё-таки баню поставил.

— Угу.

— Крепко.

— Угу.

— За три выходных.

Глаша откладывает каталог семян.

— Прохор. За три выходных ты поставил четыре стены без двери. Всё остальное заняло ещё месяц и стоило нам двух рулонов рубероида, одной дружбы и моих нервов.

— Дружба восстановилась.

— Через год.

— Год — это быстро.

И вот тут надо рассказать всё как было. Потому что история строительства бани в «Заре-2» уже обросла легендами, и версия Прохора в них решительно преобладает.

Как оно было на самом деле

День первый. Проект

Проект существовал. Прохор настаивал на этом особенно.

Проект был нарисован шариковой ручкой на обратной стороне квитанции за электричество и включал в себя: прямоугольник, внутри прямоугольника слово «ПАРИЛКА», рядом стрелочку и подпись «печь (потом)». Внизу стояла цифра «3х4» и, чуть ниже, зачем-то «ура».

— Это проект? — спросила Глаша.

— Это концепция.

— Тут написано «ура».

— Это мотивационная часть.

Место под баню выбирали час. Прохор хотел ставить у забора Курочкиных — «чтоб видели». Глаша хотела у яблони — «чтоб тень». Лизавета Петровна, подошедшая к забору с той стороны, где обычно и происходили все важные решения в СНТ, сказала, что ставить надо там, где в шестьдесят восьмом стоял сарай Кузьмичей, потому что там земля утоптанная.

— Какие Кузьмичи?

— Померли давно. Но сарай стоял отлично.

Поставили там, где сказала Лизавета Петровна. Это было первое и единственное разумное решение за весь проект.

День первый, вторая половина. Фундамент

Фундамент Прохор делать не собирался.

— Баня лёгкая, — объяснял он. — Что ей будет.

— Она сгниёт.

— Не успеет.

В итоге фундаментом стали шесть бетонных блоков, найденных в дальнем углу участка под крапивой. Откуда они там взялись, не помнил никто, включая Лизавету Петровну, что само по себе было событием исторического масштаба.

Блоки Прохор выравнивал уровнем. Уровень был старый, пузырёк в нём двигался с задержкой и собственным мнением.

— Ровно! — объявил Прохор.

— Прохор, у тебя правый угол ниже.

— Это уклон. Для стока воды.

— Ты ещё не построил.

— Я построю, а уклон уже будет. Я на опережение работаю.

День второй. Стены и трагедия шести досок

Досок было шесть. Прохор это знал. Прохор считал это несущественной деталью.

— Я докуплю.

— На что?

— У меня заначка.

— Сколько?

Пауза.

— Достаточно.

Заначки хватило на четырнадцать досок, два килограмма гвоздей и пиво. Пиво было куплено первым — Прохор объяснил это тем, что оно нужно «для процесса».

Стены собирались бодро. К обеду стояли три. Проблема обнаружилась ближе к вечеру, когда Прохор отошёл на пятнадцать шагов и посмотрел на своё творение под правильным углом.

Стены были разной высоты.

— Глаша.

— Что?

— Иди сюда. Скажи, тебе не кажется, что...

Глаша посмотрела.

— Прохор, у тебя задняя стена на двадцать сантиметров ниже передней.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

Прохор помолчал. В этот момент, как рассказывают очевидцы, в нём произошёл тот самый внутренний поворот, который отличает мужчину, признающего ошибку, от мужчины, находящего ошибке применение.

— Это скат крыши, — сказал он.

— Что?

— Односкатная крыша. Я так и задумал.

— Ты задумал?

— Конечно. Смотри: вода стекает назад, к забору. К Курочкиным.

Глаша долго на него смотрела.

— Ты сейчас в реальном времени придумал.

— Я вспомнил замысел.

День второй, вечер. Появление Витька

Витёк — это участок 17, человек с болгаркой и вечным желанием помочь. Витька в «Заре-2» уважали и слегка опасались, потому что он никогда не приходил один — он приходил с идеей.

— Прохор Степаныч! — сказал Витёк, перевешиваясь через забор. — А чего у тебя стены кривые?

— Это скат.

— А-а-а, — Витёк уважительно покивал. — Грамотно. А печь какую ставишь?

Прохор замер. Про печь он думал, но как-то в общем.

— Металлическую.

— Откуда?

— Найду.

— У меня есть, — сказал Витёк, и это была фраза, которая в СНТ «Заря-2» запускала цепь событий не хуже выстрела в Сараево.

Печь у Витька действительно была. Она стояла у него за сараем с 2009 года, поросла травой и была, по его словам, «почти как новая, только труба другая».

— А где труба?

— Трубу найдём.

Печь перетаскивали вдвоём сорок минут, из них тридцать пять — обсуждая, как её нести. Дотащили. Поставили. Печь заняла примерно треть будущей бани.

— Витёк, она большая.

— Она мощная.

— Прохор, — сказала Глаша из окна, — в этой бане теперь не поместится человек.

— Поместится. Один.

— А я?

— Ты после меня.

День третий. Крыша и вопрос двери

Крышу делали из того, что было, а было немного. Обрешётку сколотили из старого штакетника. Сверху постелили рубероид — Прохор купил его на станции у человека, который продавал его с рук и очень торопился.

Рубероид был странный. Он был жёсткий, ломкий и пах не так, как должен пахнуть рубероид.

— Витёк, это точно рубероид?

— Это лучше рубероида.

— Что это?

— Это то, что было в наличии.

Крышу закончили в семь вечера. Прохор слез с лестницы, отошёл на свои пятнадцать шагов и посмотрел.

Баня стояла. Кособокая, но гордая. Односкатная крыша уходила в сторону Курочкиных с вызовом.

— Всё, — сказал Прохор. — Готово.

И вот тут Глаша задала вопрос, который вошёл в историю «Зари-2» и пересказывался потом на всех собраниях в течение трёх лет:

— Прохор. Где дверь?

Вопрос двери. Подробно

Тут надо быть справедливым: Прохор про дверь помнил. Просто дверь в его сознании существовала как нечто, что появляется само собой, когда всё остальное готово. Как борода. Или как счёт за электричество.

— Она будет.

— Где?

— Вот тут, — Прохор показал на сплошную стену.

— Там нет проёма.

— Я вырежу.

— Чем?

— У Витька болгарка.

Витёк, ещё не ушедший домой, оживился.

Проём вырезали на следующий день. Первый проём Прохор сделал в задней стене — той самой низкой, — потому что «там доски тоньше, легче резать». Проём получился отличный. Он выходил прямо в крапиву и в глухой угол участка, куда не вело ни одной тропинки.

— Прохор.

— Что?

— Куда эта дверь?

Прохор посмотрел в проём. В проёме была крапива.

— Это запасной выход.

Второй проём был вырезан в стене, обращённой к Курочкиным. Прохор объяснял это тем, что «так солнце будет заходить». Глаша объясняла это тем, что Прохор хотел, чтобы Курочкина видела, как он выходит из бани красный и довольный.

Проём успел простоять открытым ровно двое суток. За эти двое суток Курочкина увидела всё, что хотела увидеть, и сделала выводы, которые потом излагала на собрании в разделе «разное».

Проём заколотили фанерой.

Третий проём вырезали в передней стене, но слишком близко к углу — дверь не открывалась, упиралась в бетонный блок фундамента.

Четвёртый проём получился.

— Ну вот, — сказал Прохор, вешая дверь. — Я же говорил, спешить нельзя.

— Ты вырезал четыре двери.

— Я искал оптимальное решение.

— Ты испортил три стены.

— Я их укрепил фанерой. Теперь конструкция даже жёстче.

Первый пар

Топили в октябре. Собрались Прохор, Витёк и — с некоторым скептицизмом — Глаша.

Печь разгоралась долго. Труба, найденная у Витька («от другой печки, но подошла»), дымила в основном внутрь. Через двадцать минут баня была полна дыма, а мужчины сидели на корточках у пола, где ещё оставался воздух.

— Витёк.

— А?

— Дым идёт не туда.

— Это она разгорается.

— Она разгорается двадцать минут в мою сторону.

Проблему решили, приоткрыв дверь. И запасной выход. И отодрав фанеру с третьего проёма. Баня превратилась в хорошо продуваемое помещение с печкой, что противоречило самой идее бани, но зато позволяло дышать.

К девяти вечера печь прогрелась, дым ушёл, и произошло чудо: стало жарко.

Прохор сидел на полке (доска, положенная на два кирпича), красный, счастливый, и молчал.

— Ну? — спросил Витёк.

— Хорошо, — сказал Прохор.

И это было чистой правдой.

Потом он вышел на улицу, и осенний воздух обнял его так, что он крякнул. Над «Зарёй-2» стояли звёзды, из трубы шёл дым — настоящий, наружу, — и Прохор Степанович стоял босиком на холодной земле и понимал, что вот это, вот именно это, и есть смысл всего.

— Глаша! Иди!

— Я боюсь, что она развалится.

— Не развалится!

Баня не развалилась. Она стоит до сих пор. Она немного скрипит при ветре, крышу два раза перестилали, а фанера на третьем проёме за годы приобрела собственный характер и оттенок. Но она стоит.

И каждую субботу Прохор растапливает её, садится на полок и вспоминает, как всё было. Каждый год воспоминания становятся чуть точнее в деталях и чуть неточнее в фактах. В последней версии проёмов было два, а дым шёл наружу с самого начала.

Часть третья. Собрание

А в марте пришло оно.

Сообщение в общем чате СНТ «Заря-2»:

ВНИМАНИЕ САДОВОДЫ!!! 13 АПРЕЛЯ В 11.00 СОСТОИТСЯ ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ ЧЛЕНОВ СНТ. ПОВЕСТКА:

1.Отчёт правления

2.Утверждение сметы на отсыпку дорог

3.Разное ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА!!! Председатель Р.А. Мыльников

Прохор прочитал сообщение три раза.

— Глаша.

— Что?

— Дороги.

Глаша отложила семена. Она знала, что означает это слово.

Дороги в «Заре-2» были предметом более древним и более болезненным, чем даже огурцы. Дороги обсуждались с 1979 года. За это время их отсыпали дважды: один раз песком (смыло), один раз битым кирпичом (проколы у половины товарищества, судебное разбирательство с Ерохиным). С тех пор дороги существовали в состоянии, которое Лизавета Петровна называла «как после войны, только войны не было».

Весной центральная аллея превращалась в реку. В 2017 году там застрял мусоровоз и стоял четыре дня, став на это время достопримечательностью и местом встреч.

И вот — смета.

13 апреля, 11:00 (фактически 11:40)

Собрание проводили, как всегда, у правления — щитового домика с флагом и вывеской, на которой «Заря-2» было написано уверенно, а всё остальное облупилось.

Народу пришло человек шестьдесят. Стульев было двадцать. Остальные стояли, сидели на брёвнах, на перевёрнутых вёдрах и на капоте «Нивы» Витька.

Прохор с Глашей заняли позицию в третьем ряду — достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы не быть вызванным.

Председатель Мыльников — человек усталый, с папкой и выражением лица, говорящим о том, что он согласился на эту должность в момент душевной слабости три года назад и с тех пор об этом жалеет, — постучал ручкой по микрофону. Микрофон не работал. Он и в прошлом году не работал.

— Товарищи садоводы! Начинаем!

— Громче!

— НАЧИНАЕМ!

— Не ори, не глухие!

Так начинались все собрания в «Заре-2», и это была своего рода традиция.

Пункт первый. Отчёт правления

Отчёт занял двенадцать минут и был воспринят как разминка. Из зала прилетело:

— А куда делись деньги за шлагбаум?

— Шлагбаум установлен.

— Он не работает!

— Он установлен. Работа — следующий этап.

— Три года следующий этап!

— В смете этого года есть пункт.

— В прошлогодней тоже был!

Мыльников посмотрел в папку с видом человека, который ищет в ней не информацию, а утешение.

— Переходим ко второму вопросу.

Пункт второй. Смета на отсыпку дорог

Смету зачитывала бухгалтер Тамара Ильинична — женщина, которая говорила быстро, тихо и без пауз, что было, по общему мнению, сознательной тактикой.

— Общая сумма сметы четыреста шестьдесят три тысячи двести рублей включая приобретение щебня фракции двадцать-сорок в количестве сто восемьдесят тонн доставку работу грейдера и непредвиденные расходы взнос с участка составит шесть тысяч двести рублей вопросы?

Пауза длилась одну секунду.

Потом «Заря-2» взорвалась.

— СКОЛЬКО?!

— Шесть двести!

— В прошлом году было три!

— В прошлом году мы ничего не делали!

— Вот именно! И дороги те же!

— Логично, между прочим!

Мыльников поднял руку.

— Товарищи! ТОВАРИЩИ! Щебень подорожал!

— А мы что, подорожали?!

— Пенсия не подорожала!

— У меня пенсия одиннадцать тысяч, а вы шесть двести!

Тут поднялась Лизавета Петровна. Восемьдесят два года, палочка, платок, взгляд. Зал притих — не из уважения, а из инстинкта самосохранения.

— Я, — сказала Лизавета Петровна, — живу здесь с семьдесят четвёртого года.

— Знаем, — сказал кто-то сзади.

— Я живу здесь с семьдесят четвёртого года, — повторила Лизавета Петровна громче и с нажимом, — и я видела шесть смет на дороги. Шесть! И каждый раз щебень подорожал. И каждый раз приезжал грейдер, ездил туда-сюда два часа и уезжал. И каждый раз через год всё смывало.

— Так надо дренаж! — крикнул Витёк.

— Правильно! Дренаж!

— Дренаж в смете есть? — спросил Мыльников у Тамары Ильиничны.

Тамара Ильинична посмотрела в бумаги.

— Дренаж в пункте «непредвиденные расходы».

Зал застонал.

Выступление Курочкиной

Курочкина встала. Прохор напрягся. Глаша положила руку ему на колено — жест, означающий «молчи».

— Я вот что хочу сказать, — начала Курочкина, — я согласна платить. Но пусть отсыпают всю дорогу, а не до седьмого участка, как в позапрошлом году.

— А что было до седьмого участка? — спросил кто-то новенький.

Старожилы переглянулись. Это была больная тема.

В позапрошлом году щебень закончился на седьмом участке. Официальная версия: неправильный расчёт. Народная версия: на седьмом участке живёт свояк водителя.

— Щебень будет распределён равномерно! — сказал Мыльников.

— Вы это в позапрошлом году говорили!

— В позапрошлом году я не был председателем!

— Были!

— Я был исполняющим обязанности!

— Это одно и то же!

— Это юридически разные вещи!

Явление сметы Витька

Витёк встал. Витёк всегда вставал ближе к концу, когда все уже устали, и в этом была его стратегия.

— Товарищи! У меня есть предложение.

— Ой, — сказала Глаша тихо.

— Я знаю человека. Он привезёт щебень по три тысячи за тонну.

— Сейчас по три двести! — сказала Тамара Ильинична.

— Вот! Экономия тридцать шесть тысяч!

Зал оживился. Экономия — это слово, на которое в «Заре-2» реагировали как на слово «урожай».

— А что за человек? — спросил Мыльников.

— Хороший человек. С карьера.

— С какого карьера?

— С нормального.

— Витёк, — сказал Мыльников устало, — в прошлом году ты знал человека с трубами.

Зал зашумел. История с трубами была отдельной главой в летописи «Зари-2» и заканчивалась тем, что трубы оказались не той диаметром, а человек оказался не тем человеком.

— Трубы были хорошие! — обиделся Витёк. — Просто диаметр не подошёл!

— Они до сих пор у правления лежат!

— Пригодятся!

Момент Прохора

И вот тут Прохор Степанович встал.

Он сам потом не мог объяснить, зачем. Глаша утверждала, что он встал, потому что сидел на ведре и у него затекла нога. Прохор утверждал, что он встал, потому что в нём говорил гражданский долг.