Цветы для мёртвой невесты

Яркая и нежная, подобно крыльям тропических бабочек, что водятся в восточных лесах Лантарга. И она увядала. Её красота была подобна пустой кукле, лишённой надежды и радости. Чудесная оболочка, с клокочущей внутри вьюгой. Ему сразу же, ещё вчерашнему ребёнку, захотелось протянуть руки и согреть её бледные щёки своим дыханием, обхватив лицо ладонями. Но тогда бы снежинка растаяла — она растаяла бы, превратившись в капли на его руках.

Моглис любил снег, но на Лантарге он выпадал редко, раз в несколько лет. И тот, что слетал с небес, был похож на рассыпанные кусочки сахарной ваты — округлые, пушистые. Снежинки таяли, едва коснувшись земли. Однажды они с семьёй посетили остров Радшер — там зимы суровые, дороги заметало по пояс. Он планировал когда-нибудь съездить туда ещё, может быть.

Моглис осторожно коснулся белого бутона и цветок, словно прося ещё больше ласки, качнулся, прильнув к его ладони. Но он знал: если не хочешь, чтобы бутон засох слишком рано, лучше не прикасаться слишком...

— Ин-да-рин… — прошептал он её имя.

Родители знали о его чувствах. В их роду браки всегда заключались по любви и возможно, именно благодаря тёплым чувствам, наполнявшим дом, цветы разрастались особенно пышно. То, что его мать происходила из такой же богатой семьи, было простой случайностью, если заглянуть в родословную, большинство Тавеалей женились на простых горожанах. Наверняка, поэтому их род не был самым влиятельным, но зато одним из древнейших.

Моглис примчался в гостиную ровно в назначенный час — и застыл. На миг ему показалось, что весь свет померк, сосредоточившись вокруг неё. Девушка в сатиновом платье с открытыми плечами, с широко распахнутыми от удивления глазами, озиралась по сторонам, словно дикий зверёк в клетке.

Он не мог вымолвить ни слова, только смотрел. Хотел сказать что-то остроумное, но с губ сорвался лишь дрожащий шёпот. Моглис мысленно проклял себя, но Индарин, кажется, не заметила его смятения.

— Добрый вечер, Моглис, — тихо ответила она и он наконец обрёл способность двигаться.

— Позволите взять вас под руку? — Он был почти уверен, что она откажется, но Индарин покорно позволила и Моглис осторожно положил её ладонь себе на предплечье. — Пройдём в большой зал?

Из арочного проёма они вышли в широкий коридор, мягкий ковёр заглушал шаги и в этом молчании она не могла не слышать, как бешено колотится его сердце, когда они идут так близко. Как же он мечтал, чтобы когда-нибудь её сердце забилось в унисон с его. Но она всё-таки пришла! Великие Маги, она пришла! И одной этой надежды ему было довольно.

Все приглашённые — родственники и близкие — знали, что Моглис ждёт особую гостью. И каждый в роду прекрасно понимал, что данный вечер — лишь предлог. Причина, чтобы привести в дом робкую девушку, показать ей, что и среди знати найдётся для неё место и, что эта семья готова принять Индарин из рода Метар как невесту Моглиса.

Племянники и племянницы, тёти и дяди, двоюродные братья и сёстры — все были на его стороне и старались не выдать скрытых намерений ни взглядом, ни жестом. Тавеали чтили силу любви и теперь изо всех сил пытались выразить своё расположение. Пожалуй, они перестарались. Прекрасная цветочница что-то заподозрила, испугалась, смутилась, ярко покраснела под тонким слоем пудры… и сбежала, не прошло и часа. Прежде чем подали десерт, слуга доложил, что Индарин вышла через парадную дверь.

Моглис схватил плащ, не для себя — для неё, глупой и любимой, оставшейся с голыми плечами и бросился в сырой вечерний сумрак.

— Индарин! — окликнул он, чувствуя себя охотником, настигающим добычу.

Она не остановилась, но сбавила шаг и обернулась.

— Простите, Моглис, я… — Тёплая ткань, пахнущая его духами, легла на плечи, и она осеклась. — Моглис…

— Вы захотели уйти, я понимаю. Я провожу вас до общественного портала.

— Мне хочется немного пройтись… — солгала она, упрямо не сворачивая в ту сторону, куда он указывал.

— Тогда я провожу вас до дома.

— Не нужно.

— Я не оставлю вас одну.

Они шли молча. Моглис слышал её дыхание — сбивчивое, тихое и впервые так долго не находил слов. Все заготовленные речи разлетелись, как сухие листья на брусчатке.

— Зачем вы позвали меня? — неожиданно спросила она, не глядя на него.

Он скользнул взглядом по небу, сквозь облака, проступала россыпь ярких звёзд. Сердце грохотало в груди и Моглис поймал её руку, чего делать не следовало. Она остановилась и вскинула на него колючий пытливый взгляд. И он, нервно улыбнувшись, прошептал то, что рвалось из самой глубины:

— Я люблю вас, — он не ждал от неё ответа. Знал, что в её сердце ещё нет чувств к нему. — Позвольте мне вас любить. Больше ничего. Вы согласны принять мои чувства?

Индарин молчала. Он видел, как сменяют друг друга эмоции на её лице: неверие, страх, боль. Затем она тихо рассмеялась — горько и сухо. Моглис невольно отшатнулся, чувствуя, как под рёбрами острые шипы царапают внутренности. Он сглотнул вязкую слюну, но руки её не отпустил.

— Вы ничего не понимаете, — прошептала она. — А ваша семья? Они знают?

— Знают.

— …так и думала.

— Мне жаль…

— Вам не за что извиняться, Моглис. — Она посмотрела на него с болью во взгляде. — Любовь — самое прекрасное чувство. Я знаю это и не вправе запрещать вам любить, как не вправе запрещать дышать, могу лишь дать повод разочароваться во мне.

— Мне ничего от вас не нужно. Просто позвольте быть рядом и, если не сложится… я отпущу вас. Обещаю. Пожалуйста… дайте мне шанс.

Он видел, что она колеблется, затаил дыхание, готовый принять любой ответ. Нет… не готовый. Нет. Нет. Если она не подарит ему даже крошечной надежды — он умрёт здесь и сейчас.

***

Как только за ней закрылась входная дверь, её затрясло. Она с трудом переставляла непослушные ноги, цепляясь пальцами за шершавые перила, чтобы подняться на свой этаж. Как она оказалась в объятиях Дрейси — она совершенно не помнила.

Когда сквозь пелену панического тумана до неё начали доноситься слова соседки, Индарин поняла, что сидит на кухне, и резко отстранилась.

— Он ничего мне не сделал, — испуганно прошептала она, заглядывая в тёплые карие глаза. — Не надо звать стражу… Прости, что напугала тебя. Всё не так, как ты думаешь.

И ей пришлось рассказать всё в подробностях, чтобы переубедить подругу, которая уже настроилась решительно действовать. Изначально Индарин вовсе не собиралась открывать душу, но теперь выбора не осталось и всему виной затуманившие разум дурацкие чувства.

— И что же? — допытывалась Дрейси, вкладывая в озябшие пальцы соседки кружку с успокаивающим травяным чаем.

— Я решила сказать ему правду. О родовом проклятии.

— Это сказки…

— Нет, Дрейси, это правда. В нашем роду дети рождаются только у тех супругов, кто любит друг друга по-настоящему.

— Но он ведь любит тебя?

— И что с того? — нервно усмехнулась Индарин. — Он — да, а в моём сердце по-прежнему только Лийрис. И я уже…

— Ясно, это ясно, — соседка с сомнением кивнула. — И что Светлость ответил?

— Сказал, что это не проклятие, потому что его род живёт по тем же законам.

— Ну вот видишь, я же говорила. Никакое это не проклятие, — фыркнула Дрейси с торжествующей ноткой. — Просто нужно провести обряд совместимости.

— Обряд?

— В конце концов род Тавеаль может себе позволить Кокон Жизни. Ты же слышала о таком? Изобретение с вашего острова так-то.

— Артефакт суррогатного материнства, я знаю, — недовольно заметила Индарин. — А что касается совместимости, то в моём случае его заменяют мои чувства к человеку.

— Не может быть, чтобы подходил только один единственный человек на свете.

— Я этого не говорила…

— Ладно… И что, услышав это, он от тебя отступился?

— Отсутствие наследников его не испугало, — со скорбными нотами в голосе, она осушила остывший напиток.

— Я всё ещё не понимаю, из-за чего ты тогда плакала?

— Потому что он очень влюблён…

Она долго лежала без сна, глядя в тёмный потолок, и слушала скрипучее дыхание дома. Индарин видела, Моглис признавался не с целью понравиться — слова рвались из глубины, ощущались чем-то живым, обнажённым. Ей это знакомо, она так смотрела на Лийриса, а он на неё. Но сейчас слова любви обращены к другой Индарин: к женщине, которая каждое утро силой разлепляет глаза, потому что тревожный разум всю ночь крутил кошмары. Ей хотелось бы исчезнуть, только не нести на себе тяжесть чужого горячего сердца, не принимать решений. Забыться вечным сном.

Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как под рёбрами медленно ворочается старая боль. Лийрис. Его имя до сих пор отзывалось внутри почти физическим ощущением — будто между ними осталась связующая нить. Индарин боялась, что когда-нибудь у Моглиса получится занять это место. Или, что ещё хуже, она не сможет ответить ему даже каплей тепла, и её безответность станет жестокостью по отношению к искренним чувствам молодого мужчины. Холодной водой для его яркого пламени.

У неё не было права тащить призрак умершего мужа в новую жизнь — но не было и желания отпускать его. Её верность давно превратилась в тихую пытку. Однако признание Моглиса распахнуло дверь к свету и по ту сторону можно было снова ощутить себя живой.

Она повернулась на бок и подтянула колени к груди. Индарин часто убеждала себя перед сном, что утро не наступит. Боги не могут быть настолько жестоки, чтобы заставлять её жить дальше, но следующий день наступал. Жизнь текла сквозь неё, как вода сквозь пальцы, не задерживаясь, а теперь Моглис встал посреди этого потока заслонив бреши.

Если бы он сказал так: «Забудьте прошлое, полюбите меня, принадлежите только мне» — отказать было бы легче, потому что это невозможно.

Впервые за долгие годы ей захотелось остаться и проснуться, это желание отзывалось медовой горечью на старых ранах. Она снова уткнулась лицом в подушку и заплакала. Не о тех, кто умер, а о себе самой, слишком долго не решавшейся жить.

Глава 3. Когда их губы коснулись

Пока держишь — дышу,

Не отпускай в темноту.

Я прорасту сквозь золу,

я смогу.

За окном соседские дети прыгали по лужам, уже долго звенел их беззаботный смех, пока не раздался женский голос, их матери, позвавший ребят домой. Прозаичная картина, обычное утро, но в душе Индарин медленно начинало что-то меняться. Раньше кипящая параллельно ей чужая жизнь проходила мимо, а сейчас мир наполнялся звуками.

Сегодня у неё был выходной, завтра три рабочих и вновь два дня отдыха. Она всегда проводила такие дни одинаково: уборка, стирка, детектив из библиотеки, но сегодня ей не сиделось дома. Переодевшись и накинув лёгкую стёганую куртку, она вышла на свежую после дождя улицу. Осторожно ступая по мокрой брусчатке, Индарин в обход большого проспекта, свернула на тихий переулок и словно в прострации побрела не зная куда, пока не замерла перед цветочной лавкой. «Цветник рода Тавеаль» — гласила знакомая вывеска, но здесь работали другие девушки, лишь пару раз ей приходилось подменять тут смену.

Белые розы за стеклянной витриной уже полностью распустились, и в вазе оставалось всего несколько стеблей… «Кто станет покупать всего два цветка? Может, купить их самой?», — Индарин прильнула к витрине позабыв о прохожих. Наверняка им она казалась сейчас чудачкой — эта мысль заставила сделать шаг назад, пальцы нервно сжали на груди тонкий шарф, там внутри что-то уныло тянуло. «Цветы должны достаться тому, кто действительно в них нуждается, Ин прийди в себя», — она покачала головой пытаясь сбросить наваждение.

— Доброе утро, Индарин!

Она вздрогнула от неожиданности и обернулась на знакомый голос. Хозяин цветочных лавок, отец Моглиса — Саргис Тавеаль, стоял совсем близко. Ему было немного за пятьдесят, густые рыжие кудри, как обычно, стянуты сзади в хвост, взгляд — мягкий и спокойный. В руке он держал зонт, а на пальце поблёскивал массивный перстень с родовым гербом. Саргис был старше её всего на пятнадцать лет, и, скорее походил на старшего брата Моглиса, чем на отца.

Почему-то это сравнение в одно мгновение разрушило одну из стен, которую она мысленно возводила — их с Моглисом возрастного разрыва. В мире, где старость наступает далеко за сотню, так глупо терзаться мыслями, что она недостаточно хороша для наследника Тавеаль. Просто ещё весной Моглис воспринимался просто сыном начальника и ей было бы комфортно и дальше придерживаться мысли, что он недостаточно взрослый.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — робко поздоровалась она и поклонилась.

— Как вы себя чувствуете? Вчера вы ушли довольно рано, — в его голосе слышалась искренняя забота. — Выпьете со мной чай? В той чайной привозят с Дарелисы мой любимый сорт.

— Простите, Саргис, — Индарин почувствовала, как щёки заливает жар. — Я на самом деле тороплюсь.

— Тогда заглядывайте в любое время, — он учтиво склонил голову, давая понять, что не задерживает. — В имении Тавеаль всегда вам рады.

Она почти бежала, пока не свернула за угол, прячась от возможного взгляда главы рода, сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках.

«Почему ты бежишь?» — въедливо спросил внутренний голос, когда Индарин прислонилась к холодной стене пытаясь отдышаться. — «Они слишком живые для тебя? А ты привыкла мысленно общаться с покойниками, да?»

Удушающая паника, что гнала её прочь, сменилась странной, щемящей пустотой. «Отказавшись от чая, я отказалась от общества и снова выбрала одиночество», — и впервые за девятнадцать лет это одиночество показалось ей не спасительным коконом, а чем-то неправильным.

Через пару дней осень вошла в полную силу, окрасив кроны деревьев в золото. Дождей стало меньше, воздух наполнился прозрачным теплом, а по утрам по городу плавал завораживающий её туман. Индарин каждую смену открывала лавку, расставляла вазы, машинально кивала болтовне… и, сама себе не признавалась, но ждала.

Он появился на исходе недели, его рыжие волосы, собранные в низкий хвост, контрастно вились языками пламени на мягкой ткани плаща. А на его безупречном лице не отражалось ни вины за долгое молчания, ни робости, скорее пугающее спокойствие. Аргин поклонившись юркнула в подсобку, красноречиво загремела ведрами и затихла, явно прислушиваясь, а Индарин растерянно замерла с секатором в руке.

— Здравствуйте, Индарин, — Моглис приблизился к прилавку и положил на деревянную стойку вещицу. — Я не задержу вас.

— Добрый день, Моглис, — она не могла поднять на него глаз, с трудом сглотнула, рассматривая холщовый мешочек с восковой печатью на завязках. — Что это?

— Чай с Дарелисы, о котором говорил отец. Я подумал, что если вы не любите шумных мест, то сможете попробовать его дома. Увидимся завтра, — он не стал ждать ответ, мягко улыбнулся, кивнул и вышел на улицу.

«Он обсуждает меня с отцом. Это слишком серьёзно…», — Индарин долго смотрела на оставленный подарок. В груди что-то дрожало, словно дай ей повод и её накроет новой истерикой. «Почему он ведёт себя так правильно?». Будь у неё повод на отказ, возможность оскорбиться, найти изъян в нём, а не в себе, то... но Моглис просто оставил немного тепла и ушёл, давая ей перевести дух и эта тихая осада обезоруживала эффективнее любого натиска.

С этого дня началась игра, правила которой Моглис устанавливал с пугающей чуткостью. Он начал заходить каждый первый день её смены, заносил свежую выпечку или сладости, обменивался парой слов и уходил. Невыносимо правильно с его стороны. Моглис — молодой мужчина, наследник древнего рода, осторожно, шаг за шагом, пытался приручить её израненную душу. Индарин невольно пришлось увидеть его с новой стороны: как красиво очерчены его скулы, как уверенно и спокойно он держится, как глубоко звучит его голос и какие большие у него ладони.

К концу месяца Дрейси, заглянув на кухню, удивлённо отметила, что Индарин удачно сменила причёску. Всего-то строгие шпильки сменились лазуритовым крабом и выбившиеся пряди мягко обрамили лицо — это не было чем-то новым. Просто Дрейси интуитивно подметила некую перемену в соседке, что-то такое, неуловимое, сделавшее её вид цветущим. Индарин борясь с неправильным чувством внутри себя — сделать наперекор, оставила как есть, хотя руки тянулись вернуть более строгий пучок.

Их первая встреча за пределами лавки произошла обыденно и случайно: Индарин возвращалась из библиотеки, неся в сумке новый детективный роман, когда начался мелкий дождь. Она не успела добежать до навеса, как над её головой раскрылся широкий зонт, вздрогнув и резко обернувшись — встретилась взглядом с Моглисом.

— Погода решила вспомнить о своих привычках, — невозмутимо заметил он и в его золотисто-желтых глазах плескались весёлые искорки. — Позволите вас проводить?

— Что вы здесь делаете? — Индарин вскинула бровь, и удивилась тому, как настороженно прозвучал её голос.

Моглис тихо рассмеялся, но поспешил объясниться:

— Я не следил за вами, Индарин. Навещал кузена, вы ведь знаете Фаргиса? Он живёт за теми домами.

— Простите...

Дождь барабанил по куполу зонта, отсекая их мощным потоком от остальных прохожих. На узком тротуаре их плечи соприкасались, и чувствуя исходящее от него тепло она с ужасом осознавала, что ей не хочется отстраниться. Моглис увлечённо рассказывал о теориях происхождения фамильяров, как всегда, заполняя её тишину. Индарин слушала и замечала, как ей нравится звук его голоса, как он жестикулирует свободной рукой, как хмурится, подыскивая точное слово. В нём было столько жизненной силы и переизбытка энергии, и при этом ни капли высокомерия, которое читалось во многих отпрысках высоких родов, что это невольно располагало.

К тому времени, как они дошли до её дома, дождь уже закончился, но Моглис продолжал идти рядом.

— Спасибо, что позволили вас проводить, Индарин, — он слегка поклонился.

Ей не пришлось придумывать о чём говорить и даже вымученно приглашать на чай, как подобает вежливому человеку. Он продолжил:

— И… если позволите, я зайду во второй день недели, в ваш последний рабочий день. У Северного моста, есть одна чайная, где варят замечательный горячий шоколад, говорят, отлично помогает от осенней хандры. Составите мне компанию?

Индарин посмотрела на свои руки, сжимающие ручки сумки, затем подняла взгляд на Моглиса и медленно повторила:

— Во второй день недели… я заканчиваю в шесть.

Улыбка, озарившая его лицо, казалась ярче дневного светила, пробившегося сквозь хмурые облака. Ей пришлось опустить взгляд, потому что это тепло слепило, вытесняя внутреннюю хмарь, которую она взращивала много лет по доброй воле.

— Я знаю. До встречи, Индарин.

Назначенный день, в самом конце первого месяца осени, стал переломным. Сидя у окна в уютной чайной, глядя на людей, снующих по Северному мосту, Индарин впервые за долгие годы почувствовала себя здесь и сейчас. Не в воспоминаниях о Прорыве Фуи, не в бесконечном диалоге с призраками погибшей семьи. Она сидела в глубоком и мягком кресле, пила густой шоколад, слушала смех Моглиса и размышляла: «Наши отношения обретают неоспоримую форму. Имею ли я право на это?»

Но в разрез с её вечными сомнениями и терзаниями, теперь они гуляли почти каждый вечер. Моглис показывал ей свой Лантарг — город уютных двориков, старых книжных лавок и тихих набережных. Один из вечеров они стояли на смотровой площадке, откуда открывался вид на реку. Внизу, в тёмной воде, отражались огни магических фонарей, рассыпаясь тысячами искр. Порыв ветра заставил Индарин поёжиться и плотнее запахнуть тонкую куртку, а Моглис, стоявший рядом, молча шагнул ближе, вставая со стороны ветра, чтобы закрыть её собой.

— Замерзли? — тихо спросил он.

— Немного, — призналась она.

— Домой?

— Не торопитесь, давайте ещё постоим здесь.

Он, давая ей время, поднял руку и тыльной стороной ладони осторожно коснулся её щеки. Его кожа была горячей, а её сердце провалилось куда-то вниз, но тут же забилось часто-часто, разгоняя кровь по телу. Она не отстранилась, наоборот, едва заметным движением подалась навстречу его руке, позволяя пальцам скользнуть по скуле. Моглис шумно выдохнул, словно сдерживал дыхание всю последнюю минуту. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, и в них плескалась такая глубина чувств, что у Индарин закружилась голова.

— Индарин… — его голос дрогнул. — Вы даже не представляете, как вы прекрасны.

Индарин смотрела в его лицо, ощущая тепло его ладони на щеке, и уговаривала себя: «Имею право… я имею право», — ледяная глыба внутри дала трещину, и сквозь неё упрямо пробивался росток новой жизни. Она всё ещё боялась — разницы в положении, осуждения, кошмаров внутри себя, того, что сказка может закончиться. Но сейчас, стоя рядом с мужчиной, который смотрел на неё будто она величайшее сокровище, поняла одну простую истину: «Хочу попробовать жить».

— Можно пригласить вас на официальное свидание?

— Я не обещаю, что у нас получится, — напомнила она о своих сомнениях, но согласилась.

***

Моглис не повёл её в дорогой пафосный ресторан, а выбрал совсем не стандартное место — огромный шатёр на окраине театрального квартала, где гастролировала труппа прославленных гимнастов и иллюзионистов.

Атмосфера под гигантским куполом была ошеломляющей, шумной, пропитанной предвкушением толпы. В воздухе смешивались запахи жжёного сахара и жареного мяса на вертелах, для них Моглис взял пару корзинок солёного миндаля и сладкого чая. Когда они уселись в небольшую ложу, не успела Индарин осмотреться, как арена погрузилась в темноту, ропот затих и тишину разорвал низкий, гулкий рокот барабанов, отдающийся в животе. С шипением взметнулись ввысь снопы искр, запах огненного порошка защекотал нос, а взгляд уловил тени, скользнувшие на песчаную арену.

Они казались посланцами иного мира: гладко выбритые головы, вытянутые торсы, блестящие от пота и масла. Их лица скрывал резкий, гротескный грим: глубокие впадины щёк пересекали толстые чёрные линии, а обведённые кроваво-красным глаза походили на провалы. Они не шли — перетекали из одной позы в другую, выгибая суставы под немыслимыми углами, эти люди напоминали Индарин змеиный клубок, который распался, занимая свои места по арене.

С рычащим горловым криком один из артистов запрокинул голову и извергнул грохочущее пламя, озарив арену пульсирующим светом. Пылающие цепи в руках гимнаста по центру с шипением рассекали воздух в пугающей близости от обнажённой кожи. Гибкие тела акробатов изгибались дугой, уходя от ударов смертельной плети, в чудаковатом хороводе. Жар от арены долетал до верхних ярусов, окатывая Индарин сухой волной тепла и она сама взяла Моглиса за руку. Свет выхватывал из полумрака дикую пляску, и она замирала, от каждого взмаха огненного бича, который оставлял в воздухе оранжевые шрамы, тающие на глазах.

Ритм барабанов сливался с бешеным биением её сердца, а когда погас последний факел и рассеялся бледный дым, грохот сменился пронзительной мелодией струнных. Индарин не успела перевести дух, как два луча света скрестились на головокружительной высоте, высвечивая тонкие качели.

В этом пространстве появились люди в расшитых бисером сверкающих костюмах, у них не было страховочных сетей — только собственные мышцы и абсолютное доверие друг к другу. Номер начался без разбега: ловчий повис вниз головой на тонкой перекладине и раскачивался, пока его собственное тело не превратилось в размытый маятник. Хрупкая девушка с замотанными сверкающей тканью запястьями застыла на площадке, в ожидании нужного момента.

Удар в металлический диск подобный грому разнёсшийся в наступившей тишине и гимнастка оттолкнулась в пустоту. Индарин показалось, что время растянулось, видела, как вздулись вены на шее ловца, как магнезия слетела с его пальцев белым облаком, когда он потянулся навстречу. Девушка, плотно сгруппировавшись в воздухе совершила три невероятно быстрых оборота, расстояние казалось слишком большим, а скорость фатальной. Она стремительно падала, теряя высоту и в последний миг, когда зал в едином порыве втянул воздух, гимнастка резко выбросила руки вперёд. Звук жёсткого шлепка, хлёсткий, как удар, отскочил от купола — пальцы мужчины сомкнулись на её запястьях стальным капканом. Мышцы его вздулись, принимая на себя весь вес и инерцию свободного падения, перекладина жалобно скрипнула, а девушка повисла над ареной, победно выгнув спину и откинув голову назад.

Зал взорвался оглушительным рёвом и шквалом аплодисментов, только руки Индарин намертво сжались на рукаве Моглиса. Это был чистый концентрат адреналина и триумф над гравитацией, кровь пульсировала в висках с такой силой, что закладывало уши и ей на долгую минуту стало дурно от этих эмоций.

Индарин ощущала тепло, исходящее от его плеча, улавливала волнующий и знакомый аромат духов и неосознанно, под впечатлением льнула плотнее. Когда на арене разворачивалось что-то особенно опасное, Моглис наклонялся к её уху и тихим шёпотом пояснял устройство защитных чар, оберегающих артистов и зрителей. От его горячего дыхания по спине пробегали мурашки, бархатистый голос успокаивал мечущиеся мысли и когда она прислушивалась к нему, то теряла ход выступления.