Дочь, о которой ты не знаешь

Когда мне звонят и сообщают, что я приглашена на следующий этап отбора на главную роль в кинофильме «Маки», я не верю своим ушам. Несколько раз переспрашиваю одно и то же, дабы удостовериться, что мне не послышалось, а когда на том конце провода повторяют, что снова ждут меня на пробах, испытываю настоящий шок.

Обалдеть! Неужели это реально?

Пообещав, что непременно приду, я сбрасываю вызов и несколько минут провожу в тотальной прострации. Перевариваю услышанное. Пытаюсь усмирить бушующие эмоции. Тут и радость, и восторг, и предвкушение – все вместе.

Я знаю, что праздновать победу рано, но я еще никогда не была так близка к получению главной роли в крупнобюджетном фильме. Прежде меня утверждали только на роли второго плана, и я подумать не могла, что первая большая удача случится именно на этом проекте.

Следующий этап – пройти парные пробы с потенциальным партнером. Работа в тандеме всегда требует чуть большей отдачи, чем сольный кастинг, ведь во время игры нужно ориентироваться на эмоции другого человека. Но именно это нередко становится поддержкой и опорой. Особенно если партнер – хороший актер.

В день кастинга я представляю из себя комок нервов. То и дело мысленно прогоняю заученный текст и кручусь перед зеркалом, репетируя одну, на мой взгляд, особенно сложную реплику.

– Олесь, расслабься, – советует наблюдающая за мной мама. – Не создавай избыточный потенциал.

Легко сказать – не создавай, а как это сделать – большой вопрос. На кону сейчас слишком много, поэтому просто расслабиться никак не получается.

– Я расслаблюсь только после того, как получу эту роль, – говорю я, накидывая на плечи легкий тренч. – И после того, как поговорю с Троицким.

– Ты думаешь, он будет сегодня на пробах?

– Не знаю. Но мне будет проще сообщить ему о Дарине, если он, как в прошлый раз, сам инициирует разговор, – потуже затягиваю пояс. – Не хочется лишний раз навязываться.

– Ни пуха ни пера! – бросает мама напоследок.

– К черту! – отзываюсь я.

Чмокаю дочку на прощанье и выскальзываю из квартиры.

Второй этап кастинга проходит в том же здании и в том же помещении, что и в прошлый раз. Только народу в коридоре теперь значительно меньше. Судя по всему, на данный момент они отобрали порядка тридцати парней и девушек.

Ох. Ставки невероятно высоки.

Когда подходит моя очередь, мне в пару ставят смазливого брюнета с ярко-голубыми глазами по имени Ян. Он одаривает меня обаятельной улыбкой и желает удачи. Коротко киваю и бурчу невнятное «и тебе» в ответ. Мне не хочется тратить драгоценные эмоции на ничего не значащий формальный диалог. Я должна приберечь их для роли Лизы.

Кастинг-директора вкратце обрисовывают нам, что они хотят видеть, а я тем временем бегло оглядываю съемочное пространство: знаменитый режиссер Олег Ганевский вальяжно восседает в кресле, вокруг него кружатся его ассистенты, команда операторов напряженно смотрит в объектив, а световики колдуют со световыми установками. Однако Троицкий на площадке отсутствует. И это осознание впивается в сердце острой иглой разочарования.

Блин! Ну почему, когда он нужен, его нет?

– Итак, вы готовы? – командует режиссер.

– Да, – бодро кивает Ян.

А затем вопросительно косится на меня.

– Готова, – отвечаю, прокашлявшись.

– Тогда давайте начнем.

Повисает пауза. Секунд десять мы с Яном настраиваемся на нужный лад, а затем он вживается в роль и с отчаянием выпаливает:

– Это твои письма, Лиза?

– Н-нет… То есть да, – отвечаю с взволнованной заминкой. – Откуда они у тебя?

– Нашел в комоде у Ольги. Выходит, ты все это время мне писала?

– Я думала, что тебе это нужно…

– Но я не получил ни одного письма! Ни одного, слышишь?

– Стоп-стоп, – вмешивается Ганевский. – Чуть меньше накала. Оставьте основную драму на потом.

Мы с Яном синхронно киваем. Дескать, поняли-приняли. А затем продолжаем прерванный диалог.

В целом, Ян играет хорошо, но, на мой вкус, немного надрывно. Сцена, которую мы проживаем, не подразумевает эмоциональной истерии. В ней должны сквозить тихая грусть и потаенная печаль.

Доигрываем сцену до конца. Режиссер вносит правки, а затем просит исполнить все с самого начала. Мы с Яном повинуемся.

Снова и снова.

После четвертого прогона я чувствую, что начинаю выгорать. Мы вдоль и поперек прошлись по диалогу, но Ганевский, судя по всему, по-прежнему недоволен. А я просто не знаю, как еще отыграть этот эпизод. Какие еще эмоции в него вложить.

– Так… – он задумчиво трет переносицу. – А давайте попробуем прогнать что-нибудь другое. Может, сцену их встречи на ярмарке?

– Но… Нам не высылали эту сцену, – робко возражает Ян.

– Ничего, будете читать, – отмахивается Ганевский, а затем кидает куда-то в толпу ассистентов. – Анечка! Принеси актерам текст!

– Минуту!

– Или, может, не ярмарку… – он взволнованно покусывает ноготь на большом пальце. – Где Троицкий? Мне надо с ним посоветоваться!

При звуках знакомого имени мое сердце делает кульбит.

– Он кофе отошел попить, – доносится в ответ.

– Черт! Как не вовремя!

– Я здесь, – буквально в следующую секунду дверь распахивается, и на пороге показывается Стас с пластиковым стаканчиком в руке.

Весь такой импозантный, осанистый. В темно-сером стильном пиджаке и слегка зауженных брюках.

– Мне не нравится эта сцена с письмом, – подкручивая темные усы, Ганевский приближается к нему. – Она какая-то картонная, не находишь? Героиня все время смотрит в пол. Там почти нет живых чувств.

Троицкий слегка щурит веки, обдумывая услышанное. Затем делает небольшой глоток и обводит глазами съемочное пространство. Его скользящий взгляд спотыкается о мое лицо, движется дальше, а затем возвращается и сфокусировано замирает.

На этот раз я не пытаюсь спрятаться и скрыться. Высоко задрав подбородок, отвечаю на его зрительный вызов, хотя внутри все дребезжит и трепещет от волнения. Карие омуты затягивают на дно, против воли воскрешая запретные воспоминания о прошлом, в котором я была безоглядно влюблена и оголтело счастлива…

Секунды плавятся в вечность, и Стас наконец разрывает нашу связь. Снова смотрит на Ганевского и вдруг предлагает:

– Может, сцену на перроне?

– Отлично! – радуется режиссер. – Это то, что нужно!

Остальная съемочная команда согласно поддакивает, а я изумленно расширяю глаза.

Сцена на перроне? Он серьезно?

Я читала книгу. Несколько раз. Потому мне не нужен текст для того, чтобы понять, сейчас мы будем прогонять сцену первого поцелуя героев…

Глава 19

Низкорослая веснушчатая ассистентка вручает нам с Яном бумаги с текстом, и, бегло пройдясь по нему, я подтверждаю свои догадки. Это действительно сцена поцелуя. Сложная. Энергозатратная. Требующая от актеров большой отдачи.

– Итак, быстро входим в курс дела, – вещает режиссер, становясь рядом с нами. – Это сцена, где Лиза провожает Глеба в армию. Они догадываются о чувствах друг друга, но вслух не признались. Сначала у нас обмен любезностями, трогательное прощание, а в конце Глеб поддается порыву и целует Лизу. В губы.

– Эм… Простите, – Ян задумчиво почесывает затылок. – А поцелуй должен быть с языком?

– А как ты думаешь, сынок? – Ганевский смотрит на него как на идиота. – Они десять лет тайно любили друг друга, и теперь их чувства впервые вырвались наружу.

– Понял.

– Постарайтесь быть максимально естественными, ладно? Мы специально пока не обговариваем позы и движения. Я хочу посмотреть на химию между вами. Вживитесь в роли. Прочувствуйте боль своих героев.

Мы с Яном молча переглядываемся. Сложно изображать безумную любовь, когда видишь человека впервые в жизни. Но в этом, как ни странно, и есть суть актерской работы. Надо черпать эмоции из колодца воспоминаний и фантазий. Оживлять свой прошлый опыт и накладывать его на заданную сцену.

Нахожу взглядом Троицкого и достаю со дна сознания картинки нашего прошлого. Вспоминаю, как он упоенно целовал меня в ночи. Как нашептывал всякие будоражащие пошлости. Как в порыве страсти утыкался влажным лбом мне в грудь.

Это было так давно. Словно бы в прошлой жизни. Но, несмотря на это, я отчетливо представляю все детали. Чувствую вкус, запах, тепло прикосновений…

– Снимаем! – Ганевский хлопает в ладоши и уходит из кадра, оставляя нас с Яном наедине.

Облизываю пересохшие губы и вскидываю взгляд на своего партнера. Вижу, что он тоже слегка волнуется, но деваться некуда. Мы здесь для того, чтобы получить роли.

– Глеб! – вскрикиваю я, одним глазком косясь в текст.

– Лиза! Ты приехала? – Ян изображает удивление.

– Конечно! Разве я могла упустить возможность с тобой попрощаться? – тяжело дыша, будто только что бежала, подступаю к нему ближе.

– Господи… Ты вся дрожишь…

– Прости, – зябко ежусь. – Тут немного холодно…

Ян заключает меня в объятия, и в нос тотчас забивается приторный аромат его парфюма. Я не люблю слишком сладкие запахи, но сейчас я в образе Лизы, поэтому со всей пылкостью прижимаюсь носом к его шее.

Короткий, слегка путаный диалог. Череда трогательных признаний. А затем Ян приникает к моим губам и проталкивается языком мне в рот. Первая реакция – стиснуть зубы и отодвинуться, но я, естественно, ее сдерживаю. Позволяю малознакомому парню изучать мой рот и делаю вид, что получаю от этого неземное удовольствие.

Я не эксперт в области поцелуев, но в свое время Троицкий делал это совсем не так. В движении его губ не было суеты и спешки. Он целовался мягко, глубоко, уверенно. Наполнял меня собой. Умело орудовал языком. Создавал ощущение незыблемой правильности происходящего.

А что касается Яна… То сейчас у нас с ним самый типичный киношный поцелуй. Красивый на камеру, но совершенно пустой внутри. Лишенный истинных чувств. Пресный. Безвкусный.

Ян отрывается от меня и, пьяно полуприкрыв веки, выдыхает:

– Я так давно мечтал об этом, Лиза…

– Стоп! Снято! – в кадр вбегает Ганевский. – Это было неплохо! Не идеально, но вполне сносно. С этим можно работать. Не так ли, Стас?

Режиссер оглядывается на продюсера, но тот лишь неопределенно поводит плечами. По его лицу непонятно, понравилось ли ему увиденное или он совсем не впечатлен. Оно совершенно непроницаемо.

– Ладно, на сегодня вы свободны, – Ганевский вновь смотрит на нас. – Если будут положительные новости, с вами свяжутся.

– Хорошо, – Ян лучезарно улыбается. – Спасибо вам, Олег Юрьевич.

Попрощавшись с режиссером и его командой, я отхожу в сторону и принимаюсь нарочито медленно натягивать плащ. Мне позарез нужно поговорить с Троицким, но первой делать шаг к примирению я не хочу. Поэтому очень надеюсь, что он вновь возьмет инициативу в свои руки.

Надев верхнюю одежду, бросаю беглый взгляд в сторону Стаса и вдруг замечаю, что он увлеченно беседует с какой-то белокурой девицей, которая улыбается ему во всю ширину своего белозубого рта и беззастенчиво крутит на палец волосы.

Очередная актриска, решившая заполучить роль через постель?

Разочарованно вешаю на плечо сумку и, плюнув на первоначальный план, пулей несусь на выход. Ну его к черту! Очевидно, что Троицкий не изменился! Зачем давать шанс тому, кто явно его не заслуживает?

И плевать на его деньги! На все плевать! Видеть его не могу!

Я уже хватаюсь за ручку двери, когда его низкий, пробирающий до мурашек голос оседает где-то меж лопаток.

– Олеся, постой! Пожалуйста, не убегай.

Стиснув зубы, делаю над собой усилие и притормаживаю. В груди по-прежнему клокочет возмущение, но здравый смысл все же берет верх. Поспешные выводы сейчас ни к чему.

– Что ты хотел? – я оборачиваюсь и прохожусь по Стасу холодным взглядом.

– Всего лишь поговорить.

– Прямо здесь? – оглядываюсь по сторонам.

Тут и там снуют люди. Повсюду кипит работа.

– Внизу есть небольшое кафе, – сразу же поняв мой намек, говорит Троицкий. – Я угощаю.

– Хорошо, – со вздохом. – Только недолго. А то у меня не так много времени.

Глава 20

Мы минуем длинный коридор и спускаемся вниз по лестнице. Троицкий идет рядом, но при этом не произносит ни слова. Его молчание мурашками оседает на коже, порождая в голове сотни мучительных вопросов. Зачем он меня позвал? О чем хочет поговорить? Впишется ли новость, которую я хочу ему сообщить, в структуру нашего диалога?

Миновав каменные ступеньки, украдкой кошусь на Стаса и снова мысленно подмечаю, что он отлично выглядит. Холеный. Ухоженный. С нарочито небрежной щетиной и выражением скуки в надменном взгляде.

Троицкий всегда производил впечатление сноба, человека голубых кровей. На публике он держался с высокомерным безразличием, и только я знала, каким он может быть живым и горячим. Какое испепеляющее пламя может гореть в этих холодных карих глазах. Какие страстные слова могут вылетать из этого красивого, презрительно изогнутого рта…

Со мной Стас был другим. Не таким замкнутым и эмоционально недоступным. В счастливые минуты наедине я видела в нем искренность, озорство, человечность… Но, как выяснилось позже, эти качества тоже были маской. Ведь в итоге он так и не подпустил меня по-настоящему близко. А когда я забеременела, хладнокровно столкнул в пропасть жестокости и обмана.

Мы заходим в кафе и занимаем укромный столик в углу помещения. Официантка, кокетливо виляя бедрами, приносит нам меню и спрашивает, не готовы ли мы сразу сделать заказ. Стас просит принести ему кофе, а я решаю ограничиться чашкой чая.

«Это не дружеская встреча и не свидание», – напоминаю себе я.

Официантка оставляет нас наедине, и за столиком повисает некомфортная тишина. Хотя, бьюсь об заклад, некомфортна она только для меня. Троицкий же совершенно расслаблен. Сидит, откинувшись на спинку стула, и беззастенчиво ощупывает взглядом мое лицо.

– Итак, – не выдержав напряжения, первая подаю голос, – о чем ты хотел поговорить?

– Ты прекрасно выглядишь, – огорошивает Стас.

Серьезно? Это все, что он может сказать спустя четыре года разлуки?

– Спасибо, – равнодушно отзываюсь я, всем своим видом демонстрируя, что его комплименты меня не трогают. Потом выдерживаю небольшую паузу и брякаю. – А ты постарел.

Это неправда. Он выглядит подтянуто и свежо. Но я скорее удавлюсь, чем отвечу ему любезностью на любезность.

– Ну, не мудрено, – ничуть не обидевшись, усмехается Троицкий. – Мне ведь уже тридцать девять.

– Скоро на пенсию? – ерничаю.

– Пока не планирую, – сохраняет невозмутимость. – Работы невпроворот. А у тебя как дела с кинокарьерой? В последние пару лет о тебе ничего не слышно.

Это потому, что я воспитывала твою дочь, идиот!

– Карьера была на стопе. Но недавно я поняла, что пора возвращаться, – как можно непринужденнее бросаю я.

– Решила открыть дверь в кинобизнес с ноги? – хитро улыбается.

– В смысле?

– В прямом. «Маки» станет культовым фильмом, помяни мое слово. Если ты получишь главную роль, то навсегда увековечишь свое имя в индустрии.

Его фразы звучат как мед. А еще очень перекликаются с моими собственными мыслями.

– Что ж… Я сделаю все, что от меня зависит.

– Ты хорошо отыграла сегодня, – неожиданно произносит Стас. – А вот партнер тебе достался неудачный.

– Думаешь? – тяну с сомнением.

Мне показалось, что Ян не так уж плох…

– Не думаю, а вижу, – заявляет безапелляционно. – Поверхностный истеричный мальчишка, совершенно не чувствующий роль.

Троицкий никогда не стеснялся в выражениях. Особенно, если речь шла о работе. Его можно много ругать, но один факт не подлежит сомнению: он гениальный режиссер. И талант, и бездарность видны ему издалека.

– Довольно суровая оценка, – хмыкаю я. – А меня ты похвалил, потому что я была твоей любовницей?

Я намеренно его провоцирую. Намеренно протягиваю ниточки к прошлому. Чтобы потом было проще подобраться к главной теме, из-за которой я сегодня здесь.

– Чушь, – Троицкий не отрывает от меня пристального гипнотизирующего взгляда. – Ты была хорошей любовницей, но это не мешало тебе быть хорошей актрисой.

Я знаю, что он не лукавит. Лесть – вообще не его конек. И оттого его слова вдвойне приятны.

– Много претенденток на роль Лизы? – интересуюсь, осторожно отпивая принесенный официанткой чай.

– Сотни. Но ты в первой десятке.

– Осталось обойти еще девять девушек.

– Проблема современных актрис в том, что они отчаянно гонятся за навязанными стандартами красоты, забывая про свою самобытность. Крашеные волосы, накаченные губы, какие-то странные кустистые брови… – Стас брезгливо морщится. – А ты полностью настоящая, Олесь. Я чувствую твое природное женское естество. И камера это чувствует.

Пока Троицкий говорит, я проваливаюсь в сладкий туманный морок и начинаю вспоминать причины, по которым я много лет назад безоглядно в него влюбилась. Когда он рассуждает о жизни с легким налетом философской поэтичности, им невозможно не восхищаться.

Интеллект, талант, не меркнущий ореол славы – кажется, этот дьявол в человеческом обличии никогда не перестанет разбивать женские сердца…

– Знаешь, Стас, вообще-то я тоже хотела с тобой поговорить, – стряхиваю внезапное наваждение и, собравшись с мыслями, перехожу к сути.

– Правда? – Троицкий заинтригованно вздергивает бровь.

– Да. Только обещай, что выслушаешь до конца и не сбежишь после первой же моей реплики, – серьезно говорю я.

Самодовольная ухмылка Стаса сменяется выражением настороженности. Уголки губ опускаются вниз, а взгляд становится сосредоточенным.

– Я весь внимание, Олесь.

Нервно сглатываю. Прочищаю горло. А затем вскидываю на него взволнованный взор и на одном дыхании выпаливаю:

– Наша с тобой… связь имела последствия.

– И какие же? – он заметно напрягается.

– У тебя есть трехлетняя дочь, Стас. И сейчас она нуждается в помощи.

Глава 21

Троицкий продолжает напряженно вглядываться в мое лицо, не выдавая никакой реакции на услышанное. Словно не понял смысла моих слов. Словно в ступор впал.

Наверное, мое признание и впрямь не на шутку его шокировало.

– Дочь? – переспрашивает неверяще.

От изумления голос Стаса стал гораздо более низким и хриплым.

– Да. Ее зовут Дарина.

Он резко отмирает. Шумно выпускает воздух из легких и проводит рукой по волосам, будто борясь с бушующими в груди эмоциями. Затем снова фокусируется на мне и потрясенно качает головой:

– Но ты… Ты ведь сделала аборт?

– Не сделала, – медленно веду из подбородком из стороны в сторону. – Просто не смогла.

Стас замолкает и, сложив руки на груди, отворачивается к окну. Какое-то время обдумывает ситуацию, а затем строго пр