Дочь, о которой ты не знаешь

Вспоминаю образ книжной Лизы и примеряю его на себя. Я влюблена. До одури влюблена в мужчину, который принадлежит другой. И люблю его уже много лет.

– Каждый раз, когда ты проходил мимо, я опускала глаза, – начинаю я с легким придыханием. – Но не потому, что мне не хотелось смотреть на тебя, нет… А потому что я боялась, что не выдержу и…

– Стоп-стоп-стоп! – энергично вмешивается рыжая, сбивая меня с заданного темпа. – Это… – она щупает пальцами воздух, пытаясь подобрать нужное слово. – Это очень горизонтально.

– Горизонтально? – переспрашиваю я, решив, что ослышалась.

– Да-да, вы играете горизонтально, – продолжает она. – А я хочу видеть вертикальную игру. Эмоции должны не растекаться по плоскости, а нарастать снизу вверх.

Если честно, понятия не имею, что она имеет в виду. Я произнесла от силы три предложения… Как она умудрилась оценить эти метафорические вертикали-горизонтали?

– Эм… Хорошо, – киваю я, заправляя волосы за уши. – Сейчас попробую.

Прокашливаюсь и начинаю снова:

– Каждый раз, когда ты проходил мимо…

– Извините, – на этот раз в монолог вклинивается мужчина в очках, – а вы могли бы выправить волосы из-за ушей? Они у вас довольно крупные и отвлекают внимание от лица.

От такой бестактности я теряюсь. Но уже через секунду вспоминаю, что я на пробах, и заталкиваю свое возмущение куда поглубже. Кастинг – это явно не то место, где следует качать права.

– Ладно, – выполняю его просьбу и захожу на третий круг. – Каждый раз, когда ты проходил мимо, я опускала глаза…

– Девушка, вы нас не слышите, – цокает языком рыжая, недовольно переглядываясь со своими коллегами. – Вы играете в двухмерной плоскости, а мы хотим объема!

– Объема, – повторяю я.

– Да, вы будете играть объем или нет?

Господи… Какое унижение. Они часом не издеваются надо мной?

– Д-да, конечно, – запинаясь, отвечаю я. – Сейчас я сыграю объемно.

Беру небольшую паузу на восстановление эмоциональных сил, а затем набираю в легкие воздух, намереваясь снова начать монолог, когда внезапно взгляд цепляется за лицо, появившееся на заднем фоне.

Каштановые волосы, находящиеся в легком беспорядке. Карие глаза. Скульптурное, будто высеченное из камня лицо с яркими запоминающимися чертами.

Узнавание царапает нервы. Доля секунды уходит на сопоставление данных, а затем сердце с гулким протяжным эхом ухает в пятки.

Я не ожидала увидеть отца моей дочери. Но по иронии судьбы передо мной стоит именно он.

Глава 14

Мое моральное состояние и так далеко от идеального, а, увидев Троицкого, я окончательно расклеиваюсь. Что он здесь вообще делает? Перед тем, как идти на пробы, я внимательно изучила информацию по фильму. В списке режиссеров Стас совершенно точно не значился.

Но, несмотря на это, он тут. Стоит в метрах десяти от меня и жжет пронзительным взглядом.

Вне всяких сомнений, узнал. Узнал, чертяка. И глаза, как назло, не отводит. Будто специально дразнит. На прочность мои нервы испытывает.

Приложив усилие, разрываю гипнотический зрительный контакт и прокашливаюсь. Трио кастинг-директоров смотрит на меня в ожидании. Дескать, ну давай, покажи уже, на что ты способна.

И тут, вопреки всем законам логики, во мне вспыхивает ядерная злость. Какого, собственно, черта?! Почему все шишки всегда достаются женщине?! Я хорошо училась, закончила институт, постепенно начала выстраивать карьеру… И тут бац – случилось незапланированное. Я забеременела.

Со Стаса, который, кстати говоря, ничуть не меньше причастен к этому, как с гуся вода. А мне пришлось в корне менять свой жизненный уклад. Отказаться от съемок. Устроиться на работу в магазин. А затем, спустя несколько лет, начинать все с нуля.

И это очень-очень сложно. Стоять здесь, перед всеми этими снобами, и выдавливать из себя эмоции, которых им все равно будет мало.

Вот уже который год я чувствую себя беспомощной и потерянной, а у Троицкого все хорошо. Он продолжает жить и радоваться жизни. Получает престижные премии, зарабатывает колоссальные деньги и наверняка крутит романы с такими же доверчивыми дурочками, какой когда-то была и я.

Я стискиваю волю в кулак и, отринув все ненужные мысли, вновь сосредотачиваюсь на роли. Стараюсь максимально вжиться в нее.

– Каждый раз, когда ты проходил мимо, я опускала глаза, – мой голос звучит на удивление сильно и твердо. Но в то же время в нем явственно звенит отчаяние безответной влюбленности. – Но не потому, что мне не хотелось смотреть на тебя, нет… А потому что я боялась, что не выдержу и сорвусь. Что при взгляде на тебя моя маска безразличия пойдет трещинами, и ты поймешь, что все это время я любила тебя. Только тебя одного.

Я доигрываю монолог без единого вмешательства со стороны кастинг-директоров. Затаив дыхание, они следят за моей мимикой и ловят слова, вылетающие из моего рта.

Без понятия, в чем дело: то ли в том, что я наконец действительно прочувствовала роль, то ли в том, что они просто устали объяснять мне необъяснимое. Но факт остается фактом: на этот раз придирчивое трио определенно удовлетворилось тем, что увидело. И, кажется, у них больше нет желания меня мучить.

– Это было… хорошо, – задумчиво изрекает блондинка после того, как я заканчиваю речь.

– Да-да, – подхватывает мужчина в очках. – В этот раз вы бесспорно играли в трехмерном пространстве.

– Благодарю, – отзываюсь сипло.

И внезапно осознаю, что короткий, в сущности, монолог отнял у меня довольно много внутренних сил.

Это из-за того, что я хорошо отыграла? Или все же из-за того, что все это время Троицкий, стоя чуть поодаль, пристально наблюдал за мной?

– Спасибо… Эм… Олеся, – порывшись в бумажках, блондинка находит в них мое имя. – Ваши контакты у нас записаны. Мы свяжемся с вами, если вы пройдете в следующий этап.

– Хорошо, – киваю. – Спасибо за уделенное время.

Я сделала все, что могла. И теперь с чистой совестью могу отправляться домой.

Повесив на плечо сумку, которую оставила у входа, я толкаю дверь и выхожу в коридор. В съемочное пространство выпархивает еще одна актриса, претендующая на роль Лизы, а я тем временем кручу головой по сторонам в поисках туалета.

– Не подскажете, где тут уборная? – обращаюсь к худосочному пареньку, который по виду напоминает мне ассистента.

– Прямо по коридору и налево, – безэмоционально бросает он.

Устремляюсь в указанном направлении и, закрывшись в кабинке, беру несколько минут на раздумья. Как бы я ни хотела быть сильной и независимой, но вынуждена признать, что случайная встреча с Троицким выбила меня из колеи и пошатнула мой внутренний баланс.

Ну и ну.

– А ты слышала, что Антона Степаненко хотят привлечь в качестве мастера по свету? – по ту сторону двери раздаются незнакомые женские голоса.

– Да ну? – удивленно. – А как же Руслан Мещеряков?

– По слухам, на днях он устроил серьезную драку в баре. И теперь с ним никто не хочет работать. Имиджевый урон, сама понимаешь.

Несколько минут я слушаю их оживленную болтовню, а затем вдруг решаю воспользоваться ситуацией в своих целях. Нажимаю кнопку смыва, выхожу из кабинки и, встав у зеркала, как бы невзначай бросаю:

– Девочки, а вы здесь работаете, да?

– Да. А ты? – отзывается одна из них, невысокая брюнетка в полосатой майке.

– А я на кастинг пришла. Только что отыграла.

– Понятно, – теперь я чувствую ее расположенность к диалогу. – Ну и как прошло?

– Трудно сказать, – пожимаю плечами. – Поживем – увидим.

– Кастинг уже больше двух недель длится. Мы ждем не дождемся, когда будет известен основной состав артистов.

– Кстати, а вы не в курсе, что на съемочной площадке делает Станислав Троицкий? – интересуюсь я, намыливая руки. – В списке режиссеров он вроде как не значился…

– Так он тут продюсер, – хихикает брюнетка. – Периодически приходит, отсматривает пробы. Мужик, конечно, роскошный, но жутко необщительный.

Продюсер? Хм, не знала, что Стас решил расширить поле деятельности.

Хотя чему я удивляюсь? Он всегда стремился постигать новые вершины.

– Ясно, – стряхиваю воду с ладоней и дружелюбно улыбаюсь девушкам. – Ну ладно, рада была пообщаться. Может, еще увидимся.

– Да-да, – они вздергиваю уголки губ в ответ. – Будем держать за тебя кулачки.

Глава 15

Выхожу из уборной и, на ходу натягивая на плечи джинсовку, держу направление в сторону выхода. Проталкиваюсь через скопище шумно общающихся людей и сворачиваю к лестнице.

– Олеся! – до боли знакомый голос, с легкостью перекрывший царящий в помещении гомон, стрелой прилетает в спину.

Вздрагиваю. Медленно оборачиваюсь.

За мной, шествуя через расступающуюся толпу, следует Стас. Он явно намерен догнать меня, поэтому и торопится.

Не знаю, что ему нужно. И, если честно, знать не хочу. Много лет назад, когда я действительно нуждалась в его поддержке и помощи, он отверг меня. Катком прошелся по моим чувствам, причинил неимоверную боль.

А теперь: «Олеся». Да в гробу я видела его инициативу! О чем нам сейчас разговаривать? Столько воды утекло… Нет, я правда не понимаю, чего он добивается. Но снова играть со своим сердцем не позволю.

Отворачиваюсь и, игнорируя голос Троицкого, продолжаю путь.

– Олеся, постой! – не унимается Стас.

И не стыдно ему? Именитый режиссер, а сам на глазах у всех за актрисой, пришедшей на пробы, бегает.

Ай-ай-ай, Станислав Александрович, не держите марку.

Стремительно сбегаю вниз по ступенькам и, пулей проскользнув в дверь, вылетаю на свежий летний воздух. На улице полно народу, поэтому мне ничего не стоит мгновенно смешаться с толпой.

Оказавшись на безопасном расстоянии, я вновь оглядываюсь, но Стаса нигде не вижу. Должно быть, он прекратил преследование еще в здании.

Выдохнув, сбавляю темп шагов и погружаюсь в мрачные раздумья. Так, значит, Троицкий будет продюсировать картину «Маки»? Ну и дела. Такой расклад совершенно меня не радует. Как правило, продюсер присутствует на съемочной площадке не так регулярно, как режиссер, но его появление так или иначе неизбежно.

А я не хочу пересекаться со Стасом. Абсолютно не хочу. И как же мне быть?

С одной стороны, главная роль в этой кинокартине даст огромный толчок моей замершей карьере. Да и деньги, сами понимаете, хорошие. Конечно, меня пока никто никуда не взял, но скупая похвала кастинг-директоров, прозвучавшая в конце кастинга, дает основание надеяться, что, возможно, на меня захотят взглянуть еще один разок. Теперь уже – на парных пробах.

Однако, с другой стороны, продюсирование Троицкого ставит большой жирный вопрос над моим участием в фильме «Маки». Представим фантастическую ситуацию: меня все-так утверждают на роль. В таком случае мне нужно будет довольно часто находиться в одном помещении со Стасом.

Справлюсь ли я с этим в моральном плане? Выдержу ли пытку вынужденного общения с бывшим? Ведь он, судя по сегодняшнему инциденту, вовсе не планирует делать вид, будто мы незнакомы.

А зря. Я бы, пожалуй, предпочла именно этот вариант.

На метро доезжаю до дома, и уже на подступах к подъезду у меня в сумочке звонит телефон. Номер неизвестный, но с недавних пор я такие беру. Вдруг это из больницы?

– Алло.

– Добрый день, могу я услышать Олесю Дмитриевну? – в трубке раздается приятный женский голос.

– Здравствуйте. Это я.

– Меня зовут Наталья. Я звоню вам из фонда «Подари жизнь».

– Да-да, слушаю! – тотчас оживляюсь я.

По совету врачей я решила обратиться в фонд еще до того, как получила информацию из немецкой клиники. Мне сказали, что подобного рода сборы средств всегда сопровождены большими бюрократическими издержками, поэтому не стоит терять времени зря.

Более того, я попросила медработников перенаправлять любые новости из Германии напрямую в фонд, чтобы информация поступала максимально оперативно. Мне четко дали понять: чем быстрее нам удастся сделать Дарине операцию, тем с большей вероятностью она проживет здоровую долгую жизнь.

– Олеся Дмитриевна, я хотела вам сообщить, что мы получили ответ из кардиоклиники, находящейся в Берлине.

Она вкратце обрисовывает ситуацию. Озвучивает сумму, за которую немецкие врачи готовы взяться за работу, а также проясняет вопросы, связанные с подготовкой всех необходимых документов.

– Более детальную информацию я отправлю вам на почту, – говорит Наталья. – У вас остались какие-то вопросы?

– Эм… Пока, если честно, все очень сумбурно, – отвечаю я. – Могу я задать их чуть позже?

– Да, конечно, это мой постоянный номер для связи. Звоните в любое удобное время.

– Ладно. Спасибо большое.

– Тогда хорошего дня, Олеся Дмитриевна. Будем на связи.

– Разумеется. Хотя… Подождите, Наталья, – суетливо выпаливаю я. – У меня появился один вопрос.

– Постараюсь на него ответить.

– Скажите, а какова вероятность, что мы вообще наберем нужную сумму? Деньги большие… Неужели кто-то отдаст их нам просто так?

– Смотрите, ситуации бывают разные. Порой находится какой-то конкретный благотворитель, и он сразу вносит всю необходимую сумму. Но все же чаще мы собираем необходимые средства в формате «с миру по нитке». Люди жертвуют относительно небольшие суммы, но со временем они аккумулируются и превращаются в солидные деньги.

– Да-да, понимаю… А сколько времени это может занять?

– Ой, тут все очень индивидуально, – вздыхает Наталья. – Иногда сбор закрывается буквально за несколько недель, а иногда на это уходят годы.

Годы – это очень долго. Сможет ли Дашкино сердечко столько ждать?..

– Все ясно, – стараясь не впадать в отчаяние, отзываюсь я. – Я ознакомлюсь с высланными на почту документами и, если что-то не пойму, наберу вас.

– Конечно, Олеся Дмитриевна. До свидания.

Глава 16

– Еще раз повторите, что случилось. Только, пожалуйста, спокойно и без эмоций, – строго произносит молодой врач с короткой модной стрижкой. – Сейчас состояние вашей дочери стабильно, и мне нужна полная картина произошедшего.

– С Дариной все в порядке? – все еще тяжело дыша, уточняю я.

Я понимаю, что веду себя как истеричка, в сотый раз спрашивая одно и то же, но нервы воспалены до предела. Руки трясутся, а мысли никак не придут в порядок. Мечутся в голове, будто птицы в силках.

– Да-да, с ней все хорошо, – в интонациях врача угадывается усталость и раздражение. – Итак, с чего все началось?

– Вечером мы, как обычно, почитали книжку и легли спать, – стараясь усмирить волнение, говорю я. – Около полуночи дочка разбудила меня и сказала, что ей тяжело дышать.

– Так, – кивает. – Что было дальше?

– В квартире было душновато, и я решила, что проблема связана с этим. Открыла окно, но не уснула. Решила понаблюдать за Дашиным состоянием.

– Хорошо, – доктор что-то фиксирует на бумаге.

– Минут через пятнадцать дыхание Дашки стало совсем тяжелым, и я поняла, что дело не в жаре. Сразу же вызвала скорую и стала ждать.

– Какие еще жалобы, помимо затрудненного дыхания, были у ребенка?

– Она жаловалась на боль в груди.

– Где именно?

– Я пыталась выяснить у нее точную локализацию боли, но она показывала на грудную клетку в целом.

– Все ясно, – врач задумчиво щелкает ручкой.

– Вам передали информацию о нашем диагнозе? – спрашиваю встревоженно. – Я подробно рассказала все врачу скорой помощи.

– Да, я посмотрел его записи. Насколько я понял, у вашей дочери заболевание, характеризующееся желудочковой тахиаритмией. Что-то вроде Синдрома Бругада, но с дополнительными патологиями.

– Да, кажется, так.

– Скажите, пожалуйста, какой кардиолог наблюдает вашу дочь на постоянной основе?

– Доктор Вербинский, – отзываюсь живо.

– Семен Степанович? – удивленно вскидывает брови.

– Да! Вы его знаете?

– Ну еще бы, – хмыкает. – Он раньше в университете преподавал. Сердечно-сосудистую хирургию вел.

– Ого…

– Погодите. Я попробую до него дозвониться. Возможно, он сейчас на работе. Ему-то клиническая картина состояния вашей дочери лучше известна.

С этими словами доктор скрывается в ординаторской, а я остаюсь сидеть на пластиковом больничном кресле, нервно заламывая пальцы рук.

До сегодняшней ночи с Дашкой все было прекрасно. Никаких симптомов. Абсолютно здоровый жизнерадостный ребенок. И вдруг раз – начала задыхаться. Ни с того ни с сего, представляете?

Пока вызывала скорую и везла дочь в больницу, я не позволяла себе раскиснуть и дать слабину. Действовала быстро, старалась не паниковать, исправно выполняла инструкции диспетчера и медиков.

Однако теперь, когда, по словам врачей, состояние малышки стабилизировалось, на меня каменной лавиной обваливается весь ужас случившегося.

Это был первый симптом. Первый симптом опасной болезни, о которой предупреждал Вербинский. А что, если дальше будет только хуже? Что, если Дарина элементарно не доживет до операции, на которую недавно открылся денежный сбор?

Гоню горькие мысли прочь, но на душе все равно тяжело. Будто меж ребер пудовую гирю подложили. И она давит, пригибает к земле. Мешает дышать и пропитывает голову смертоносным ядом уныния.

Опираюсь затылком в стену и в изнеможении прикрываю глаза. Я не хочу впадать в драму, но одинокая слезинка против воли пробегается по щеке. Утираю ее тыльной стороной ладони и тихо всхлипываю.

Господи, умоляю, сделай так, чтобы моя дочка выжила! Чтобы ее сердечко не сдалось раньше времени!

– Я поговорил с Семеном Степановичем, – в поле моего зрения снова попадает молодой врач. – К счастью, он сегодня на дежурстве.

– И что он сказал? – спрашиваю, встрепенувшись.

– Что ожидал чего-то подобного, – вздыхает, присаживаясь рядом. – К сожалению, по анализам было видно, что болезнь не будет вечно протекать незаметно.

– Ох…

– Не отчаивайтесь раньше времени, – врач пытается поддержать меня улыбкой. – Скорее всего, завтра или послезавтра мы выпишем Дарину. Вам следует сразу же посетить Семена Степановича, и он более подробно опишет вам ситуацию, – он выдерживает небольшую паузу и добавляет. – Хотя, если честно, вряд ли Вербинский скажет вам что-то радикально новое. В случае вашей дочери нужна операция. И только она поможет забыть об этой проблеме раз и навсегда.

– Да, я знаю, – утомленно тру веки. – Только, сами понимаете, операция стоит больших денег. И сколько продлится сбор – одному богу известно.

– Понимаю. Но иного выбора нет. Остается только ждать.

– Спасибо вам, – поднимаюсь на ноги и разминаю затекшую шею. – Я могу повидать дочь? Она ведь уже в обычной палате?

– Да. Она спит. Все кровати в палате заняты, а дополнительной койки у нас нет. Но, если хотите, мы можем предоставить вам раскладушку.

– В этом нет нужды, – отрицательно качаю головой. – Я лягу вместе с Дариной.

Врач провожает меня до нужной палаты. Стараясь не будить других пациентов, я пробираюсь к кровати дочери и забираюсь к ней под одеяло. Почувствовав мое присутствие, Дашка обнимает меня пухлыми ручонками и сквозь сон шепчет:

– Это ты, мамочка?

– Да, малышка, это я, – осторожно целую ее в макушку, поудобней устраиваясь на подушке. – Все будем хорошо, моя маленькая. Мама рядом.

Глава 17

Через день нас выписывают из больницы, и мы с Дариной возвращаемся домой. Мама встречает нас свежеиспеченными пирожками и ароматным чаем с мятой.

Пообедав, Дашка отправляется играть со своими куклами, по которым успела соскучиться, а мы с мамой многозначительно переглядываемся. При дочери я старалась держать себя в руках, но по моему лицу наверняка видно, что мне страшно. Ведь впереди – сплошная неопределенность. И в плане Дашкиного здоровья, и в плане работы, и в плане будущего в целом.

– Как ты? – негромко интересуется родительница, подливая мне еще чаю.

– Нормально, – вздыхаю я. – Стараюсь сохранять оптимизм, хотя на душе кошки скребут.

– Это верно. Оптимизм никогда не помешает.

– Доктор Вербинский назначил Даше какие-то капли. Сказал принимать их два раза в день.

– Понятно. Уже купили лекарство?

– Да, по пути домой в аптеку заскочили.

Мама продолжает хлопотать с посудой, а затем вдруг откладывает в сторону тарелку и вскидывает на меня взгляд, в котором явственно читается тревога:

– Олесь, я тут кое о чем подумала.

– О чем?

– Ты только не сердись, ладно? – она садится напротив и принимается комкать в руках кухонное полотенце.

– Ты меня пугаешь, – говорю с настороженной усмешкой.

– А что, если тебе связаться с отцом Даринки? Сказать, мол, так и так. Твоя дочь болеет, ей нужна помощь.

– Мам, ты в своем уме? – вспыхиваю. – Троицкий даже не знает, что у него есть дочь! Он же меня на аборт послал!

– Ну и что с того? Он послал, а ты не пошла. Ребенок-то все равно общий!

– Не-е-ет, – мотаю головой. – Мне от него ничего не нужно. Я вообще не хочу с ним общаться!

– Тебе, может, и не нужно, – не унимается родительница. – А Дашке? Или ты забыла, что ей дорогостоящая операция требуется? Может, мы эти деньги несколько лет будем собирать? Ты уверена, что за это время ее состояние не ухудшится?

– В этом никто не уверен, – отзываюсь мрачно.

– Вот именно! А у этого Троицкого наверняка есть деньги, которые он вполне может пожертвовать на здоровье дочери.

Я молчу, буравя напряженным взглядом цветастую скатерть, а мама тем временем продолжает:

– Я все понимаю, Олесь. Ты обижена на него. Он обошелся с тобой паршиво. Но это ваши с ним отношения. Ребенок здесь ни при чем.

– Дашка только моя, – талдычу упрямо. – Он нам никто.

– Ну смотри сама, – мама всплескивает руками. – Если не хочешь обращаться к Троицкому, то давай выставлять на продажу квартиру. Большую часть расходов на лечение она покроет. Я не могу просто сидеть на месте и смотреть на то, как моя внучка умирает.

Господи… Как же это все непросто!

Я и сама не раз думала о продаже квартиры. Но она принадлежит не мне, а маме, поэтому я вроде как не имею права распоряжаться собственностью. Да и где мы все будем жить? Аренда в Москве безумно дорогая, никакой зарплаты не хватит…

Ох. Ну и дилемма. С одной стороны, обратиться к Стасу – вполне логичное решение. Он богат, денег у него куры не клюют. Но с другой – как обнулить минувшие четыре года? Как сообщить ему о том, что все это время я тайно воспитывала дочь, о которой он ничего не знает?

На самом деле реакция Троицкого максимально непредсказуема. Что, если он мне элементарно не поверит? Или скажет, что не хочет иметь к Дашке никакого отношения? Если первую проблему еще можно решить прохождением ДНК-теста, то со второй, увы, ничего не поделаешь.

Насильно мил не будешь. Это относится в том числе и к тайным детям.

– Нам с тобой тоже было нелегко, – помолчав, произношу я. – Но ты никогда не обращалась за помощью к папе. Всегда справлялась сама.

– Знаешь, Олесь, я прекрасно помню обиду и злость на твоего отца, когда он влюбился ту молоденькую профурсетку и ушел из семьи. Помню, как я кляла его последними словами и ненавидела, – отвечает мама. – Но, если бы, не дай бог, у тебя возникли столь серьезные проблемы со здоровьем, я бы, не задумываясь, отправилась к нему. Я бы вытрясла из него эти деньги всеми правдами и неправдами. Нам с тобой было непросто, это факт. Но ты была здорова, и твоей жизни ничего не угрожало. В этом заключается огромная разница между моим случаем и твоим.

Вздыхаю. Провожу ладонью по волосам. Мне отчаянно не хочется это признавать, но, кажется, мама права. Порой в жизни происходят ситуации, когда нужно плюнуть на гордость, затолкать эмоции поглубже и поступить правильно.

Дашке необходима помощь. Причем довольно экстренная. У меня нет денег на операцию, но зато они есть у ее биологического отца. Отчего-то я не сомневаюсь, что он располагает средствами в полном объеме.

Мой материнский долг – рассказать Стасу о дочери и попросить о помощи. А дальше – смотреть по ситуации. Согласится дать денег? Хорошо. Откажет? Что ж, это останется на его совести.

У меня нет завышенных ожиданий относительно Троицкого и его человеческих качеств, поэтому попытка до него достучаться – чистой воды лотерея. Выгорит, не выгорит – вообще без понятия. Но попробовать, определенно, стоит.

– Ладно, – нарушая затянувшуюся тишину, бормочу я. – Я поговорю со Стасом. Попрошу у него денег.

– Спасибо, Олесь, – мама облегченно выдыхает. – Я знаю, не хочется наступать на горло собственной песне, но иногда ради счастья детей надо идти на личные жертвы. Поверь, оно того стоит.

Конечно, стоит. Я ради Дашки на все готова. Даже вновь начать общение с человеком, который стал моей самой большой любовью и самым оглушительным разочарованием за всю мою жизнь.

Глава 18