Пепельные ветви. Книга I. Где исчезают имена

Билет лежал поверх фотографии, закрывая часть её собственного лица. Белое пятно второго человека оставалось видимым.

Она поправила снимок.

Потом закрыла ящик.

Ключ внутрь не положила.

Несколько секунд Лаэна держала его над столом, ощущая непривычный вес, после чего убрала в карман плаща.

Там металл тихо ударился о связку домашних ключей.

Звук получился коротким.

Три ключа вместо двух.

Лаэна прислушалась к нему и застегнула карман.

На этот раз ключ остался у неё.

Глава 6

Письма

Лаэна ещё некоторое время стояла возле окна, наблюдая за пустым двором. Качели постепенно теряли размах, цепи звенели всё реже, пока одна сидушка не остановилась, затем следом замерла вторая. Под ними оставался только мокрый асфальт, тёмный после недавнего дождя, и ветка, прилипшая к краю песочницы.

Она отошла от стекла только тогда, когда перестала ждать, что девочка появится снова.

Ключ Лаэна достала из кармана и положила на стол, не возвращая в ящик. Металл тихо коснулся зелёного сукна и остался рядом с её рукой, слишком тяжёлый и тёмный среди старых бумаг. Несколько секунд Лаэна смотрела на него, затем подвинула сверху пустой лист, закрыв только часть головки. Этого оказалось достаточно, чтобы перестать встречаться с ним взглядом каждый раз, когда она проходила мимо.

Билет и фотография вернулись в нижний ящик.

Пепелинки тем временем понемногу осваивали квартиру. Первая снова заняла батарею, но теперь не лежала на ней целиком, а устроилась у края и время от времени поднимала голову на звуки с лестничной клетки. Маленькая из водостока выбралась из-под стула и нашла место между стеной и ножкой шкафа, откуда могла наблюдать за всей комнатой, оставаясь почти незаметной. Пятнистая забралась на стул возле стола и сосредоточенно исследовала потрескавшийся лак, цепляя его серыми волокнами и каждый раз удивляясь, когда от поверхности отделялась новая чешуйка.

Лаэна поймала себя на том, что уже различает их по движению, даже не глядя. Первая действовала сразу и обычно считала, что мир обязан уступить; маленькая долго проверяла всё незнакомое и предпочитала иметь рядом место, куда можно спрятаться; пятнистая способна была десять минут изучать одну пуговицу, если та казалась достаточно подозрительной.

Квартира больше не была тихой. Где-то царапались о дерево волокна, шуршала ткань, иногда по полу проходило мягкое движение маленького тела. Звуков было совсем немного, однако их хватало, чтобы пространство перестало ждать Лаэну в полном молчании.

Пятнистая подняла на неё глаза.

— Не смотри.

Она отвернулась к краю стола, но через несколько секунд снова посмотрела.

Лаэна хмыкнула и ушла на кухню.

Кухня была тесной, с низким потолком и старой плитой возле окна. В шкафах пахло крупой, сухими травами и металлическими крышками от банок, которые Лаэна зачем-то продолжала хранить, хотя давно не помнила зачем. Над мойкой по кафелю тянулись жёлтые следы старой протечки; вода когда-то выбирала один и тот же путь неделями, оставив после себя разветвлённые линии, похожие на плохо нарисованную карту.

Лаэна поставила чайник.

Пятнистая появилась в дверях почти сразу. Она остановилась на пороге, долго смотрела на плиту, потом приблизилась к Лаэне и устроилась возле её ботинка, плотно прислонившись тёплым боком к коже.

Лаэна опустила руку. Серые волокна под пальцами дрогнули и разошлись, открывая более тёмный мягкий слой. Пепелинка не пряталась и не требовала продолжения, как Первая, а просто оставалась рядом, позволяя ладони лежать на себе.

Лаэна не знала, почему они пошли за ней. Наверное, можно было придумать удобное объяснение — петля, обугленная рука, запах хлеба, случайность. Ни одно не объясняло, почему маленькая из водостока высовывала глаза из мешочка, проверяя, рядом ли она, а Первая после испуга на пустыре полезла именно к ней под плащ.

Чайник начал шуметь.

Лаэна убрала руку.

— Не привыкайте.

Пятнистая осталась возле ноги.

— Я серьёзно.

Та прикрыла глаза.

Вода закипела, и Лаэна заварила крепкий чай, после чего вернулась с кружкой к столу. От напитка поднимался пар, горький запах смешивался с сухим запахом бумаги и старого дерева. Она сделала слишком большой глоток, обожгла язык и поморщилась.

Тепло медленно спустилось по горлу.

На несколько секунд комната исчезла.

Сначала пришёл запах: опилки, сладкая вата, нагретый металл и что-то резкое, похожее на бензин или машинное масло. Потом появился гул голосов, собранных под высоким куполом. Люди смеялись, где-то хлопали ладонями, оркестр играл слишком громко, и сквозь всё это чья-то рука удерживала маленькие пальцы Лаэны.

Большая ладонь. Тёплая. Она помнила давление большого пальца поверх своего, рукав рядом и то, как в какой-то момент подняла голову.

Лица память не дала.

Только светлое место над воротником.

Гул изменился, и теперь рядом была дверь. Ручка находилась слишком высоко; Лаэна тянулась к ней, вставала на носки, ударяла ладонью по дереву, но с другой стороны никто не отвечал.

Она звала.

Слов память не сохранила. Осталось только ощущение, что голос уже болит, а дверь всё ещё закрыта.

Затем пришёл жар.

Он возник сразу со всех сторон, хотя память не показывала огня. Горячий металл, резкий запах палёной ткани и боль вошли в правую руку сначала возле пальцев, потом поднялись к запястью и предплечью. Лаэна снова тянулась к ручке, которая не двигалась, хотя кожа на ладони уже почти не слушалась.

Кружка стукнула о стол.

Лаэна открыла глаза.

Чай расплескался на сукно тонкой тёмной полосой. Пятнистая находилась возле её ноги, Первая успела перебраться от батареи к столу, а маленькая из водостока сидела в дверях кухни. Все трое смотрели на неё.

Лаэна медленно распрямила правую руку. Обугленная кожа стягивала кисть и предплечье до локтя, между старыми рубцами оставались глубокие неровные борозды, в которых кожа при движении натягивалась сильнее. Она провела большим пальцем здоровой руки возле запястья и задержалась там на мгновение.

Боль давно закончилась, но память продолжала возвращать её целиком.

Лаэна убрала руку под рукав и встала. Пятнистая отодвинулась, освобождая дорогу.

Она вытерла чай, поставила кружку в раковину и вернулась к столу. Из-под листа выглядывал край тёмного ключа, и Лаэна несколько секунд смотрела на него, прежде чем снять бумагу и убрать ключ обратно в карман плаща — не в ящик, где он пролежал столько лет.

Первая первой добралась до холщового мешочка, пока Лаэна застёгивала одежду. Маленькая из водостока залезла следом, пятнистая некоторое время стояла возле входа, оглядывая комнату, а потом всё-таки перевалилась через край.

— Все?

Изнутри пошевелилась ткань.

— Убедительно.

Лаэна вышла из квартиры, заперла оба замка и дважды проверила ручку. Цепочка осталась висеть с внутренней стороны двери — единственная часть привычного ритуала, которую невозможно было выполнить снаружи, и по этой причине она каждый раз ещё несколько секунд смотрела на дверь после того, как замки уже были закрыты.

Потом спустилась.

На улице стало холоднее. После утренней сырости воздух прояснился, между домами впервые за день показался участок чистого неба — бледно-голубой, почти прозрачный.

Лаэна задержалась на ступеньках.

Небо выглядело нормальным, и это почему-то не успокаивало.

Она прошла несколько кварталов, не выбирая направления заранее. Город жил своим обычным дневным движением: у магазина разгружали ящики, женщина вытряхивала коврик с балкона, на остановке спорили двое мужчин. После утренних пустых окон каждый прохожий казался почти вызывающе живым.

Дверь Лаэна заметила не сразу.

Она стояла в узкой нише между двумя домами, где обычно находились мусорные контейнеры. Сегодня ниша была пуста: ни баков, ни мокрых картонных коробок, ни привычного чёрного следа на асфальте.

Только дверь.

Тёмно-зелёная, недавно покрашенная, с латунной ручкой, на которой не было ни пятна, ни отпечатка. Штукатурка вокруг осыпалась, кирпич возле пола был покрыт плесенью, а зелёная краска оставалась гладкой и свежей; даже петли выглядели новыми.