Полная версия
— Ну?
Комок не ответил, но осторожно вытянулся обратно.
Лаэна присела, положила хлеб на колено и протянула здоровую руку ладонью вверх. Серое существо снова собралось в плотный шар, однако на этот раз не спрятало глаза; несколько секунд оно разглядывало пальцы, потом медленно приблизилось и коснулось края ладони.
На ощупь оно оказалось тёплым.
Лаэна ожидала сухой пыли или холодной рыхлости золы, но под тонкими волокнами чувствовалось мягкое упругое тело и слабое внутреннее движение. Серые края цеплялись за кожу почти невесомо, оставляя на пальцах едва заметный тёмный след.
Она провела пальцем по верхней части маленького тела. Существо сначала застыло, затем прикрыло глаза и осторожно подалось навстречу прикосновению. Когда Лаэна перестала гладить, один глаз открылся.
Потом второй.
Существо придвинулось ещё на сантиметр и упрямо ткнулось в палец.
Уголок рта у Лаэны дрогнул.
— Наглое.
Серый комок снова подставился под руку.
Теперь Лаэна заметила, что он не просто меняет форму. Когда существо тянулось вперёд, волокна на переднем крае собирались плотнее и цеплялись за кожу, а задняя часть подтягивалась следом; получалось неловко, немного смешно и вполне уверенно для создания, чьё устройство она пока вообще не понимала.
Она вспомнила о хлебе и развернула бумагу.
Изменение было мгновенным. Пепелинка — другого названия Лаэна для неё не нашла — замерла, поднявшись на ладони чуть выше, и перевела глаза на буханку. Всё внимание, которое секунду назад принадлежало человеку, исчезло.
— А.
Пепелинка потянулась к хлебу.
Лаэна отломила маленький кусочек и положила его рядом с ней. Существо не бросилось сразу: сначала приблизилось, коснулось корки краем серых волокон, задержалось, а в следующее мгновение хлеба уже не было.
Лаэна посмотрела на пустую ладонь.
Потом на Пепелинку.
— Нет.
Чёрные глаза медленно переместились на буханку.
— Не смотри.
Пепелинка не шевельнулась. Только волокна на верхушке слегка приподнялись, а взгляд остался приклеен к хлебу с такой сосредоточенностью, что Лаэна несколько секунд выдерживала молча, затем вздохнула и отломила ещё один кусочек.
— Последний.
На этот раз она следила внимательнее. Пепелинка приблизилась, накрыла корку краем тела, и кусочек снова исчез настолько быстро, что Лаэна успела заметить только короткое движение серых волокон внутрь.
После этого существо не потребовало ещё. Оно развернулось на её ладони, устроилось ближе к основанию большого пальца и тяжело обмякло, сохраняя вокруг себя маленькое живое тепло.
Лаэна осторожно поддела его пальцем.
— Всё?
Один глаз приоткрылся и снова закрылся.
— Ясно.
Она уже собиралась подняться, когда маленькое тело напряглось.
Изменение произошло так быстро, что сначала Лаэна решила, что сделала ему больно. Серые волокна приподнялись по всей поверхности, Пепелинка вытянулась и застыла, а тепло, ещё секунду назад мягко разливавшееся по ладони, собралось в плотный горячий комок.
Хлеб перестал её интересовать.
Лаэнины пальцы тоже.
Пепелинка смотрела ей за спину.
Лаэна не повернулась сразу. Сначала прислушалась, удерживая ладонь неподвижно, но пустырь звучал совершенно обычно: ветер проходил через высокую траву, сухие верхушки тёрлись друг о друга, где-то далеко металлически скрипнул оставшийся без сиденья остов качелей. После комнаты с радио и молоком эта обычность почти успокаивала, потому что каждый звук имел понятный источник.
На ладони стало больно.
Пепелинка вцепилась в кожу всем телом. Лаэна не понимала, чем именно она держится, однако мягкие края неожиданно оказались цепкими, и от этого маленького судорожного усилия улыбка исчезла сама.
Она проследила за её взглядом.
Там, где несколько минут назад закончилась петля, не было ни стены, ни коридора, ни дома. Пустырь тянулся до старых гаражей, за которыми поднимались крыши совсем другого района. Петля снова выбросила Лаэну не там, где впустила; она давно перестала искать в этих перемещениях понятную географию, хотя каждый раз первые несколько секунд всё равно пыталась представить, сколько улиц осталось между ней и местом входа.
Ветер шёл справа налево, и высокая трава послушно клонилась вслед за ним.
Почти вся.
Далеко позади один стебель медленно пригнулся в противоположную сторону. Следом лёг соседний, затем ещё два, причём происходило это не одновременно и не рывком: движение шло по земле узкой полосой, переходя от одного растения к другому.
Лаэна смотрела, ожидая, что трава выпрямится.
Она не выпрямилась.
Следующая полоса легла против ветра чуть ближе, потом поднялась позади и оставила после себя обычные колеблющиеся верхушки. Через несколько секунд движение повторилось ещё ближе, сохраняя ту же неторопливую последовательность, и теперь его уже трудно было принять за случайный порыв или небольшого зверя, пробирающегося у самой земли.
Пепелинка издала очень тихий звук.
Он совсем не походил на прежнее требование хлеба. Короткий, сдавленный, почти втянутый внутрь, звук оборвался сразу, а маленькое тело прижалось к ладони так плотно, что глаза на мгновение скрылись между серыми волокнами.
Следующая полоса травы пригнулась.
Лаэна осторожно поднялась, не выпуская Пепелинку, и завернула хлеб. Желание дождаться и увидеть, что именно движется через пустырь, ещё оставалось; оно продержалось ровно до того момента, когда серое существо попыталось протиснуться между её пальцами и спрятать голову.
— Ладно.
Лаэна устроила Пепелинку под полой плаща, оставив небольшой просвет возле воротника. Та сразу забралась глубже, вцепилась в ткань, но через мгновение осторожно высунула верхнюю часть тела обратно.
Глаза по-прежнему смотрели назад.
Лаэна пошла в сторону гаражей. Сухие стебли задевали плащ и царапали сапоги, ветер бил справа, а спрятанная под тканью Пепелинка оставалась напряжённой и горячей.
Через несколько шагов позади снова прошёл тот же неправильный шорох. Он не стал быстрее и не приблизился рывком, просто возник там, где секунду назад трава двигалась только по ветру.
Лаэна не обернулась.
Пепелинка обернулась за неё.
Глава 3
Первая
Пустырь кончился не сразу. Сухая трава постепенно стала ниже, между стеблями появились участки голой земли, затем под ногами затвердел потрескавшийся асфальт, а за гаражами показались первые дома. Город возвращался частями: сначала крыши и провода, потом окна, припаркованные машины, урны у подъездов и наконец обычные утренние звуки, которые после комнаты с радио казались непривычно громкими.
Под плащом шевельнулась Пепелинка. Лаэна опустила взгляд и увидела возле воротника два маленьких чёрных глаза; серое тело почти целиком оставалось спрятано в складках ткани, но голова была повёрнута назад, хотя пустырь давно скрылся за гаражами.
— Хватит уже, — пробормотала Лаэна.
Пепелинка посмотрела на неё, задержалась на секунду и снова повернулась в сторону пустыря.
— Вот и я о том же.
Возле первого дома маленькое существо наконец выбралось наружу. Оно зацепилось серыми волокнами за край плаща, спустилось по складкам до колена, какое-то время висело там, выбирая расстояние до земли, а потом отпустило ткань и мягко шлёпнулось на асфальт.
Несколько секунд Пепелинка сидела неподвижно, проверяя новое место, затем двинулась рядом. Теперь Лаэна лучше видела, как она перемещается: передняя часть тела вытягивалась вперёд, тонкие волокна цеплялись за шероховатый асфальт, после чего остальная масса быстро подтягивалась следом. Получалось немного неровно, поэтому время от времени существо заваливалось на бок, выправлялось и продолжало путь с прежней уверенностью.
Через несколько метров Пепелинка коснулась ботинка Лаэны, затем ещё раз. После третьего такого прикосновения стало понятно, что случайностью здесь и не пахнет, и Лаэна перестала отодвигать ногу.
На углу, возле водосточной трубы, её спутница неожиданно остановилась. Серые волокна на переднем крае приподнялись, а взгляд переместился к решётке стока, из темноты под которой смотрели ещё два маленьких глаза.
Что-то серое сидело глубоко между влажным бетоном, старыми листьями и комками грязи, почти не отличаясь от мусора вокруг. Первая — так Лаэна уже начала называть найденную на пустыре Пепелинку про себя — приблизилась к решётке и издала короткий вопросительный звук.
Из стока ответили.
Второе существо долго не решалось выбраться. Сначала между прутьями показалась только часть серого тела, потом она исчезла обратно, снова появилась и замерла, пока Первая терпеливо ждала снаружи. Наконец Пепелинка протиснулась между металлическими прутьями, повисла на самом краю и неудачно отпустила опору.
Она свалилась на асфальт, перекувырнулась через бок и осталась лежать.
Первая приблизилась и ткнула её краем тела.
Новая Пепелинка медленно распрямилась.
Лаэна вздохнула.
— Ещё одна.
Обе подняли на неё глаза.
— Прекрасно.
Третью они обнаружили возле мусорного бака. Та была крупнее первых двух и не попыталась ни спрятаться, ни приблизиться сразу; она сидела возле бетонного основания, наблюдая за компанией с таким вниманием, что Лаэне самой пришлось остановиться.
На боку у Пепелинки выделялось светлое пятно. Сначала оно показалось прилипшим клочком бумаги, но при движении серых волокон светлый участок сместился вместе с ними, оставаясь частью тела.
Первая без колебаний направилась знакомиться. Маленькая из водостока осталась возле ботинка Лаэны и только вытянулась в сторону незнакомки, а пятнистая дождалась, пока Первая приблизится почти вплотную, после чего осторожно коснулась её краем тела.
Через несколько минут их стало трое.
И все трое, судя по происходящему, решили, что дальнейшее устройство их жизни относится исключительно к Лаэне.
Маленькая из водостока держалась рядом с Первой, пятнистая предпочитала расстояние в полшага и постоянно останавливалась, чтобы осмотреться, а сама Первая уже нашла шнурок на ботинке и проверяла, подходит ли он для подъёма.
Первая попытка закончилась падением. Пепелинка мягко ударилась об асфальт, несколько мгновений полежала, после чего снова ухватилась за шнурок и полезла наверх. На этот раз она добралась до щиколотки и повисла там, плотно вцепившись серыми волокнами в грубую ткань.
— Ну куда.
Пепелинка подтянулась ещё выше.
Лаэна сняла её с ботинка и подставила ладонь. Первая немедленно устроилась между пальцами, расправившись там с удовлетворением существа, которое именно этого и добивалось.
Две остальные придвинулись ближе.
— Нет. Троих не понесу.
Маленькая из водостока подняла переднюю часть тела. Пятнистая посмотрела сначала на неё, потом на Лаэну и сделала один осторожный шаг вперёд.
— Не начинайте.
Они не начали.
Просто остались сидеть и смотреть.
Лаэна выдержала несколько секунд, после чего сняла с пояса небольшой холщовый мешочек, вытряхнула на ладонь пару монет, старую пуговицу и сложенную вчетверо бумажку, рассовала всё по карманам и развязала тесёмки шире.
— Сами виноваты.
Маленькая из водостока забралась внутрь первой. Она некоторое время цеплялась за край, потом исчезла в мешочке целиком, и ткань сразу едва заметно задвигалась.
Пятнистая оказалась осторожнее. Она обошла мешочек с одной стороны, затем с другой, несколько раз коснулась края и только после этого начала перебираться внутрь, медленно переваливая серое тело через ткань. Лаэне пришлось придержать мешок ладонью, чтобы тот не опрокинулся.
— Полезай уже.
Пятнистая скрылась внутри.
Первая добралась до края последней, засунула внутрь переднюю половину тела и застряла. Несколько секунд задняя часть беспомощно висела снаружи, пока из мешочка не появилась пятнистая и не подтолкнула её снизу.
Лаэна хмыкнула.
— Хорошая команда.
Тесёмки она затянула не до конца, оставив сверху достаточно места для воздуха и любопытства. Последнее проявилось почти сразу: из отверстия показались два глаза, исчезли, сменились другими, затем наружу выбралась половина Первой.
Лаэна машинально заправила её обратно и только потом заметила, насколько будничным получилось движение.
Ещё утром у неё был хлеб.
Теперь к хлебу добавился мешок живого серого пепла.
Название пришло само.
— Пепелинки.
Возня внутри на мгновение прекратилась.
Потом из мешочка медленно появилась Первая и ткнулась в её палец.
— Значит, договорились.
Она пошла дальше, чувствуя у бедра непривычное тепло и редкое шевеление ткани. Маленькая из водостока предпочитала сидеть глубже и только изредка показывала глаза, пятнистая чаще держалась возле края, а Первая постоянно пыталась выяснить, не изменились ли правила и нельзя ли всё-таки ехать снаружи.
Возле одного из фонарей асфальт пересекала свежая трещина. Из неё торчали два бледных листа, слишком тонких для окружающей жёсткой травы. Лаэна задержала на них взгляд всего на секунду и пошла дальше; после петель город время от времени оставлял вещи там, где им полагалось погибнуть, а потом почему-то позволял им жить.
В мешочке прекратилась возня.
Лаэна положила ладонь поверх ткани.
— Всё уже.
Никто не ответил.
За несколькими дворами начинался старый ряд гаражей. Здесь дома отступали, шум улицы становился глуше, а между бетонными коробками и глухой стеной пятиэтажки тянулся узкий проход, куда солнце попадало ненадолго и только в середине дня. В трещинах асфальта росла жёсткая сорная трава, возле стен лежали размокшие коробки и битый кирпич, ржавые ворота местами вспухли так сильно, что металл отходил тонкими ломкими пластами.
Лаэна знала, кто сидит дальше.
Она приходила сюда не впервые, и всё же каждый раз возле первого гаража начинала идти медленнее. Тело помнило это место раньше, чем в проходе становилась видна маленькая фигура: сырой запах старой одежды, холод металла под пальцами и детский крик, который в прошлый раз долго не выходил из головы даже после возвращения домой.
Пепелинки почувствовали перемену тоже.
Возня в мешочке прекратилась полностью. Маленькая из водостока ушла куда-то на дно, пятнистая показалась возле тесёмок и застыла, а Первая выбралась наружу, перебралась на ладонь Лаэны и осталась там, не пытаясь спуститься.
— Сиди.
Лаэна прикрыла её пальцами и пошла дальше.
Чем глубже она входила между гаражами, тем меньше города оставалось вокруг. Шум машин ещё доносился из-за домов, но сюда приходил уже мягким неразборчивым гулом, а рядом звучали только редкие капли из проржавевшего водостока, шелест полиэтилена на проволоке и тихое потрескивание металла, нагревающегося под бледным утренним солнцем.
Запах появился возле ржавого бака: мокрый картон, старая одежда, железо и сладковатая сырость места, которое годами почти не просыхало. Лаэна знала этот запах и всё равно начала дышать мельче.
Девочка сидела там же.
Кусок фанеры под ней почернел от влаги и выгнулся по краям, но она устроилась точно в том месте, где Лаэна оставила её в прошлый раз, поджав ноги к груди и прижавшись плечом к металлической стенке гаража.
На вид ей было лет десять. Брюки стали короткими или изначально были чужими — между штаниной и слишком большим ботинком виднелась тонкая голень в грязном носке. Один носок сполз и собрался складками внутри обуви, поэтому пятка касалась жёсткого края ботинка голой кожей, покрасневшей и натёртой. Тёмные волосы слиплись в тонкие пряди и закрывали лицо почти до подбородка.
Лаэна сначала посмотрела на руки.
Пальцы девочки были красными, кожа возле ногтей потрескалась, в мелких складках осталась белая меловая пыль. Один ноготь был надломлен почти до середины.
Пальцы двигались.
Она считала.
Не вслух. Губы едва заметно складывались в числа, а указательный палец каждый раз касался одной из меловых черт на воротах. Четыре вертикальные, пятая поперёк; ещё четыре и снова пятая. Старые отметки расплылись от сырости, некоторые почти исчезли под ржавыми потёками, зато поверх них лежали новые — яркие, неровные, местами проведённые по два раза.
Свободного металла возле девочки почти не осталось.
Палец дошёл до последней черты.
Губы остановились.
Лаэна ждала.
Девочка некоторое время смотрела перед собой, затем вернула руку к первой отметке.
Счёт начался заново.
Лаэна присела на корточки в нескольких шагах, не приближаясь больше. Первая поднялась у неё на ладони и посмотрела на девочку, но не издала ни звука; в мешочке тоже никто не шевельнулся.
— Эй.
Палец продолжал двигаться по меловым чертам.
Лаэна достала хлеб. После знакомства с Пепелинками от буханки осталось меньше половины, но середина всё ещё была мягкой, а под смятой бумагой держался тёплый запах корки и мякиша.
На него девочка отреагировала.
Не повернула голову и не прервала счёт, только сглотнула. Движение горла было коротким и таким заметным на тонкой шее, что Лаэна на секунду сжала хлеб сильнее.
Она отломила хороший кусок, положила на край фанеры и подвинула ближе.
— На.
Палец остановился на очередной черте.
Рука девочки медленно опустилась, нащупала хлеб и сразу притянула к груди. Движение получилось быстрым, почти испуганным, однако она не откусила ни крошки.
Счёт продолжился.
Через несколько чисел большой палец провёл по корке.
Потом ещё раз.
Девочка гладила хлеб от тёмного края к мягкому мякишу и обратно, осторожно, едва касаясь поверхности. Запах находился совсем близко от лица; один раз она снова сглотнула, потом провела языком по сухой трещине на нижней губе, но хлеб ко рту не поднесла.
Лаэна посмотрела на её запавшие щёки.
— Ешь.
Палец прошёл по корке.
— Не ему. Тебе.
Счёт оборвался.
Не надолго — только на несколько секунд, но впервые палец не вернулся сразу к следующей отметке.
Голова девочки медленно повернулась, и из-за спутанных волос показался один глаз. Он не был пустым или рассеянным. Девочка смотрела внимательно, настороженно, слишком терпеливо для ребёнка, которому предлагают еду после неизвестно скольких часов голода.
— Он придёт, — сказала она.
Голос оказался тихим и хриплым, и последние звуки пришлось почти угадывать.
Лаэна промолчала.
Девочка прижала хлеб крепче, но даже теперь не смяла мягкую середину.
— Он сказал ждать.
В мешочке у бедра едва заметно дрогнула ткань.
Первая на ладони сжалась, втянув серые края внутрь. Лаэна провела большим пальцем по её спинке и снова посмотрела на девочку.
Хотелось спросить, кто должен прийти, куда он ушёл, что обещал, почему оставил её здесь и сколько времени ребёнок уже прожил между ржавой стеной и этими меловыми чертами. Но Лаэна бывала здесь достаточно раз, чтобы понимать: вопросы не складываются в историю, если человек внутри неё сам застрял в одном-единственном месте.
— Давно?
Девочка посмотрела на ворота.
Её губы беззвучно задвигались.
Палец поднялся к меловым отметкам и некоторое время зависал над ними, переходя от одного ряда к другому. Она пыталась найти среди черт число, которое могло бы ответить на вопрос.
Не нашла.
Рука медленно опустилась.
Через секунду палец снова коснулся первой отметки.
У Лаэны неприятно стянуло под рёбрами.
Девочка не знала, сколько ждёт.
Хлеб всё ещё оставался у неё на груди. Она провела по корке большим пальцем, затем осторожно подвернула выступающий кусочек мякиша внутрь, защищая его от сырого воздуха.
— Ему оставишь?
Девочка кивнула.
Совсем немного.
Слишком большой ботинок соскользнул с пятки ещё ниже, и она машинально подтянула ногу к себе, но обувь не поправила. Всё внимание уже вернулось к меловым чертам.
Счёт начался снова.
Лаэна ещё некоторое время сидела напротив.
Проще всего было бы поднять девочку с фанеры, вынести к улице, накормить, согреть и найти человека, который сможет о ней позаботиться. Эта мысль приходила каждый раз, и каждый раз тело почти начинало действовать раньше памяти.
Она уже пробовала.
В прошлый раз Лаэна успела донести девочку до второго гаража, прежде чем та начала вырываться. Сначала молча — выкручивая руки, упираясь ботинками в землю и пытаясь развернуться обратно. Потом увидела, что место за ржавым баком исчезает из виду.
Тогда начался крик.
Девочка не звала отца, мать или кого-нибудь на помощь. Она вообще не произносила слов, только кричала одним сорванным звуком, пока тело не стало жёстким в руках Лаэны, а пальцы не начали хвататься за всё, до чего могли дотянуться.
Возле конца прохода оказалась ржавая сетка.
Девочка вцепилась в неё обеими руками.
Лаэна пыталась разжать пальцы по одному, но детские ладони держались за металл с такой силой, что ржавые края разрезали кожу. Крик стал тише только тогда, когда Лаэна поняла, что ещё немного — и придётся ломать ей пальцы.
Она отпустила.
Девочка сразу побежала обратно.
Через несколько минут снова сидела на почерневшей фанере, прижав колени к груди.
И считала с первой черты.
Сегодня Лаэна не протянула к ней руки.
— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Жди.
Последнее слово пришлось вытолкнуть из себя.
Девочка не посмотрела на неё. Палец уже двигался дальше по отметкам, а хлеб оставался прижатым к груди — нетронутый, сохранённый для человека, который обещал вернуться.
Лаэна отошла на несколько шагов и остановилась возле ржавого бака.
Оглядываться не хотелось.
Она всё равно оглянулась.
Маленькая фигура почти сливалась с серой стеной гаража. Издали девочка казалась ещё меньше, слишком маленькой для чужих брюк, тяжёлых ботинок и ворот, покрытых рядами счёта. Белый мякиш выделялся между грязными пальцами, а рука продолжала переходить от одной меловой черты к другой.
Первая смотрела туда же.
— Не могу, — буркнула Лаэна.
Пепелинка медленно прижалась к её пальцу.
На обычной улице мешочек ожил не сразу. Несколько кварталов Пепелинки сидели тихо; маленькая из водостока первой высунула глаза наружу, почти сразу спряталась обратно, пятнистая заняла её место, а Первая устроилась поверх тесёмки и больше не пыталась лезть на ботинок.
Лаэна тоже не торопилась говорить.
У перекрёстка она машинально подняла взгляд на часы над маленьким магазином. Круглый циферблат выглядел слишком большим для узкого фасада, стекло давно помутнело, по нижнему краю собралась грязь, но обе стрелки хорошо различались.
Без четверти девять.
Лаэна остановилась.
Вчера вечером они показывали то же время.
Она попыталась вспомнить предыдущую неделю и неожиданно поняла, что не может вызвать в памяти ни одного другого положения стрелок. Сам по себе сломанный механизм ничего не значил — город был полон вещей, которые никто не собирался чинить, — неприятным оказалось другое: Лаэна не помнила, когда эти часы вообще показывали что-нибудь кроме без четверти девять.
Секундной стрелки на циферблате не было.
Она перевела взгляд на сигнал перехода и дождалась, пока красный сменится разрешающим. Люди рядом пришли в движение, кто-то обошёл её справа, за спиной остановился автомобиль. Лаэна перешла вместе со всеми, задержалась на противоположном тротуаре и снова посмотрела на часы.
Минутная стрелка оставалась там же.
Первая коснулась её щиколотки.
Лаэна опустила глаза.