Олонхо: таёжная песня Фёдора и Надежды — две судьбы, одна вечная мелодия. Современная проза и поэзия

Страх внезапно отступил, уступив место любопытству и благоговению. Она уверенно направилась к дому, как учил её дядя Фёдор, и, постучав в дверь, аккуратно оперлась на притолоку, произнеся тихим, но отчётливым голосом:

— Мир вашему дому, хозяйки. Позвольте войти.

Дверь отворилась медленно, словно нехотя приоткрывая тайну, скрытую за порогом. В горнице стояла женщина, время оставило на её лице печать прожитых лет — около семидесяти. В её добром взгляде промелькнуло что-то смутно знакомое, будто отголосок далёкого прошлого. Простая холщовая рубаха и тёмный сарафан говорили о скромности и близости к земле. Голову покрывал скромный платок, из-под которого непокорно выбивались седые пряди, словно нити серебра в ночи.

— Мир тебе, дитя. Коль пришла, заходи, — тихо проговорила она, отступая в глубь избы. Голос её звучал мягко и приветливо.

Надька несмело переступила порог. В избе царили чистота и уют, согретые ласковым теплом домашнего очага. В воздухе витал пьянящий аромат трав и свежеиспечённого хлеба, пробуждая самые тёплые воспоминания. В углу, словно крохотный маяк, мерцала лампада перед старинной иконой, озаряя тихим светом лики святых. За столом, укрытая тенью, сидела ещё одна женщина, древняя, как сама земля. Наверное, ей было около девяноста. Скромные одежды подчёркивали её внутреннюю силу и мудрость. Она молча наблюдала за вошедшей.

Надька ощущала их взгляды — цепкие, словно паутина, пронизывающие насквозь. Казалось, что они пытаются прочесть тайные письмена, начертанные на её душе. Внутри у неё, как пойманная птица, билась тонкая дрожь волнения, предвещая нечто важное, судьбоносное.

— Присаживайся, — голос женщины, той, что была помоложе, мягкий и тягучий, словно мёд, указал на лавку у стола. — Чайку попьёшь с нами? Редко нынче гости к нам заглядывают.

Надька присела, стараясь не встречаться взглядом с пристальными, изучающими очами старушек. Она знала, что сейчас начнётся. Сейчас начнётся то, ради чего она проделала этот путь вместе с дядей Фёдором и остальными. То откровение, та правда, которую она так жаждала познать.

Старшая из бабушек продолжала молча наблюдать за ней. Та, что помладше поставила на стол глиняный чайник, и изба наполнилась густым, дурманящим ароматом таёжных трав. Она ловко разлила чай, и одну из чашек протянула Надьке. Жар кружки обжёг кончики пальцев, но она с благодарностью прижала её к себе, чувствуя, как живительное тепло отгоняет прочь смятение. Первый глоток ошпарил горло и тут же разлился по телу блаженной негой, смывая тревоги и согревая изнутри.

— Фёдор тебя прислал, вижу, — нарушила молчание младшая из женщин. Голос её, тихий, но властный, звучал уверенно. Надька кивнула, не поднимая глаз. — Значит, время пришло. Два года ждали мы весточки от него. Долго берегли то, что доверено нам было.

Надька чувствовала, как крепнет её замешательство. Но она решилась заговорить:

— Разрешите представиться, милые бабушки. Меня зовут Надька. Фёдор ваш зовёт меня Надеждой Александровной.

Бабушки улыбнулись в ответ, и вдруг Надьку словно пронзило током. Она осеклась. На стене висел портрет её совсем юной мамы, держащей на руках малютку — её, Надьку. Точно такая же фотография хранилась в городской квартире, оставленной ей бабушкой. Рядом с этим снимком в таёжной избушке висела ещё одна фотография: её мама, Надька лет шести и незнакомый мужчина, обнимающий их обеих. Отца своего Надька не помнила вовсе — память не сохранила ни единой черты. Рано осиротев, она знала о нём лишь обрывки фраз, оброненных бабушкой, словно та скрывала правду за непроницаемой завесой молчания. Бабушка избегала разговоров об отце Нади. Она знала, что, когда он повстречал её несчастную, глупую дочь, и у них родилась Надя, у него уже были жена и сын. Горькая правда жизни, которую бабушка хранила в тайне, считая этого человека виновником всех их бед.

Надька поднялась и подошла к стене. Среди множества снимков она вдруг увидела Зою Ивановну с тем самым мужчиной, что был на фото с ней и мамой. Зоя Ивановна, Игнат… Игнат, так похожий на бабушку, открывшую ей дверь.

— Простите, милые бабушки… Почему наши с мамой фотографии висят здесь? И кто этот мужчина, держащий меня вместе с мамой за руку? Почему?.. Почему всё это?

И вдруг её осенило.

— Так вы… мои бабушка и прабабушка? А Игнат — мой сводный брат? Теперь-то всё встало на свои места! Вот почему Зоя Ивановна бросала на меня такие испепеляющие взгляды, почему Игнат, ухмыляясь, нет-нет, да называл меня сеструхой… Глупая, я не придавала этому значения. В детском доме мы все были братьями и сестрами… Но теперь… Вот почему Горыныч не ревновал! Почему этот чёртов дядя Фёдор сразу не открыл мне глаза?!

Надька, словно ошпаренная, выбежала из дома, захлёбываясь слезами. Рано осиротевшая, она провела долгие годы в детском доме, не зная всей правды о своём происхождении, о том, кем был её отец. Вспомнился ехидный, презрительный взгляд тёти, родной старшей сестры её мамы, и молчание её милой бабушки, так и не открывшейся ей…

В ней взыграло отчаянное желание сорваться с места, бежать без оглядки отсюда, от этих людей, от всего того, что в одночасье перевернуло её прежнюю жизнь. Но куда? Вокруг простиралась лишь безмолвная, всепоглощающая тайга, своим величием и бескрайностью давящая на плечи, словно неподъёмная ноша.

Фёдор, увидев убегающую Надю, выплюнул сигарету и скомандовал:

— Игнат, проводи всех в дом к бабушкам! Живо! Угощения доставай! Мне нужно с Надькой поговорить!

И, словно сорвавшийся с цепи, он ринулся вслед за Надькой, растворившейся в сумраке стоящего рядом с домом сарая. Тишину сонного полудня вдруг пронзили тихие, как вздох ветра, рыдания. Они рождались в покосившейся избушке, где пахло козами и душистым сеном, словно воспоминаниями о лете. Там, в сумрачном коконе полумрака, сломленная горем или, быть может, ослеплённая нежданной радостью, плакала Надька — одинокая мелодия в симфонии молчания.

— Надежда Александровна… Надька… Дорогой мой человек… Родная… Тыковка моя… Злючка-колючка… Моя Монголка… Ну прости меня…

— Оставьте меня в покое, Фёдор Викторович… Мне нужно побыть одной.

— Ни в коем случае, — возразил Фёдор. — Ну, не злись, Тыковка…

— Прекратите, Фёдор Викторович! — сказала Надька. Фёдор давно подметил за ней одну особенность: когда её что-то возмущало, или она была чем-то глубоко недовольна, в общении с ним «ты» словно таяло, уступая место холодному, отстранённому «вы». Ему этот тон не понравился. Ему вообще переставало нравиться происходящее. Ему не нравились эти слёзы, в них было столько боли.

— Надька, милая, ну прости…

— Рассказывай, — вдруг перебила его Надька. — Рассказывай всё!

И Фёдор заговорил:

— Два года назад, когда я впервые познакомился с бабушками, меня заинтересовали фотографии на стене: один мужчина и две совершенно разные женщины. Одна — дитя тайги, охотник-заготовитель, суровая… Другая — совсем юная, городская барышня… Игнат в ту поездку был со мной, он и познакомил меня со своими бабушками. Он знал, что был период, когда его родители расставались. И в городе у отца появилась молодая девушка, которая вскоре родила дочь, которую назвали Надеждой.

Словно тайное зимнее солнце, пробивающееся сквозь свинцовые тучи, истина прорвалась в твою жизнь, Надька. В год, когда медведь вырвал из объятий жизни твоего отца, Зоя Ивановна, ведомая невидимой рукой судьбы, нашла его планшет. Внутри, словно в хрупкой янтарной шкатулке, покоились фотографии — твои и твоей матери. Она передала их бабушкам, двум хранительницам родовой памяти: Нине Пантелеевне и Александре Григорьевне. Игнат — твой сводный брат. Как было не заметить этого поразительного сходства? Единый взгляд, словно печать рода, доставшийся вам обоим в наследство, — чуть прищуренные, лукавые, словно отблески костра, монгольские очи, за которые я тебя и зову, любя, «Моя Монголка».

В тот скорбный год, словно с грохотом обвалившаяся завеса непроглядной тьмы, миру явилась тайна: у вашего с Игнатом отца была другая семья, другая жизнь, сокрытая под спудом молчания. Зоя Ивановна, сломленная предательством и тяжким горем, едва не растворилась в ледяной пустыне тайги, но верные собаки, словно ангелы-хранители, вырвали её из смертельной хватки.

А бабушки… казалось, испили эликсир вечной юности, радуясь нежданному дару судьбы — у них был не только внук Игнат, редкий гость в их обители, но и долгожданная внучка, ты, Надежда, которую они сегодня впервые увидели воочию.

— Узнав эту историю, — продолжал Фёдор, — я начал тебя искать и, знаешь, довольно быстро нашёл. Связи помогли. Как только вышел на тебя, несколько дней следил. Знал, что ты живёшь одна. И в тот день, когда ты купила свои тыковки и свечки, я специально толкнул тебя… Твой пакет порвался… А дальше ты всё сама знаешь.

— Но почему вы, Фёдор Викторович, молчали? Почему сразу не рассказали? — наконец, прошептала она, глядя ему в глаза.

Надька отвернулась к окну, и взгляд её утонул в непроглядном, торжественном великолепии тайги. В голове бушевал вихрь мыслей, сталкивавшихся и перебивавших друг друга, словно стая взбесившихся птиц. В сердце клокотал горький коктейль из обиды, недоумения и щемящей утраты. Но рядом с этой горечью росло робкое, но настойчивое чувство: обретение семьи, корней, уходящих вглубь этой суровой земли. Бабушка, прабабушка, сводный брат… целый мир неведомых родственников, словно осколки давно разбитой вазы, собранные вместе. И отец… Отец, которого она никогда не знала… Его призрачная тень здесь, в лесном царстве, ощущалась особенно остро. Он сам был частью этого дикого, не прощающего слабости края. Воздух, настоянный на запахе трав, дыма костра и терпкой тоски по давно минувшему, тяжёлым бременем давил на плечи, заставляя сердце биться в лихорадочном ритме. Надька чувствовала, что не случайно её забросило сюда, что какая-то неведомая, но непреодолимая сила привела её в эти края, к этой правде, к этому роковому перепутью, где ей предстояло решить, как жить дальше, какую тропу выбрать в сплетении судьбы.

Фёдор неслышно приблизился к ней со спины. Лёгким движением развернул к себе, и в тот же миг их губы слились в первом, долгожданном поцелуе. Здесь, в самом сердце дикой тайги, под сенью вековых сосен, он целовал свою Монголку. Поцелуй был словно обещание, словно печать, скрепляющая их судьбы в этом суровом, но прекрасном краю.

Надька ответила на поцелуй, робко, неумело, словно бабочка, впервые коснувшаяся цветка. В объятиях Фёдора она вдруг ощутила себя в безопасности, словно в коконе, сотканном из тепла и заботы. Она отстранилась, несмело провела пальцами по его щеке, ощущая колючее прикосновение жёсткой бороды. В его глазах плескалось такое море нежности и тепла, что она невольно улыбнулась, и боль, словно испуганная птица, отступила, уступив место робкой, едва проклюнувшейся надежде. Мир, казавшийся прежде враждебным и чужим, вдруг заиграл новыми красками, и она больше не чувствовала себя одинокой.

Фёдор бережно взял её за руку и повёл обратно к избе. Там, за накрытым столом, их уже ждали бабушки, тётка Аксинья с мужем и сыном и молчаливый Игнат. В избе витал густой, пьянящий аромат свежеиспечённого хлеба и душистых таёжных трав. Игнат, смущённо улыбаясь, едва заметно кивнул ей, а взгляд бабушек был полон безграничной любви и сочувствия. Надька почувствовала, как в её сердце начинает прорастать что-то новое, светлое и родное, словно первый росток сквозь мёрзлую землю. Она присела за стол, и прабабушка Александра Григорьевна взяла её ладонь в свои натруженные руки.

— Теперь ты дома, внученька, — прошептала она, и в голосе её звучала усталая радость. — Наконец-то ты с нами.

— Александра Григорьевна, Нина Пантелеевна, доброго здравия, — поклонился Фёдор. — Вот, отыскал вашу красавицу. Если позволите, пойду истоплю баньку. Столько месяцев в пути, не терпится смыть дорожную пыль. Игнат, помоги-ка!

Вслед за Фёдором и Игнатом Илья и Иван тоже покинули избу, оставив женщин одних. Аксинья, казалось, пребывала в некоторой растерянности.

— Надька, ты только представь, сколько времени Горыныч от нас всё это скрывал! Протащил нас через непроглядную тайгу… Я так рада, что ты наконец обрела свою семью — бабушек, брата… и меня, твою сестру. Мне кажется, между тобой и Фёдором всё-таки что-то произошло. Или я ошибаюсь?

Надька зарделась, щеки её вспыхнули, словно маки в поле.

— Аксинья, — вдруг оборвала она сестру Фёдора, — мы в гостях у почтенных бабушек. Полно тебе.

— Молчу, молчу…

— Но знаешь, твоему брату, которого ты дядей Фёдором величаешь, так и не удалось тебя перевоспитать.

— Ничего, вернемся домой, я ему тогда задам, — с лукавой усмешкой и игривой угрозой в голосе проговорила Аксинья. — С вашего позволения, я удалюсь, — и, оставив Надьку с дорогими её сердцу бабушками, вышла из избы.

После обжигающего жара баньки, размякшие от неги гости закончили этот богатый на события день за щедро накрытым столом. Нина Пантелеевна, хозяйка с душой нараспашку, уступила Аксинье с мужем и сыном свою половину дома, будто открывая им двери в самое сердце гостеприимства. Игнат с Фёдором нашли приют на душистом сеновале, где травы нашёптывали им сказки полей. А Надька впервые в жизни засыпала в доме своей прабабушки, Александры Григорьевны. Бабушка Нина Пантелеевна, словно ангел-хранитель, склонилась над засыпающей внучкой, укрыв её мягким, невесомым, как облако, пуховым одеялом. Она присела рядом и, словно из самой груди вечности, полилась тихая, завораживающая песня: «Плавали уточка с лебёдушкой по речке, две одинёшеньки в тумане дней. Искали верного плеча, сердечка, средь тихих заводи и звонких ручейков…» Голос её, будто нить из серебра, плел кружево воспоминаний, окутывая комнату теплотой и любовью.

Плавали уточка с лебёдушкой по речке, Две одинёшеньки в тумане дней. Искали верного плеча, сердечка, Средь тихих заводи и звонких ручейков. А берег, словно в дрёме, утопает В серебряной осоке и тишине. Лишь ветер, странник, сказки напевает О днях давно минувших, старине. И солнце, с высоты небес лазурных, Глядит, как будто сквозь завесу грёз, На их печали, тайно-слёзно хмурых, И тайны, что хранит речной утёс. Уточка пёстрая, юркая, проворная, Всё рыщет взглядом в мутной глубине, Надеясь встретить участь благородную, Чтоб не скитаться больше в тишине. А лебедь белая, с изгибом горделивым, Плывёт неспешно, словно королева, И кажется, что сердцем справедливым Она владеет, душу свою грея. Но в каждой капле утренней росы, В любой травинке, что дрожит от ветра, Скрываются надежды и красы, И ожидание радостного света. И вот однажды, в час, когда заря Окрасила всё небо нежным цветом, Увидели они вдали корабль Сияющий, манящий силуэтом. На палубе стоял пригожий князь, Один-одинёшенек, печален взглядом. И вдруг, увидев их, он, не таясь, Сказал слова, что стали им наградой: «О, лебедь белая, и уточка моя, Я вижу в вас надежду и участье. Взойдите на корабль и навсегда Забудете про горе и ненастье!» И лебедь с уточкой, полны восторга, Взошли на борт, где ждал их князь прекрасный. Повёз он их дорогой долгой, В край дивный, удивительный и ясный. Где реки полны рыбы золотой, Луга цветут ковром бескрайним. Где солнце светит с теплотой такой, Что счастье льётся через край хрустальный. И зажили они в любви и ласке, Забыв печали прошлые навеки. И помнили всегда о доброй сказке, Что началась на тихой, сонной протоке.

Надька, затаив дыхание, дослушала бабушкину песню до конца. В тишине комнаты прозвучал её тихий голосок: «Знаешь, бабушка, эту песню мне в детстве мама пела… Я помню только один куплет, как сквозь сон». Бабушка Нина, с любовью глядя на внучку, тихо промолвила: «Это любимая песня моего покойного сына… твоего отца». Надька нежно обняла бабушку, прижавшись щекой к её морщинистой руке. «Спокойной ночи, родная», — сказала Нина Пантелеевна. И, убаюканная теплом родного дома, Надька уснула.

Рано утром, когда заря лишь робко касалась верхушек сосен, Фёдор, словно лесной дух, прокрался в дом, где ещё спала Надька. Присев на корточки у её кровати, он нежно, трепетно, боясь спугнуть последние грёзы, коснулся пряди её волос и прошептал: «Доброе утро, Надежда Александровна… Надька… Душа моя… Родная моя… Тыковка… Злючка-колючая… Моя Монголка…»

Надька, не открывая глаз, словно купаясь в остатках сновидений, промурлыкала в ответ: «Доброе утро, Змей Горыныч…»

Фёдор потянулся к ней за поцелуем, но в этот миг его спину оглушительно хлестнула палка. Бабушка Александра Григорьевна грозно возвышалась над ним: «Федька! Бесстыдник! Что удумал, девку целовать незамужнюю в доме её бабушек! Надька, и тебе не совестно, глаза бы мои не видели…» Федька, словно ужаленный, вылетел из дома. Во дворе, сотрясаясь от хохота, стоял Игнат, и на этот неистовый смех из дома высыпало все семейство Аксиньи. В стороне за этой суматохой, словно безмолвные наблюдатели, следили Нина Пантелеевна и Зоя Ивановна, окруженная своими четырьмя собаками — помесью лаек и маламутов. Игнат, утирая слёзы, резко обернулся: «Мам, а ты что здесь делаешь?» Никто из присутствующих не ожидал увидеть эту суровую, немногословную женщину.

«Дело есть», — отрезала Зоя.

Она вошла в дом, где Александра Григорьевна уже вовсю отчитывала покрасневшую Надьку. Старенькая прабабушка с трясущейся головой вещала о том, что целовать мужа позволено лишь после венчания. Надька понимала, что в её словах есть доля правды, но на дворе двадцать первый век, век технологий и свободы. Она молчала, зная, что в этих краях, в сердце тайги, свои незыблемые устои и правила.

«Доброго всем здравия», — произнесла Зоя Ивановна.

«Вы… неожиданно», — тихо промолвила Надька.

«Бабушка Саня, можно мне поговорить с вашей Надюшей наедине?», — спросила Зоя.

Когда они остались вдвоём, Зоя Ивановна тихо произнесла: «Надюша, прости меня за тот холод при нашей первой встрече. Две ночи не спала, всё пыталась вас догнать… Всякое в жизни бывает. И твоей нет вины в том, что у моего покойного мужа была другая женщина. Но я любила его больше жизни».

Надька, взяв её руку, ответила: «Знаете, тёть Зоя, милая Зоя Ивановна, в этой истории у всех всё было сложно. Мама рано ушла, я росла в детском доме, отец погиб… Но, несмотря ни на что, мы все теперь вместе. Я очень рада, что у меня есть две бабушки и вы с Игнатом». И, не сдержавшись, Надька крепко обняла Зою Ивановну.

Зоя Ивановна, стиснув Надьку в объятиях, ощутила, как в горле встаёт давящий комок невыплаканных слёз. Она, привыкшая скрывать свои чувства за маской суровости, впервые за долгие годы позволила себе проявить слабость. В памяти всплыли годы, сотканные из горького одиночества, опалённые болью утраты, отмеченные печатью несправедливой судьбы. И вот перед ней стоит эта хрупкая девушка, дочь человека, которого она любила, и в сердце её нет ни злобы, ни обиды. Лишь тепло и готовность принять её в свою семью.

«Прости меня, девонька», — прошептала Зоя Ивановна, отстраняясь от Надьки. Она достала из кармана варежки, некогда подаренные ей мужем, и протянула их Надьке. «Возьми. Это память. Он бы хотел, чтобы они были у тебя». Надька приняла варежки, ощущая тепло шерсти и лёгкий аромат табака, отдалённо напоминавший запах отца.

На веранде послышались голоса. Александра Григорьевна, прихватив с собой Нину Пантелеевну, явно собиралась разведать обстановку. Зоя Ивановна, выпрямившись, посмотрела на Надьку: «Пойдем к ним. Они волнуются». Вместе они вышли на веранду, где бабушки, притихнув, с любопытством и опасением ждали их появления.

Увидев рядом Зою Ивановну и Надьку, лица их смягчились. Атмосфера напряжения рассеялась. Александра Григорьевна, подмигнув Нине Пантелеевне, провозгласила: «А не пора ли нам чайку с пирогами? Зоя Ивановна, прошу к столу, гостьей будете!» Зоя Ивановна, слегка улыбнувшись, кивнула в знак согласия. В этот момент Фёдор, переборов смущение, несмело переступил порог дома, неся в руках букет полевых цветов. «Надька, это тебе…», — пробормотал он, протягивая девушке букет. Надька, засмеявшись, приняла цветы и взглянула на него с любовью. День начинался, и в доме, наполненном теплом и любовью, рождалась новая семья.

За столом разливалась атмосфера душевного тепла, сотканная из тихих улыбок и негромких разговоров. Александра Григорьевна, точно добрая волшебница из старинной сказки, щедро поила гостей ароматным чаем из расписных чашек, угощала пышными, румяными пирогами, где брусничная кислинка дразнила язык, а малиновая сладость ласкала нёбо.

Зоя Ивановна, обычно сдержанная и немногословная, преображалась, когда речь заходила о её питомцах. Рассказ о статных лайках и могучих маламутах, об их дикой грации и безграничной преданности вырывался из неё бурным потоком. О своих собаках она могла говорить часами, словно пересказывая захватывающую сагу. В их преданных глазах, в их тёплых мордах она видела не просто животных — самых верных друзей, безмолвных спутников, надёжных хранителей её одиночества. И в редкие моменты общения с людьми Зоя Ивановна вновь и вновь обращалась к этой животрепещущей теме, чтобы хоть на миг почувствовать тепло и близость тех, кто безоговорочно любил её.

Игнат подтрунивал над Федькой с добродушной усмешкой, и в шутках его не было и капли злобы — лишь искренняя дружба, выкованная километрами таёжных троп, пройденных плечом к плечу.

Аксинья же, как заботливая наседка, хлопотала вокруг мужа и сына, следя, чтобы у каждого всего было вдоволь.

Нина Пантелеевна, маленькими глотками вбирая в себя ароматный чай, с тихой радостью наблюдала за этой картиной семейного благополучия. Впервые за долгие годы она чувствовала себя частью чего-то большего, чем просто одинокая женщина, затерянная в холодной тайге. Тепло домашнего очага, искренняя забота окружающих, лучистые улыбки — всё это постепенно согревало её заледеневшую душу, растапливая многолетнюю отчуждённость, словно весеннее солнце — зимний лёд. Она украдкой взглянула на Надьку, сидевшую рядом с Фёдором, и в сердце её зародилась робкая, как первый подснежник, надежда на то, что теперь, когда их судьбы сплелись в один крепкий узел, одиночество навсегда останется в прошлом.

Они провели с бабушками в тайге около недели. Мужчины помогли заготовить сено и дрова на зиму. Зоя Ивановна со своими верными собаками вернулась домой. А бабушки не могли нарадоваться общению с внучкой Надей. Аксинью же неудержимо тянуло домой — к старшему сыну и ко всей своей большой семье. В последний вечер перед отъездом Фёдор, набравшись смелости, попросил у бабушек и Игната руки их внучки и сестры. Те дали согласие, поставив лишь одно условие: чтобы он впредь не называл её Надькой. «Хорошо, — заверил он. — Буду звать Надюшей».

Надька лишь слегка нахмурилась, услышав это новое имя, но спорить с бабушками не стала — это «Надюша» ей не особо пришлось по душе.

И когда бабушки, уставшие от хлопот, ушли спать, она тихо сказала Фёдору: «Спасибо тебе, мой Змей Горыныч. Но то, что бабушки дали тебе согласие на наш брак, ещё ничего не значит». Фёдор не стал слушать эти кокетливые речи. Он крепко прижал её к себе и осыпал поцелуями. Бабушки даже не подозревали, что здесь, в тиши таёжной ночи, их внучка и будущий зять провели самую незабываемую ночь любви.

На следующее утро они тронулись в обратный путь. Фёдор, видя, как утомились сестра с мужем, их сын, да и Надька намаялась от таёжных переходов, решил больше их не испытывать. Он договорился о вертолёте, и вскоре винтокрылая машина с комфортом понесла их над бескрайним морем тайги, домой.