Олонхо: таёжная песня Фёдора и Надежды — две судьбы, одна вечная мелодия. Современная проза и поэзия

Он обвёл взглядом кухню, где уже хлопотала Надежда. Её движения выверены годами, отточены до совершенства, каждое действие — осмысленно и необходимо. Она, как и дом, была частью этого мира, его неразрывной, жизненно важной частью. Фёдор улыбнулся ей, и сердце его наполнилось тихой, благодарной теплотой. Этот дом, эта женщина, эта таёжная глушь — вся его жизнь, его сокровенное счастье. И ничего другого ему не нужно.

После утренних хлопот Фёдор вошёл в дом.

— Надежда Александровна, — поздоровался он, — корми уже? Водица-то студёная нынче.

— Может, и не в воде дело вовсе, — отозвалась она, как всегда знающая всё наперёд. — Аль забыл, как ты зимой в прорубь сигаешь?

— Верно, супружница моя, ничего от тебя не утаишь. Знаешь, что-то я волнуюсь. Столько лет тётку Аксинью не видели. Пацаны-то хоть приезжают, а тут она надумала с ними… Не случилось ли чего? — не унимался Фёдор.

Надежда взглянула на него спокойно:

— Чего спешить, накручивать себя попусту? Скоро сами всё узнаем.

И вдруг, словно в ответ на её слова, со второго этажа к родителям спустилась сонная Златогорка.

— Тятя, а ты чего не разбудил меня с мамой? — пробурчала она, входя в кухню, скрестив руки на груди и надув губки.

— Доброе утро, родная моя, — ласково сказала мать.

— Доброе утро, мамочка, — пробормотала Златогорка, целуя её в щёку, а затем потянулась к отцу на руки. Она называла его «тятей» — так говорили местные ребятишки-староверы. В этот момент их дочь сильно напоминала Надежде того, прежнего Фёдора. «Надо же, как уродилась», — подумала она, но оставила мысли при себе.

— Родные мои, справитесь здесь сами? Я поднимусь к мальчишкам, умою их, переодену.

— Сами, Надежда Александровна, не балуйте вы их! Сами всё должны!

Но она уже удалилась, ворча себе под нос: «Сами да не сами… Эти непоседы трёхлетние, Ведагор и Александр… Как же я их люблю!»

— Доброе утро, тятя, — вдруг заговорила Златогорка.

— Доброе утро, оленёнок, — ответил Фёдор. — Говори, что случилось.

— Вы же мне обещали с мамой, что тоже по утрам будете будить и меня, и вместе будем встречать новый день, а сами забыли, наверное, — не унималась девочка.

Фёдор взял её на руки:

— Понимаешь, я заглянул к тебе в комнату, а вы с Тундрой так сладко спали, что я не стал вас тревожить.

Фёдор поцеловал дочь.

— Тундра, ко мне! — вдруг позвал Фёдор.

Это была юная маламут, собачья девочка, полная дикой грации и северного очарования. На Новый год бабушка Нина Пантелеевна и бабушка Зоя Ивановна приезжали на три дня к ним в гости, и бабушка Зоя подарила Златушке щенка четырёх месяцев. Девочка назвала её Тундрой. Собака была очень умная, команды понимала чётко. Зоя Ивановна, перед тем как передать её семье, обучила её командам и записала все рекомендации в тетрадке. Златогорка уже умела читать, но, если честно, вся забота о воспитании Тундры легла на Надежду, мать семейства. Собака оказалась умной и Надю понимала очень здорово, и любила Златогорку.

Тундра спустилась из спальни девочки сонная.

— Доброе утро, Тундра, — сказал Фёдор. — Сейчас твоя юная хозяйка выпустит тебя на улицу, а потом тебя и покормит. Ну же, родная, живо: миски чистые, насыпь корм и воды налей. Руки вымой и позавтракай со мной!

— Не хочу, — буркнула обиженная Златогорка.

— Оленёнок, — сказал отец.

И в этот момент сверху на неё смотрела мать. Она никогда не вступала с ней в полемику, не шла на поводу её непростого детского характера. Златогорка вывела собаку, подошла к отцу:

— Папуль, мама меня зовёт, я ей помогу и приду.

«Папуль,» — выпорхнуло из уст Златогорки, словно случайная бабочка, а не привычное, родное «тятя». И Фёдор нутром ощутил ледяное прикосновение фальши. Когда из её уст срывалось это елейное «папуль», ложь, словно тень, уже кралась впереди.

Да и мать не произнесла ни слова, не ответив на вопрос отца. Златогорка словно растворилась в воздухе, прикрывшись нелепым предлогом мнимого зова.

И ушла. Фёдор сохранял молчание. «Характер… Только вот в кого, интересно?..» Он понимал, что играет в ней его кровь, ведь она остра на язык не по годам.

Надежда молча помогла дочери умыться, бережно выбирая из шкафа нужное платье, терпеливо заплела красивую косу. Златогорка надела прямое, строгое платье с белым воротничком — дань моде и предосторожность перед обманчивым июньским холодом тайги, дополнив наряд белыми колготками, чёрными туфлями и светлым, почти невесомым плащом. В зеркале отражалось лицо, до боли похожее на отцовское. Лишь упрямый блеск монгольских, глубоко-зелёных глаз выдавал её собственную, непокорную натуру. Она молчала, опустив глаза, но в глазах плескалось раскаяние. Златогорка знала: грубить отцу — непростительно. «Мама, я виновата. Пойду к тятe». Надежда, не проронив ни слова, лишь приподняла бровь, отпуская дочь.

Близнецы, разодетые в модные костюмы, ещё не ведали о буре, пронесшейся в доме. Надежда Александровна всегда одевала их по-разному, подчёркивая несхожесть характеров. Александр — тихий, как мать, степенный, но способный постоять за себя. Ведагор — копия отца, такой же неугомонный и своенравный, чем-то напоминал Надежде и саму Златогорку в раннем возрасте. Она не позволяла им спускаться вниз, ограждая от неприятного разговора. Они же, терпеливо ждали, когда Златогорка попросит прощение у отца, главы семейства, чьё слово — закон.

Златогорка несмело вошла обратно на кухню. Фёдор сидел за столом, осушая кружку чая, погружённый в собственные думы. Девочка робко подошла, обвила его шею тонкими ручонками. «Тятя, прости меня. Я не права». Фёдор прижал её к себе, чувствуя, как замирает в его руках маленькое горячее сердечко. «Конечно, простил, оленёнок. Но больше так не делай, ладно?» Если я обращаюсь к тебе с вопросом, прошу, ответь мне. Златогорка кивнула, прижавшись щекой к его бороде, вдыхая родной запах тайги и отцовской силы.

Надежда Александровна заметила, как Ведагор и Александр притихли, словно птенцы перед грозой. «Живо завтракать и отца целовать!» — скомандовала она мягко. «И о Тундре не забыть, её нужно покормить и запереть в вольере», — громко прозвучал голос Надежды из глубины спальни.

— А может, Тундру с собой возьмём? — Фёдор попытался разрядить сгустившуюся обстановку.

Тем временем на кухню, словно маленькие вихри, ворвались Ведагор и Александр, трёхлетние сыновья Фёдора, близнецы. Его гордость, его мальчишки, одарили отца крепкими, по-детски искренними объятиями. Боже, какие же они красивые! Впрочем, как всегда. Всегда одеты с иголочки, опрятные — заслуга жены, и Фёдор это ценил. Весь дом дышал уютом, сотканным её заботами. Как такая хрупкая женщина успевает за всем? В Надежде была удивительная черта — немногословна, никогда не спорила, тем более при детях. Не сталкивала лбами домочадцев, всегда знала, как поступить правильно. И эта мудрость Фёдора в ней пленила больше всего. Он, если честно, так до конца её и не понял за семь лет брака и восемь лет знакомства.

Вдруг Златогорка вскочила: — Спасибо, мамочка, очень вкусно! — и подбежала к отцу: — Я люблю тебя, тятя!

Их нежный ритуал. Так она всегда говорила после ссоры.

— Я Тундру покормлю, и будем собираться в дорогу.

И Фёдор шепнул дочери на ухо: — И я люблю тебя, мой оленёнок.

Малыши, словно пчелиный рой, мигом облепили отца. — И я вас люблю, мои родные, — просиял он, глядя на детей. — Ну же, бегите скорее!

— Надежда Александровна, родная моя…

Когда дети умчались за Тундрой, Фёдор знал, что минут двадцать у него есть точно. И в этот момент спустилась Надя. На ней было платье цвета горького шоколада, светлый плащ, изящные туфельки. Волосы распущенные, чуть ниже каре. Платков она не носила, оставаясь молодой, цветущей женщиной. Фёдора она в этот миг сразила наповал. Он судорожно погладил бороду.

Она подошла, улыбаясь: — Ну что, помирились? — спросила она.

— Да мы и не ругались…

Он шагнул к ней, аккуратно взял прядь её волос, перебирая пальцами.

— Моя Монголка…

И он прильнул к её губам. Поцелуй, робкий вначале, словно дыхание ветра, коснувшееся лепестков, крепчал, согреваясь их общим, давно знакомым теплом. Надя ответила на его поцелуй — в этом нежном порыве она ощущала любовь, тихую и верную, как неустанное биение сердца, любовь к мужу, ставшему самой её сутью, неотъемлемой частью её души.