Попаданка в должницу дракона

Камилла Рэй

Попаданка в должницу дракона

Глава 1

— Раздевайся, — услышала я, стоя посреди огромного зала, где везде были диковинные знамена, трофеи и отсветы каких-то волшебных факелов, пляшущие на позолоте.

Голос был низким, безразличным, будто констатация факта. Он принадлежал тому самому яркому брюнету, что восседал во главе огромного стола, отдаленно напоминавшего дубовую плаху. Он был одет в черную рубашку, расстегнутую на несколько пуговиц. В его длинных, изящных пальцах лениво покоился массивный кубок, из которого он пил. Его волосы были полностью черные, длинные и распущенные. За столом, погруженные в хмельной угар, сидели другие мужчины. Их лица были выточены резцами жестокости и голода — не к еде, а к чему-то иному. Хищные, красивые. Все до одного.

Меня только что втолкнули в эти апартаменты, больше похожие на дворец тирана, и вот уже прозвучало первое приказание.

— Раззздеваться? — выпучив глаза, переспросила я. Горло сжалось, сердце колотилось где-то в районе ушей, заглушая гул голосов. Весь мой мозг, привыкший к обычной городской жизни в небольшом городке, с треском перезагружался, пытаясь обработать этот сюрреализм.

«Окей, Николь, — пронеслось в голове панической искрой. — Либо это чертовски детализированный сон, либо тебя похитила секта богатых красавчиков, либо... Нет, даже думать боялась о „либо“.»

Я не двигалась, будто приросла ногами к холодному, каменному полу. Мои пальцы инстинктивно вцепились в тонкую ткань платья — чужого, не моего, пахнущего какими-то цветами и чужим страхом.

Сидевший во главе — Эмиль, как я успела уловить из разговоров конвоиров, — медленно перевел на меня свой взгляд. Не повернул голову, а именно перевел взгляд. Его глаза были цвета янтаря, пронзительные и нечеловеческие, с вертикальными зрачками, как у ящера. Еще один ужас в копилку от этого непонятного мира. В них не было ни любопытства, ни злобы. Лишь холодная, утомленная презрением скука.

— Ты расслышала с первого раза, — произнес он тише, но так, что каждый звук отчеканился в внезапно наступившей тишине. Даже его подвыпившие товарищи замерли, затаив дыхание, наблюдая за зрелищем. — Или у рода Вельф, кроме чести, отняли и слух?

Род Вельф. Это прозвучало как-то знакомо, но из глубин памяти, что мне не принадлежала. В горле встал ком.

«Раздеваться. Здесь. Перед всеми.»

Это было не просто унизительно. Это было дико, нереально, словно меня вбросили в самый откровенный эротический триллер без моего согласия.

— Я... — мой голос дрогнул, выдав весь ужас, но где-то там, в глубине, зашевелилось что-то острое и колючее. Обычное мое самосохранение. — Я, вообще-то, предпочитаю сначала хотя бы ужин. И знакомство. Может, визитку вашу? Или скажете, как вас зовут, кроме «ваша темность»?

В зале повисла гробовая тишина. У одного из хищников отвисла челюсть. Другой подавился вином.

А янтарные глаза Эмиля наконец-то ожили. В них мелькнула искра — не интереса, нет. Та искра, что проскакивает перед тем, как прихлопнуть надоедливую муху.

Он медленно, с преувеличенной неспешностью, поставил кубок на стол. Звук отозвался гулким эхом.

— Меня зовут Эмиль, — сказал он, и в его бархатном баритоне послышались нотки стали. — Я — твой новый владелец. А это... — он ленивым жестом обвел зал, — проверка товара. Ты — долг. Я его взыскиваю. Так что говорю в последний раз. Сними. Платье...

Глава 2

...А ведь всё началось с самого обычного дня.

Того дня, который ничем не отличался от предыдущих. Серое небо над маленьким городком, надоевший маршрут от дома до работы. Я шла, увлеченная телефоном, прижимая его плечом к уху.

— Нет, он опять не написал, — скулила в трубке подруга Катя. — Я же вроде нормально всё обыграла вчера, ты читала? Кажется, я опять всё испортила.

Я сдержала вздох. Мы обсуждали это уже третий раз за утро.

— Кать, всё нормально. Перестань нервничать. Если он захочет, он напишет.

Вокруг было тихо и скучно. Мимо пробежал знакомый рыжий кот, внимательно проводивший меня взглядом. Из окна пекарни тянуло сладким запахом. Обычная жизнь. Обычная, знакомая до боли.

Я была Николь. Просто Николь. Да, имя иностранное, но так уж захотелось маме-фанатке французского сериала. Я, ничем не приметная, работала в кофейне «Зернышко» за скромную зарплату. Все мои мечты умещались в одну-единственную цель — накопить на учебу. Я хотела стать переводчиком. Вся моя комната была завалена самоучителями и художественными книгами на английском и немецком. Языки давались легко, в них была какая-то магия, возможность стать другим человеком в другом мире. Это был мой побег от серости.

— Ладно, — вздохнула Катя. — Ты уже на работе?

— Почти, — ответила я, подходя к знакомому перекрестку. — Сейчас только...

И тут я почувствовала неладное.

Словно мир на секунду споткнулся. Звук голоса Кати в трубке исказился, превратился в протяжный, металлический скрежет. Краем глаза я увидела, как гаснет неоновая вывеска пекарни. Не гаснет — просто перестает светиться, будто её выключили рубильником.

Я остановилась, на мгновение сбитая с толку.

— Кать? Ты меня слышишь?

В ответ — лишь нарастающий гул в ушах. Воздух стал густым, тяжелым, им стало трудно дышать. Я почувствовала пронзительный холод в груди, будто мне в сердце воткнули сосульку. Телефон выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на асфальт.

Я услышала последнее, что сказала Катя, уже будто из-за толстого стекла, испуганно и далеко:

— Ник? Николь! Что слу...

И всё.

Тишина. Абсолютная, оглушительная. Не было ни шума машин, ни голосов, ни ветра. Только этот навязчивый, звенящий гул в ушах. Я попыталась сделать шаг, но мир поплыл перед глазами, закрутился вихрем серых стен и погасших окон.

Потом — резкий, болезненный толчок. Не удар, а скорее ощущение падения с огромной высоты. И темнота.

Я очнулась от того, что кто-то рядом громко шмыгал носом. В голове гудело, будто после долгого сна, и мысли путались, накладываясь друг на друга: запах свежемолотых кофейных зерен... и аромат незнакомых цветов. Свет неоновой вывески... и отблеск свечи на каменной стене.

Меня дергали во все стороны. Чужие руки, цепкие и нетерпеливые, застегивали на мне что-то тугое и неудобное сзади, вплетали ленты в волосы, которые были почему-то до поясницы и непривычно шелковистыми.

Я проморгалась, пытаясь очистить взгляд. Передо мной мелькали лица женщин в простых платьях. Их глаза были опущены, движения отточены, быстры и лишены всякой нежности. Они делали свою работу.

А в углу комнаты, заливаясь слезами, ходила кругами другая женщина, в более дорогом платье. Ее лицо было распухшим от плача.

— Может, все обойдется... — всхлипывала она, ломая руки. — Может, он проявит милость... Может, мы еще увидимся, Николь, моя девочка...

Николь. Это имя, прозвучавшее из её уст, отозвалось во мне двойным эхом. Здесь меня тоже звали Николь. Это был единственный якорь в этом хаосе, островок знакомого в бушующем море чужого.

Ее слова долетали до меня обрывками. Я не понимала, кто она. Но в глубине памяти, чужой и моей одновременно, шевельнулось смутное чувство — тоски и какой-то обязанности. Мать?

Голова раскалывалась. Воспоминания, как осколки стекла, впивались в сознание. Я помнила дождь и звонок от Кати. Помнила холод в груди и падение. А еще... я помнила этот дом. Чужими воспоминаниями я знала холодные коридоры, строгие портреты предков на стенах, вкус горьковатого травяного чая по утрам. И чувство стыда. Постоянное, давящее чувство стыда за что-то, что совершила не я.

Меня крутили, вертели, тыкали в меня шпильками. Я смотрела в зеркало и видела незнакомое лицо. Мои черты, но... приукрашенные, идеальные, будто кукольные. Бледная кожа, губы, подкрашенные в алый цвет, огромные синие глаза, полные не моего ужаса.

— Почти готово, леди Николь, — прошептала одна из служанок, избегая моего взгляда.

Так значит, я все еще Николь. Но я была в теле незнакомки. Я была ею.

И только тогда, когда одна из женщин со слезами на глазах надела мне на шею холодный серебряный медальон, а другая прошептала: «Береги себя, дитя... Для рода...», — до меня стало медленно и чудовищно доходить.

Меня к чему-то готовят. И это явно что-то ужасное.

Потом в комнату вошел взрослый мужчина. Его плечи были ссутулены под грузом невидимой ноши, а взгляд упорно прятался от всех: от плачущей женщины, от служанок, от меня. Он пах дымом и осенней сыростью, запахом, который почему-то показался знакомым.

Он подошел к заплаканной женщине и обнял ее, но как-то безнадежно, будто не для утешения, а чтобы самому не упасть.

— Кто знал, — его голос был глухим, прерывистым. — Кто мог знать, что он потребует долг именно сейчас... И именно с нашей ветви... Мы же всегда были на обочине, мы ничем не провинились...

Воспоминания, чужие и обрывочные, как вспышки света, ударили мне в голову. Отец. Лорд Арвин Вельф. Человек, всегда говоривший тихо и смотревший куда-то мимо.

Я хотела закричать. Открыть рот и выплеснуть весь этот ужас, все непонимание. «Я не ваша дочь! Вы все сошли с ума! Что это за дракон? Какой долг? Выпустите меня!»

Но ничего не вышло.

Мое тело не слушалось. Оно было тяжелым, одеревеневшим, словно погруженным в густой сон. Разум той Николь, прежней, настоящей, словно наложил на меня свое заклятие — послушание. Годы молчаливой покорности, воспитание, основанное на страхе и долге, сдавили горло прочнее любых рук. Я могла только смотреть широко раскрытыми глазами, чувствуя, как по щеке медленно скатывается предательская слеза — может, моя, а может, ее.

Мое сознание металось в ловушке собственного тела, как птица в стеклянной клетке. Я чувствовала каждое прикосновение чужих рук, закрепляющих последние детали наряда, слышала каждое всхлипывание женщины, матери, и каждый полный отчаяния вздох отца. Но я не могла пошевелить пальцем, чтобы оттолкнуть их. Не могла издать ни звука.

Внутри все кричало. А снаружи я была всего лишь красивой, послушной куклой, которую готовили к вручению новому хозяину. Ее разум, ее воля требовали играть по правилам, которые она знала с пеленок: не сопротивляться, не позорить род, принять свою судьбу с опущенной головой.

И самое страшное было то, что часть меня, подавленная инстинктами этого тела, уже начинала смиряться.

После того как меня все по очереди, не глядя в глаза, обняли, бормоча что-то напутственное и безнадежное, дверь приоткрылась.

В проеме возникла бледная служанка. Она не смотрела ни на кого конкретно, уставясь в пол.

— Прибыли конвоиры, — прошептала она, и в ее голосе звенел тот же страх, что сковывал и меня.

В комнате повисла мертвая тишина. Мать замерла, прижав платок к губам, ее плечи снова затряслись. Отец отвернулся к окну, его спина выражала такую беспомощность, что стало физически больно смотреть.

Потом служанки, не глядя мне в лицо, снова взяли меня за руки. Их прикосновения были уже не просто деловитыми, а торопливыми, почти паническими. Они словно боялись, что сейчас войдут те, кого ждали, и застанут их здесь.

Мои ноги понесли меня сами, как у заводной куклы, повинуясь толчкам и направлению служанок. Я не сопротивлялась. Та, прежняя Николь, не позволила бы. Сверху на меня набросили тяжелую дорожную накидку с капюшоном, скрыв платье и прическу.

Мы вышли во внутренний двор усадьбы. Здание, действительно, напоминало декорации к дорогому историческому сериалу — вычурный камень, остроконечные крыши, гербы на стенах.

Но во дворе стояло нечто, что окончательно сломало все мои попытки найти логику.

Это была карета. Но не та, сказочная, золоченая и с запряженными лошадьми. Она была сделана из темного, матового металла, с угловатыми, строгими формами. Вместо окон — бойницы, вместо ободов на колесах — странные синеватые светящиеся руны. Она выглядела одновременно древней и невероятно технологичной, словно нечто из стимпанка. От нее исходил тихий, едва слышный гул, и воздух вокруг слегка дрожал.

Рядом, неподвижно и молча, стояли конвоиры. Не рыцари в латах, а люди в практичной, темной униформе, вооруженные не мечами, а чем-то, напоминающим длинные стальные посохи с наконечниками, от которых тоже исходил тот же синеватый свет. Их лица были скрыты тенью капюшонов, и ни один из них не проявил ни малейшего интереса ко мне. Профессионально, холодно, безэмоционально.

Одна из служанок сунула мне в оцепеневшие руки несколько предметов — не сундучки, а скорее прочные кейсы из того же темного материала, что и карета. Они были удивительно легкими.

И пока меня вели к этой жутковатой машине, пока меня усаживали внутрь на жесткое сиденье, а дверь захлопывалась с тихим шипящим звуком, словно в космическом корабле, в голове крутилась лишь одна, навязчивая и спасительная мысль.

Это сон. Это самый яркий и странный сон в моей жизни. Сейчас я проснусь в своей кровати, услышу будильник и пойду на смену. Это просто сон.

Но холод металла под пальцами и леденящая тишина конвоиров говорили об обратном.

Один из конвоиров, самый крупный и молчаливый, сел напротив меня в карету. Дверь закрылась с тихим, но уверенным щелчком, и мы тронулись.

Движение было непривычно плавным и быстрым. Не было тряски, стука колес по булыжнику, а лишь низкий, почти неслышный гул и мелькание пейзажа в окнах. Эта неестественная плавность еще сильнее убеждала меня, что я сплю.

И по мере того как усадьба Вельфов оставалась все дальше и дальше позади, ледяное оцепенение, сковавшее мое тело, начало медленно отступать. Я почувствовала холод металла кейсов в своих руках и судорожно сжала их ручки, пытаясь найти в них хоть какую-то опору. Пальцы послушались меня. Я пошевелила губами, ощущая их сухость и горький привкус страха.

— Я... — хриплый, чужой звук сорвался с губ.

И в этот момент конвоир, сидевший напротив, безразличным, выверенным движением наклонился вперед. Он не стал ничего говорить. Он просто взял у меня из рук кейсы, одним движением откинул тяжелую шторку на бойнице и выбросил их наружу, в мелькающую темноту.

Я застыла, не в силах осознать этот простой и жестокий акт.

— Зачем?.. — прошептала я, глядя на пустые руки.

— Это вам больше не понадобится, — прозвучал его ровный, лишенный всяких эмоций голос. В его тоне не было ни злобы, ни насмешки. Только констатация факта, страшного и окончательного.

Меня везут туда, где мне не понадобятся вещи. Туда, где у меня не будет прошлого. Туда, где я сама стану вещью.

Ледяной ужас, острее и реальнее всего предыдущего, пронзил меня. Сон рассеялся окончательно, уступив место холодной, обжигающей ясности.

— Что... что со мной будет? — смогла я выдохнуть тем же хриплым, надтреснутым голосом, в котором звучал уже не сон, а чистый, животный страх.

Конвоир молчал. Он смотрел куда-то мимо меня, в стену кареты, его лицо было каменной маской. Казалось, он просто проигнорирует мой вопрос.

Но потом, спустя долгую минуту, он медленно перевел на меня свой взгляд. В темноте кареты я не могла разглядеть его выражения, но почувствовала ледяное равнодушие, исходящее от него всей волной.

— Молитесь, — произнес он тихо и четко, — чтобы вы не понравились господину Эмилю.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в мое сознание и обрасти ужасом.

— И чтобы он отдал вас своим друзьям на забаву. Уж лучше они...

Эти слова повисли в густом, гудящем воздухе кареты. Они были хуже любой угрозы. Они были приговором, вынесенным заранее, с холодной, безличной жестокостью.

И молиться мне было некому.

Глава 3

Страх сжимал горло ледяными пальцами, затуманивал зрение. Хотелось сжаться в комок, зажмуриться и молиться, чтобы это оказалось кошмаром. Но нет. Металлический привкус ужаса на языке был слишком реален. Холодный пол под ногами — слишком тверд. Взгляды этих мужчин — слишком тяжелы.

Стоп. Стоп, Николь. Дыши.

Где я? Почему я здесь? Вопросы, от которых кружилась голова, бились о стену безысходности. Ответов не было. Было только это тело, эта чужая роскошная одежда, это имя, которое почему-то осталось моим. И дракон, требующий унижения.

Вернуться обратно... Мысль промелькнула, слабая и беспомощная. Как? Через ту же случайность, что принесла сюда? Через смерть? Нет. Сначала — выжить. Выжить здесь и сейчас.

Показывать, что я не та, за кого меня принимают — смерти подобно. Эти люди, этот Эмиль... они говорят на языке силы, долга и жестокости. Они не станут разбираться. Значит, надо играть. Играть по их правилам, пока я не пойму своих.

Я сделала глубокий, почти беззвучный вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Выпрямила спину. Подняла подбородок, встречая тот самый, безразличный янтарный взгляд.

Я все еще тряслась изнутри. Каждый мускул был напряжен до боли. Но снаружи я была просто испуганной девушкой из рода Вельфов. Должницей. Такой, какой они меня ожидали видеть.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, что он сделает. Но я перестала просто ждать удара. Я начала наблюдать. Искать слабину, искать смысл в его словах, в его холодном презрении.

Молитва сменилась тихим, отчаянным расчетом. Выжить. Во что бы то ни стало.

— Раздевайся, — прорычал Эмиль, и его голос, низкий и насыщенный скрытой угрозой, прокатился по залу, заставляя факелы словно бы мигнуть.

Я сделала короткий, прерывистый вдох и, не выдыхая, сказала одно-единственное слово:

— Нет.

Звук собственного голоса, тихого, но четкого, отозвался в оглушительной тишине, что воцарилась в зале. Сначала все присутствующие уставились на меня с немым изумлением, будто увидели, как мебель заговорила. Затем, медленно, почти синхронно, десятки пар глаз перевели взгляд на Эмиля.

Он не посмотрел на меня. Сначала. Он перевел взгляд на свой бокал, который он взял со стола. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели, и тонкое стекло издало едва слышный жалобный хруст. Он медленно сжал губы в узкую, бледную полоску. На его виске, у края идеально гладких черных волос, резко забилась и запульсировала вена.

Тишину разорвали шепотки. Сначала тихие, недоуменные, а затем все громче, наглее, перерастая в настойчивые выкрики.

— Эмиль, брось, она явно не в себе! Зачем тебе такая строптивая?..

— Отдай ее нам, мы быстро приведем ее в чувство...

— Смотри, какая нежная... Мы с ней вежливо поговорим...

Мои щеки пылали. Я пыталась пропускать мимо ушей откровенные, грязные подробности того, что они собирались со мной сделать. Сердце колотилось где-то в горле, вызывая тошноту. Я не знала, была ли та Николь, из этого мира, с мужчинами. Я в своем мире... не успела. Не сложилось. Робкие поцелуи в кинотеатре, неловкие свидания — вот и весь опыт. А то, что они описывали, было похоже на насилие из фильма ужасов.

Я стояла, сжимая кулаки в складках платья, стараясь дышать ровно и не отводить взгляда от Эмиля. Он был сейчас главной угрозой. И единственным, кто мог эту угрозу от меня отвести. Пусть и по самым ужасным причинам.

Мне показалось, что из ноздрей Эмиля вырвалась струйка дымка, когда он медленно, словно разминаясь, поднялся из-за стола.

— Ну тогда я помогу тебе, — прозвучало его низкое рычание. — Ребятам нужны зрелища перед тем, как они тебя получат.

Я замерла, парализованная шоком. Он поднялся во весь свой рост, и он оказался намного выше и массивнее, чем я предполагала. Каждый его шаг в мою сторону был плавен, смертельно опасен и полон хищной грации. Бежать? Это только разозлило и повеселило бы его еще больше. Инстинкт кричал замереть или сражаться. Я задрала голову, пытаясь сохранить остатки гордости, но губы предательски дрожали.

Мысли метались в панике. Заколка! В волосах была массивная, острая заколка. Я резко рванула рукой к прическе...

И в тот же миг потеряла его из виду. Он исчез из поля зрения и возник сбоку, будто его и не было передо мной. Его движение было ошеломляюще быстрым.

Две сильные руки с жестокой резкостью дернули вниз ткань моего платья и белья. Холодный воздух ударил по обнаженной коже. Одновременно я выдернула заколку, и тяжелая масса волос расплелась, золотым водопадом упав на плечи и частично скрыв наготу.

В зале снова воцарилась гробовая тишина, на сей раз приправленная острым ожиданием.

Я стояла перед ними, по пояс обнаженная, с растрепанными волосами, прижимая острое жало заколки к горлу Эмиля. Дыхание перехватило от ужаса и ярости.

А он... Он не отпрянул. Не разозлился. Он лишь склонился ближе, его янтарные глаза сузились, а ноздри дрогнули, вдыхая воздух вокруг меня. На его лице читалось не гнев, а глубочайшее, животное недоумение.

— Не может быть, — прошептал он, и его голос звучал сбитым, почти растерянным. — Я пролетал рядом с тобой. Ты пахла... как все они. Прахом, страхом и ложью.

Мой мозг, залитый адреналином, с трудом обрабатывал его слова.

— Пролетал? — только и смогла я выдавить из себя хриплый шепот, чувствуя, как дрожит острие в моей руке.

Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах плясали искры какого-то нового, незнакомого чувства. Не желания унизить. А жгучего, неудержимого любопытства.

Глава 4

Прежде чем я успела понять, что происходит, его пальцы стальным обручем сомкнулись на моем запястье. Боль, острая и внезапная, заставила разжать пальцы, и заколка с легким звоном упала на каменный пол.

В следующее мгновение его вторая рука вцепилась в ворот его собственной рубашки. Раздался резкий звук рвущейся ткани, треск отлетающих пуговиц. Он одним резким движением сорвал ее с себя и набросил на мои плечи, грубо закутав, словно в мешок.

Всё это заняло меньше секунды. Я стояла, оглушенная этой вспышкой грубой силы, ощущая на плечах еще теплую от его тела ткань, вдыхая странный, дымный запах, который от нее исходил.

А потом он просто толкнул меня. Несильно, но достаточно, чтобы я, споткнувшись об остатки платья, неуклюже шлепнулась на пол. Удар о холодный камень отозвался тупой болью в копчике.

Я сидела, ошеломленная, укутанная в его одежду, смотря ему вслед. Он уже повернулся и плавно, с прежней хищной грацией, шел к своему столу, абсолютно голый по пояс. Мускулы на его спине играли под кожей, и яркие шрамы рассказывали свои истории, которые я не хотела знать.

И вот тогда, сквозь первоначальный шок, сквозь остатки страха, меня накрыла волна такой дикой, всепоглощающей злости, что в ушах зашумело. Злости на него, на его грубые руки, на этот дурацкий замок, на этих похотливых уродов за столом, на всю эту сумасшедшую ситуацию, в которую я попала.

Я не помнила когда-либо себя такой взбешенной. Казалось, эта злость выжигала изнутри весь страх, всю неуверенность, оставляя только чистое, обжигающее негодование.

Я все еще сидела на полу, но уже не как жертва, а как пантера, готовящаяся к прыжку.

Остатки разума отчаянно боролись с бушующими внутри дикими эмоциями. Я сжала кулаки, впиваясь взглядом в трещины на каменном полу, пытаясь сосредоточиться на чем-то реальном, а не на унижении и ярости. И тогда я вспомнила. Дыхание. Простое, глубинное дыхание, которому учили в бесплатном приложении для медитации. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть.

Я заставила себя дышать. Медленно, глубоко, игнорируя дрожь в теле. Воздух, пахнущий пылью, дымом и его рубашкой. Выдох — вместе с яростью. Еще вдох. Еще выдох.

И это сработало. Пульсация в висках утихла, а злость, не исчезнув, сгустилась в холодный, твердый шар в груди. Я больше не металась внутри. Я просто была. И была готова.

Утихомирив свой пыл, я подняла взгляд.

И замерла.

Все за столом, каждый из этих сытых, жестоких мужчин, смотрели на меня с нескрываемым, животным интересом. Но не с насмешкой, а с любопытством, в котором читалась жадность. А Эмиль... Эмиль стоял, замерший с бокалом в руке, и смотрел на меня, слегка выгнув удивленную бровь. В его янтарных глазах читалось нечто новое — не презрение, не скука, а ошеломленное недоумение. Как будто он увидел не жертву, а диковинного зверька, совершившего неожиданный трюк.

И тут мужчины разом заголосили, перебивая друг друга:

— Эмиль, отдай её мне! Я хорошо заплачу!

— Довольно тешить своё самолюбие, поделись игрушкой!

— Продай, я выложу за неё тройную цену!

Шум нарастал, превращаясь в гвалт. Эмиль, казалось, был искренне удивлен этой реакцией. Он переводил взгляд с одного разгоряченного лица на другое, его собственное выражение менялось от недоумения к зарождающемуся раздражению.

Но мое внимание привлек один из них. Тот, что молчал.

Он сидел чуть поодаль, его фигура была менее массивной, чем у Эмиля, но подчеркнуто атлетичной. Его волосы были коротко стрижены, цвета темного дуба, а глаза... ярко-зеленые, как малахит, пристальные и холодные. В отличие от остальных, он смотрел не на Эмиля и не на сцену вообще. Он смотрел прямо на меня. Его взгляд был лишен похоти и азарта. В нем читалась лишь напряженная, хитрая подозрительность. Он изучал меня, будто пытался разгадать головоломку, и то, что он видел, явно не сходилось с тем, что он знал.