Вечный пациент своей головы

Артём Бутовски

Вечный пациент своей головы

Глава 1. Возвращение в реальность

Примечание: все ситуации вымышленны, все совпадения случайны. Автор просто разогнал свою творческую натуру. Поначалу написание этой книги было для меня некой терапией и отвлечением от собственной головы, но со временем это стало тем, что реально начало меня подпитывать.

Когда ты говоришь: «Это был я», глядя на пепел под ногами — это и есть момент инициации. Это момент, когда ты перестаешь быть жертвой обстоятельств, болезни или судьбы и становишься Архитектором своего персонального ада.

Я сижу в квартире с незнакомыми мне типами, которые нихуя мне не по душе. Мы трезвые — выкидыши рехаба. Но ощущения такие, будто на старых мутках. Биологический мусор, ждущий команды «фас» от своей зависимости. Зависимые с нулевым прошлым и никаким будущим. Без цели, без смысла.

Как я дошел до этого? Я, блять, определенно не вписывался в эту компанию грузчиков по найму. Меня разрывает изнутри. Я только покинул стерильные задворки глухой сибирской деревни посреди тайги, красиво упакованную со всех сторон в непроходимый забор, чтобы сберечь нас от самих себя.

Хотя были такие уникумы, кому удавалось проникнуть без разрешения через забор и улизнуть с территории реабилитационного центра, но в таком случае их быстро находили и врубали в реальность, какова она есть на самом деле. Избиение толпой, заливание ледяной водой до потери сознания, переломанные кости. Всё хорошо, что понимает наш брат и то, что делает его чуть потише в поведении.

И вот я тут. В хате с тараканами. Без друзей, без денег, с телкой, которая мне изменила и кинула, как поломанную и уже неинтересную игрушку. Мне некому позвонить и рассказать о том, что я чувствую и что со мной происходит. Еще год назад я жил в роскоши и делал всё, что хотел. А сейчас в полном ахуе сижу и ощущаю себя тем самым Алешей-дурачком: стою перед тропинками, и каждая не сулит ничего хорошего.

Итак, нужно понять, когда же это всё началось. Ведь не зря же я был лучшим пациентом в излюбленной рехабовской пытке — написании «анализа дня». Я смотрел в тетрадь и вспоминал детство. Школу с её бессмысленными, как мне казалось, уроками, где нас учили извлекать корень из числа, но не себя из петли в момент, когда фундамент отсутствует как концепция полностью.

Мой первый урок от реальности случился в пять лет. Я беззаботен: лето, деревня у прабабушки и звонок на домашний телефон. Нынешние зумеры их не видели — это та самая ебанина из старых фильмов, где нужно крутить колесо с цифрами. Медитативный процесс, который мы раньше не ценили.

Голос матери на том конце провода сухо сказал: «Папы больше нет».

Я помню свое состояние — будто картинка себя от третьего лица. Ступор, непонимание. Внутри что-то надломилось и навсегда изменило меня. Никаких слез, никаких вопросов. Сухое молчание, в конце которого я положил трубку, так ничего и не сказав. Я всё понял. Теперь я остался один на один с этим миром, и все будущие отголоски моих поступков будут продиктованы сухим настоящим.

Второй момент: мне семь лет. Первый класс, нудный урок и маленький я, который летает в своей голове и смотрит на цифры часов на запястье. Бля, я, наверное, единственный был, у кого были часы. Не помню какие, да и не суть. Я просто наблюдатель, не участвующий в общем процессе. Все они мне не интересны, как и их слова. В своей голове я нахожусь в фантастических мирах, где я — и герой, и злодей. Создатель и спаситель мира. Великий уравнитель. Мессия, который искореняет всё человеческое зло. Но только сейчас я понимаю, что такая гиперчувствительность с обострённым чувством справедливости и порождает самых отпетых злодеев в нашем уютном человейнике.

Реальность возвращает в этот гадюшник резким запахом дешёвых сигарет. Излюбленный табак нашего брата — дёшево и сердито. Кто-то опять курит прямо в комнате. Моя брендовая куртка, которая стоит как годовая зарплата всех этих типов вместе взятых, жадно впитывает этот смрад. Дорогой материал покрывается налётом нищеты. Теперь я пахну как они. Теперь я и есть они.

Мои чувства и эмоции в этот момент переполняют голову. Ощущение такое, будто меня сейчас разорвет изнутри, я не вижу никакого выхода из своей ситуации: либо петля, либо я наломаю конкретных дров. Слепой зрячего не поймёт, как и не поймёт руководитель рехаба, который за нами присматривает, человека с биполярным спектром, которому нужны медикаменты и стабилизаторы. Он будет думать, что ты обычный зависимый, которому просто хочется уйти от реальности, и при любом удобном случае, в момент проявления человеческой слабости, упрячет тебя обратно на терапию, чтобы «помочь» и дополнительно состричь купонов с близких. Многим родственникам так и было сказано: «Мы держим их здесь, чтобы просто подольше пожили, но не бросит никто».

Меня переполняют безысходность и абсолютная пустота внутри. Я в своём городе, я новый человек, но мне запрещено приближаться к старым знакомым, мне нужно строить жизнь с нуля.

Но как её строить, если я привык к лёгким деньгам и быстрому кайфу?

Я встаю, и мне хочется съебаться. Но мне некуда идти. В куртке за 700 долларов и с парфюмом за 400, с абсолютным нулём на кармане.

Великолепно, не правда ли?

Я живая легенда своих поражений.

Thoughts замутить быстрый кэш не покидают меня. Прибегну к излюбленному в последние дни системы приёму — продам что-то из того, что у меня осталось.

Нужно съездить в мой дом, который стоял пустым на протяжении года. Надеюсь, бывшая пизда после себя хоть что-то оставила, а не сгребла мои манатки и технику под чистую.

Проблема лишь в том, что у меня нет ключей и замок нужно вскрывать.е: все ситуации вымышленны, все совпадения случайны. Автор просто разогнал свою творческую натуру. Поначалу написание этой книги было для меня некой терапией и отвлечением от собственной головы, но со временем это стало тем, что реально начало меня подпитывать.

Когда ты говоришь: «Это был я», глядя на пепел под ногами — это и есть момент инициации. Это момент, когда ты перестаешь быть жертвой обстоятельств, болезни или судьбы и становишься Архитектором своего персонального ада.

Глава 2.Отголоски прошлого

Я вызываю одного из рехабовских типов — мастера этих дел.

Такой тип человека, что уложит в постель любую тёлку, залезет в любую душу и вывернет там всё наизнанку, неизбежно выставив виноватым в любой ситуации именно тебя. Профессиональный манипулятор. Прожжённый до мозга костей зависимый, глаза которого загораются адским пламенем при одном лишь воспоминании об употреблении.

Меня тянуло к нему с самой первой встречи — интуитивно я чувствовал в нём себя. Ту часть меня, которая оставила след в немалом количестве людских судеб. Мне хотелось быть им. Хотелось иметь эту власть снова. Хотя голос разума постоянно останавливал меня и отговаривал от возвращения к старой модели поведения.

Будем звать его Грига.

Мы договорились, что нас с Григой отвезёт другой человек — за небольшую долю пожитков, которые я там найду. Формально он просто должен был нас докинуть, но все всё понимали и принимали. Время около девяти вечера. Мы мчим за город, в мой дом, в салоне, пропитанном дешёвым табаком более чем полностью. Ощущение беспокойства окутывает меня всё сильнее.

Около года я был изолирован от всего этого дерьма, находясь в стерильных условиях сибирского рехаба, где за меня решали, что я буду есть, во сколько спать и буду ли вообще это делать, что чувствовать и как на эти чувства реагировать. Но сейчас это первый раз, когда моя реакция и переживания зависят только от меня. И рядом нет никого, кто мог бы мне помочь и поддержать.

Дом выглядит заброшенным. Всё поросло двухметровой травой. Я не могу оценить его состояние в это время суток. На дворе осень, уже опустилась тьма.

Тьма опустилась не только на улицу — она медленно накрывала меня перед открытием дверей и пробитием моего скафандра. Внутри всё сжалось.

Грига достаёт инструменты и начинает колдовать с замком. Видно, что он профессионал и не раз прибегал к подобным методам. Мы с водилой стоим, курим в ожидании начала действия. Меня переполняет мандраж. Нет ничего хуже недостатка информации, когда голова накручивает самые различные сюжеты, которые не придумает никакой режиссер. А тем более разум, который искусственно расширяли сотни раз. Целая необъятная вселенная в моей голове, и уж здесь и сейчас она разогналась на полную.

Процесс затягивается — около десяти минут. К забору подходит сосед, чтобы удостовериться, что всё норм и звуки взлома не означают, что туда проникает кто-то посторонний.

Как же я ненавидел этих соседей. Идеал картинки для инстаграма и жизни напоказ. Вечно счастливые, вечно всем довольные. Натянутые улыбки и «семейная идиллия» на каждом фото в их соцсетях. Блевать охота от этой хуйни.

Я отражаюсь от него в этой тьме. Я презираю себя, смотря на него. Я, который стою с сомнительными дружками и вламываюсь, блядь, в свой же дом.

Разговаривая с ним ни о чём и спрашивая, что же происходило тут за последний год, мне поступает звонок от Григи: — Дело сделано, но ты ахуеешь.

Я попрощался с соседом, мысленно послав его далеко и навсегда, и вернулся к входной двери. Сказать, что я ахуел, — это не сказать ничего.

Разбросанные вещи. Кошачьи испражнения. Невероятное их количество. И самое главное — мёртвый кот.

Точнее, то, что от него осталось.

Только скелет и небольшие куски шерсти на черепе.

Кот, которого так «любила» бывшая.

Самое время и её сейчас именовать — Аня.

Символично, не правда ли?

Флешбеки накрывают меня с головой. Картинки. Воспоминания. Ощущения.

И самое уёбищное чувство, которое я когда-либо испытывал, — сожаление с налётом моей вины.

Мимолётные мысли о том, как было раньше и как могло бы быть.

Вопросы «почему всё так?» не перестают пачкать голову — они всплывают на передний план и становятся основными.

По всему дому разбросаны бутылки алкоголя, еда, вещи личной гигиены, презервативы, кошачье дерьмо.

Отличный, блядь, бонус.

Воспоминание медленно накрывает разум, пока меня начинает потряхивать от прилива сильных негативных чувств.

Наша первая прогулка и знакомство.

Мы познакомились на каком-то дейтинге летом 2020, в разгар пандемии COVID-19. У меня всегда так бывало: из сотен или даже тысяч анкет мне попадалась та, что вызывала внутренний вау-эффект.

Я интуитивно чувствовал, что именно с ней будет что-то большее, чем просто секс.

И всегда это происходило только тогда, когда я видел оторв, плохих девчонок.

С неизвестным, тёмным прошлым и ещё более непонятным будущим.

Без образования, без целей, без амбиций.

Живущих как придётся.

В тот момент химия моего мозга всегда давала сбой, и я влюблялся.

Мой синдром — или, вернее, роль спасателя — кричал мне: спаси её. Спаси её и дай ей всё, чего она никогда не видела, и она будет тебя любить, будет тебе благодарна. Это и есть настоящая любовь — жертвенная.

Поломанный всегда выбирает поломанных, думая, что из этого союза и собирается настоящий, подлинный конструкт личности.

Первая прогулка с Аней — я смотрел на неё, не идеальную, но такую живую и настоящую, и видел в ней музу.

Конечно же, это была влюблённость, подпитанная веществами и алкоголем.

На тот момент она жила с парнем, который, по её рассказам, её не любил и ничего ей не давал.

Она ходила с какой-то убогой мобилой, актуальной около полутора тысяч лет назад — чисто кирпич с барахолки.

Я слушал её недовольство своими отношениями и то, как мне казалось, что её там абьюзят, всё больше подпитывая её образ идеального, но уязвимого ангела, с которым мир обошёлся слишком несправедливо.

В тот день я пообещал ей, что положу весь мир к её ногам.

А я всегда был человеком, который отвечает за каждое своё слово — либо вовсе не говорит.

Голос Григи вернул меня в реальность.

Мысли о том, что тут остались колёса, которые я принимал для побегов из настоящего, не дают мне покоя.

Мне хочется чем-то закинуться прямо сейчас, чтобы просто пропасть из этой реальности. Размыление. Десять секунд на принятие решения. Никто меня не остановит, если я заберу пачку. Никто ничего не увидит. А даже если и увидит, им будет плевать. Это только на словах мы брат за брата, на деле же обычные люди, но с наглухо атрофированными чувствами.

За что?

Главный вопрос в моей голове.

Пытаясь избавиться от этих чувств и как будто бы видя в этом единственный выход, я собираю всякую ненужную хуйню и отдаю её Григе.

Он невероятно рад — он и ожидал такого расклада.

Своеобразная плата за помощь.

Никаких других адекватных действий для себя я не нашёл в тот момент.

Мне казалось, что, отдавая ему какие-то вещи, я как будто рву с прошлым.

Я был невероятно уязвим. Не в первый и не в последний раз. Но каждый раз проецируя этот вопрос на людей рядом, я не находил ответа. Ведь я всегда старался действовать с точки зрения объективной логики, но только правя этот текст понял, что никогда не стоит искать логику и пытаться понять другого человека. У каждого абсолютно разные и свои мотивы, которые именно ты не поймёшь никогда.

Никто, блядь, и никогда не подготовит тебя к тому, что бывает происходит в реальности.

Такое даже в фильмах не показывают, чтобы цензура бабки со сборов не срезала.

Кто видел ужас — ужасы не смотрит.

Я забрал часть своих шмоток и технику, чтобы продать и иметь кэш на ход ноги, попутно думал, как бы сбежать от всего этого.

Забавно, что Аня забрала некоторые мои вещи — те, что она, очевидно, отдала своему новому парню.

Мои духи. Мой любимый шмот. Технику.

Пытаясь доказать себе свою независимость, девочка ещё сильнее затягивала на себе ошейник с моим клеймом, перенося прошлые привычки в новую жизнь.

Иронично.

Откуда же появилась моя роль спасателя?

Вспоминая детство, я вижу картину чётко: отец с матерью дерутся, у кого-то нож в руках.

Я маленький, с игрушкой черепашки-ниндзя, стою в стороне. Холодная отстранённость. Просто смотрю.

Это их дела. Сами разберутся.

Разобрались.

Отец начал жить отдельно. В том же доме, но отдельно.

Я жил с матерью, но каждый день проводил у отца.

Он всегда меня любил и души не чаял.

Не помню, чтобы он когда-либо поднял на меня руку. Никогда не ругал.

Он был справедлив. Человек слова. В моём понимании — настоящий мужчина.

Умел чинить всё, много работал и всегда был рядом.

Но была проблема номер один — алкоголь.

Он бухал. И бухал страшно.

Поначалу мне было похуй. Но потом всё изменилось.

Однажды он шёл с работы.

И вдруг — приступ.

Он просто упал на асфальт. Живой — около получаса.

Прилично одетый. Но всем прохожим было похуй.

Никто не вызвал скорую.

Все бездушно шли домой, усталые, уставшие.

Он был светлейший человек.

С отличием окончил институт.

Сотни прочитанных книг за спиной.

Но остался один на один с собой.

Никто не понял. Никто не помог.

И я дал себе слово.

Я никогда не повторю его ошибок.

Я никогда не причиню боль своим детям.

И жизнь услышала мои слова.

Но у неё на этот счёт были свои планы.

Глава 3. На расстоянии в дым играет Наутилус

Я вспоминаю свой пятый класс. Сейчас. В 30 лет. И пытаюсь понять, когда же я свернул не туда.

Новая школа, которых я сменил на тот момент уже три. Переезды из одной дыры в другую — три школы. Это не география, это диагноз.

Я обычный малой с пробитой генетикой, выброшенный в этот мир как кусок мяса на прилавок.

И вот настало это волшебное время: первые сигареты, первый дым, первая выпивка, первая проба запрещённых вещей.

Дерьмо, как по сценарию, начинается спустя очень короткое время после представления тебя миру. Мир не просто принимает тебя в свои объятия — он сразу бьёт с ноги в челюсть, проверяя, насколько быстро ты расклеишься. Никакой раскачки, никакого медового месяца.

Уже тогда я начал впадать в полную неуправляемость, да ещё и нашёл кентов моего возраста, которые, как и я, никому нахуй не были нужны.

Да, у меня, как и у них, были хорошие предки, и каждый из них пытался дать максимум своим детям, но ведь они всегда стараются не обращать внимания на поступки своих детей либо спускать это на временные трудности подросткового возраста, верно? Для них это просто временные шалости, но с этих шалостей всё и начинается.

Я помню свою первую бутылку пива. Коричневое стекло с дерьмовым пойлом внутри. Глоток, два, три. Дикие вертолёты. Я прихожу в этом состоянии домой, где меня встречает бабушка.

Для них это не стало проблемой — все сделали вид, что ничего не заметили. Классический постсоветский пиздец, где взрослым глубоко посрать, пока ты не сдох прямо на ковре в прихожей. Им проще зажмуриться, чем признать, что их уютный мир трещит по швам.

Память пропадает, я еле тащу себя до кровати, перебирая ноги как неуклюжий школьник, впервые вышедший на лёд, падаю и ухожу в царство Морфея.

Утро. Какой-то нереальный бодряк. Какое-то невероятное ощущение свободы и лёгкости, несмотря на гул в башке. Я открыл для себя что-то новое, что-то непознанное, но делающее меня таким взрослым.

Чёрт, сегодня я снова сделаю это!

Этот утренний подъём после первого похмелья — всего лишь предвкушение долгого и методичного самоуничтожения, которое растянется на годы.

Мозг ещё толком не сформировался, а шестерёнки уже крутятся в обратную сторону. Ты ещё не понимаешь, куда летишь, но этот суррогат свободы уже забивает гвозди в крышку гроба.

Нас было четверо. Я нашёл свою компанию опасных типов.

Одноклассник с одной только мамкой, которая тянет сына, пропадая на четырёх работах, — Толя. Тип из другой школы, сын успешной средней семьи с хорошим заработком — Паша. И классический беспризорник-старшак — Самир. И я среди них — обычный, среднестатистический парень, но с каким-то ебануто непонятным никому внутренним миром.

Пиздец, да? Классическая каста прокажённых, сука. Четыре всадника апокалипсиса местного разлива, собранные на помойке жизни из совершенно разных кусков говна и палок. Идеальный гремучий коктейль, где у каждого своя брешь в броне, через которую внутрь заливается чистый керосин.

Мы — банда. Банда тех самых ублюдков, которым нечего терять, потому что они ещё ничего и не приобрели, кроме генетического мусора в наследство. Типичный кружок по интересам для тех, кого родители либо забыли заметить, либо заебали своей заботой.

Я мало что помню из истории тех лет, кроме самых первых закидонов нашей компанией. Моё самое яркое воспоминание — когда мы впервые прикоснулись к той дряни, которую так обожали все вокруг старшие.

О, какой же это был пиздец.

В тот день мы, четыре всадника личного апокалипсиса, как и всегда, стояли напротив школы в локальной курилке на улице. Забавно, как же всем учителям было глубоко плевать, что прямо напротив школы, в десяти метрах, на глазах у всех стоят толпы пиздюков, начиная от первого и до одиннадцатого класса, и долбят сиги, бухло, всякую прочую дрянь. Они сидят в своих учительских, пьют растворимый кофе с дешёвыми печеньками и делают вид, что за этим забором — стерильный вакуум, а не гноящийся рассадник малолетних отморозков.

Насколько же им было поебать на наше будущее. Так почему же мы сами должны были о нём переживать? Насколько же равнодушен мир к каждому из нас? Понимание этого приходит только спустя десятки лет. Когда жизнь выносит тебя нокаутом без шанса на реванш и ты навсегда остаешься со шрамами, которые никогда не заживут. Ты думал, что готов к этому бою, но никто и никогда не оказывается готов.

Идеальный, тёплый весенний день. В моих руках — запрещённая дрянь.

Затяг — выдох. Время замерло, камень бесконечности сработал, время остановлено.

Вдох — выдох. Реальность рассыпается на пиксели, время замирает, превращаясь в тугую пружину, а в башке проносится вся твоя никчёмная жизнь длиной в одну тусклую секунду. Всё стало каким-то новым, но таким ненастоящим. Сотни мыслей и вся жизнь пронеслись длиной в секунду.

Внезапно кто-то выдёргивает всё из рук и возвращает меня в реальность. Непонимание происходящего, туман в голове, замедленная съёмка — моя любимая учительница по русскому языку держит всё в своих руках и что-то говорит мне.

Что-то кольнуло в груди. Так отдалённо, так слабо.

Что же это? Анализируя сейчас, я понимаю, что это была некая нотка грусти из-за уважения к этому человеку и некой любви, которая только могла быть к постороннему. Я никогда и никого не уважал в своей жизни, кроме совсем пары людей, к которым даже мои родные никогда не относились. И моя учительница была одним из этих людей.

И вот он я, испытываю сожаление первый раз в жизни — из-за уважения не к системе, не к родне, которая закрывала глаза, а к той, кто просто выдернула этот проклятый кусок дряни из рук, вернув меня в реальность. Первый раз в жизни почувствовать это ёбаное сожаление из-за того, что подвёл человека, которому на тебя не было плевать.

Глава 4.Насколько глубока дыра в груди?

В какой-то степени люди — единственные в своём роде существа на планете, которые испытывают весь спектр доступных нам эмоций.

Но кто мы на самом деле?

Невзирая на всё, что нам доступно: религия, философия, эзотерика и прочие сказки, мы всё так же не можем объяснить, что с нами творится и что мы испытываем на самом деле. Более того, мы даже не можем объяснить это другому человеку, не то что самому себе.

Может ли хоть кто-то в этом мире растолковать эту феноменальную экзистенциальную тоску внутри, это чувство необъятного одиночества, что каждый вечер подкатывает комом в горло?

Да, есть близкие, есть друзья и кто-то рядом. Но это лишь фоновый шум. Шум, потому что мы боимся взглянуть внутрь себя и задать те вопросы, на которые что-то, сидящее глубоко внутри, так требует ответов.

Систематический уход от реальности — это не просто побег, это попытка познать и заглушить ту самую дыру в груди, что пронизывает всё наше естество.

Слабы ли мы по своей природе или просто пытаемся расширить грань неизведанного?

Я возвращаюсь мыслями в рехаб. Помню тот день, когда попал туда.

Начало декабря, я только вышел из больницы после нескольких попыток уйти из этой реальности за эту неделю.

Никто об этом не знал, все думали, что это просто тяжёлое отравление, каких у меня были сотни.

Но весь декабрь, как и предшествующий ему ноябрь, был для меня настоящим адом.

В ноябре я расстался со своей женой. Она просто молча уехала и забрала с собой сына.

Я давно чувствовал, что у неё кто-то есть. Это было началом моей полной неуправляемости, вызванной обидами и разочарованием от происходящего.

Мы всегда это чувствуем, но старательно делаем вид, что это не так.

Всё начинается с мелочей.

Изменение музыкального вкуса. Сначала ты задаёшь себе вопрос: «Раньше ведь нам нравилась одинаковая музыка, откуда такие резкие изменения?».

Ты понимаешь откуда.

Затем изменения в поведении. Клубы. Красование собой перед зерка зеркалом. Холодное отношение к тебе самому.

Кажется, что это просто небольшая разгрузка, но это уже точка невозврата.

It's the little things. Это те самые маркетологические мелочи распада, которые мозг сначала услужливо маскирует, а потом вбивает гвоздями в крышку гроба любых отношений.

Те два дня, что я провёл в больничной палате после очередного жесткого отравления, — крайне поучительны.

Со мной рядом лежал сидевший на тяжелых веществах парень, который рассказывал свою историю.

Они взяли дозу на двоих с другом, взяли как всегда. Сделали своё дело. И один проснулся в реанимации, глядя на своего мёртвого друга рядом.

Конечно же, он, как и любой зависимый, начал говорить, что это его последний раз. С той самой ехидной ухмылкой в уголках губ.

Мы оба друг друга понимали.

Находясь в этой больнице больше 10 раз за год, я тоже вспоминал свой первый отлёт.

Я клялся, что это мой первый и последний раз, даже после выписки купил врачам пиццу, был такой радостный моему выходу оттуда.

И всё же я оказывался здесь каждый месяц. Снова просыпался привязанный к кровати, не помня, как я сюда попал.

Это стало обычной рутиной. Каждый из врачей знал меня по имени, хотя я не знал никого из них.

Проснулся, поспал сутки, написал заявление о выписке.