Мы из Кронштадта. Том 4

Да что они тут – с ума посходили, что ли? Но это раньше я был смирный и добрый, события последних месяцев многому научили, поубавилось гуманизма-то. Тут лежащий пытается дать мне кулачком в глаз, но я успеваю наклонить голову, и вместо глаза кулачок втыкается в край каски, козырек. А, больно? Ну, сами напросились!

Тяжеленный Чмаренко давит к земле, бомж тянет за рукав – ладно, будет вам и белка, будет и свисток! Просто сгибаю ноги, падаю достаточно быстро, чтобы под тяжестью туши Чмаренки, земным притяжением и моим собственным весом колени попали куда надо: левое – в шею бомжа, правое – по другую сторону тянущей меня за рукав руки – в ребра.

Есть, обмяк, скотина грязная, теперь сопящий Чмаренко остался. Так, он тоже хорошо стоит, давит на меня, а вот за своими яйцами и не следит, а они аккурат у меня под локтем оказываются, ну грех не врезать. И я бью локтем, и еще, и еще. Все, свалился с меня, затянул что-то вроде «у-ю-ю-ю-ю-ю-ю». Отскочить в сторону не получается – натыкаюсь на кого-то сзади, и меня мигом берут под белы руки. Да так крепенько, что особенно дергаться неохота.

– Что тут происходит? – ну ясно, какое-то начальство пожаловало. Хороший голос такой, командный. Незнакомый, что хуже.

До меня начинает доходить, что я вляпался в какую-то очень мутную и явно неприятную ситуацию. Два других фигуранта у меня не вызывают ни малейшей симпатии. Черт меня дернул с нашатырем соваться. Шел бы себе мимо…

Что особенно паршиво – у меня ловко выдергивают из кобуры пистолет, точно так же ловко сдергивают автомат, отщелкнув карабин ремня. Хватко, ничего не скажешь. И за руки держат крепко. И общая картинка не воодушевляет. Оно, конечно, у всех тут рыжие повязки. Но знакомых рядом нет, и мне все это очень не нравится.

– В ходе конвоирования двух пленных из людоедов на одного подконвойного свершил нападение ранее задержанный раб. Потом они вдвоем накинулись на этого вот, обвиняют его в помощи людоедам и поставкам им живых людей. Говорят, что он их обоих людоедам привез, – достаточно складно приводит к внятному объяснению все тут творившееся парень-конвоир.

– Ваши документы? – весьма недружелюбно спрашивает у меня старлей. Судя по форме – из ржевских. Хотя тут не только с полигона люди.

– Не могу достать – руки держат, – отвечаю я ему.

– В каком кармане ваши документы? – игнорирует мои пояснения старлей.

– Сначала предъявите свои – на право проверки, – пытаюсь соблюсти лицо я.

Вместо ответа старлей кивает башкой. Стоящий с ним чувак без знаков различия бесцеремонно, но умело обыскивает меня. Ну вот, и «Малыша» с меня сняли, и рации я лишился. Здорово, ничего не скажешь. Старлей берет в руку мое заламинированное удостоверение. Удивленно смотрит:

– Из охотничьей команды? Кронштадт? Интересное кино. И что скажете по поводу обвинения в сотрудничестве с людоедами? Двумя свидетелями, что характерно.

Бомжика тем временем привели повторно в чувство – то ли посредством поднятой с земли ватки, то ли несколькими хлесткими пощечинами, благо применяли все сразу.

Сидит. Мотает башкой.

Чмаренко тоже вроде стал в себя приходить. Сейчас начнут бочки катить. А я так и не понимаю, в чем суть дела. Не возил я людей для сектантов, точно знаю. Я бы запомнил, если б что такое было.

Уверен.

– Скажу, что понятия не имею, кто вы такой и с какой стати ваши люди меня обезоружили и держат, – говорю по возможности спокойным голосом. Вроде получилось.

– Неправильный ответ. Вопросы здесь задаю я. И вам лучше отвечать, а то придется вас, как весьма подозрительное лицо, отвезти к нам и разбираться на месте, – давит старлей.

А мне сразу же в голову приходит разговор – совсем недавний, если судить по часам, и бывший сто лет назад, если по ощущениям.

Разговор Ремера с Ильясом по поводу допроса пленных. Этот старлей явно в курсе, как оно должно быть. И да, если кому интересно – мне вообще-то очень неуютно.

И да, я чувствую себя паршиво. Очень. Впрочем, за сегодняшний день это чувство возникает уже не впервой, этак и привыкну, будь оно неладно.

– Не припомню за собой поставки живого товара местным деятелям. Это не входило в круг моих обязанностей, – отвечаю по возможности вежливо. Вот есть люди, которых надо криком брать: переорал – победил. А есть, которые ором не прошибаются. Я чувствую, что старлей из вторых, и на глотку его брать не резон.

– Привели его в сознание? – не поворачивая головы, с ленцой, спрашивает старлей тех, кто возился с рабом.

– Так точно, – четко отвечает один из возившихся. Дисциплинка у них.

– В чем вы обвиняете этого человека? – по-прежнему смотря мне в глаза, спрашивает бомжика старлей.

– Вот Чмаренко подтвердит! Он нас привез к людоедам! Нарочно! И другие были из их этой банды! А тут нас в рабство! Мы так настрадались! Это невыразимо! Мы здесь так страдали! Как последнее быдло! В рабы, представляете? И все из-за него! Он привез! – начинает выпаливать раб, оживая с каждой минутой.

– Стоп! – говорит старлей бомжику, потом говорит мне:

– Обвинение очень серьезное, потому я вас вынужден задержать до выяснения обстоятельств.

– Я настоятельно требую довести до моего руководства факт моего задержания, – отвечаю ему. Вот сейчас голос вроде у меня нормальный получился. Ну, во всяком случае я так надеюсь.

– Вы не в том положении, чтобы что-то требовать, – заканчивает разговор старлей.

Тепло это у него прозвучало. Сволочь, как оно все гадко выходит. Даже еще гаже. Старлей тем временем кратко раздает приказы – сейчас нас троих разведут в разные помещения и допросят. Замечательно.

Видел я уже сегодня допросы, ну его к черту в них участвовать, да еще в виде обвиняемого. Смотрю во все глаза, но ни одного знакомого лица рядом. И в общем публика ко мне настроена недружелюбно, на физиономиях это просто написано. И то, что меня сопровождают двое таких недружелюбных, оптимизмом меня не заряжает.

Глава 6. Вляпался!

Путешествие недалеко ведет – до небольшого сарайчика. Не то гараж собирались делать, не то стройматериалы хранили. Окошек нет, вход один. Вроде как сзади еще комната, сарайчик-то этой комнатушки поболе будет. Из всей мебели только две упаковки с пенопластом. Меня еще раз обхлопывают, теперь я остаюсь уже без разгрузки со всем барахлом и санитарной сумки. Но не снимают сами, как повыдергивали у меня оружие.

Дают самому снять. Мысля какими-то судорожными огрызками, вспоминаю, что отняли у меня только общую рацию, а вот гарнитура с причиндалами от блондина еще на мне, да и подарок от инженера тоже. Вот уж воистину – пошел по шерсть, вернулся стриженым. И вопрос еще – вернуться пока не выходит.

Единственное, что я успеваю сделать, снимая с себя свое добро, так это на блондиновой гарнитуре включить «на передачу». Еще успел из кармашка медсумки пихнуть себе в карман недавно подаренную мне маленькую рацию «ежицу». Вроде не заметили – я к ним боком стоял, а лямка сумки у меня за край каски зацепилась как бы случайно.

– Странные вы люди – надо же, как вам понравилось меня щупать, не можете оторваться. С ориентацией у вас все, надеюсь, в порядке, а то я уже попугиваюсь, – заявляю старлею с некоторой наглостью. Прекрасно понимаю, что пытаюсь так отделаться от чувства страха, которое у меня сейчас основное в эмоциях. Надеюсь, что оппоненты этого не заметили.

– Я вот тебе, сука, покажу нашу ориентацию. Сейчас тебе зубы выбью, и ты их проглотишь, – резко отвечает один из мужиков, которые меня обыскивали, и делает шаг вперед, делая реальный замах рукой.

В последний момент, когда уже кулачище летит мне в нос – а я и не успел даже зажмуриться, не то что закрыться, слышу резкое «Отставить!»

По морде я не получил. Мужик начинает возмущаться тем, что ему не дали меня проучить за хамство, старлей утешает его тем, что еще успеют. Мне велено сесть и помалкивать. Сажусь на пол, но раз по морде не получил, продолжаю разговор.

Я не припоминаю за собой поставок мяса людоедам. А вот если кому-то в руководстве того же ржевского полигона нужно стравить своих с Кронштадтом, если это просчитанная провокация – это самое паршивое, что возможно. Или паранойя? Но взаимоотношения с анклавами непростые, а политика, что бы ни говорил майор, не только водопровод и канализация, но и драка за власть и влияние.

– Так что вы там говорили про мое положение? – цапаю я старлея.

Нет, не потому, что я безголовый отморозок – просто надо понять к чему дело идет. И чем раньше пойму – тем лучше. Если начнут бить, то дело паршиво. Если не будут – не так все плохо.

– Пиковое у вас положение. Особенно когда эти двое хмырей дадут внятные показания, которые потом еще и подтвердятся, – отвечает старлей.

– Забавно. А если не подтвердятся? Я понимаю, что если, конечно, вам дана задача устроить свару между ржевским анклавом и Кронштадтом, то тогда вина моя вам побоку.

– Думаете, что мы опустились бы до такой низости, как подстраивать провокацию? – обижается достаточно убедительно старлей.

Играет или нет?

– Этим серьезные государства, обеспокоенные своим престижем, не брезговали. А я к вашему анклаву отношусь с уважением, – говорю я сущую правду. У ржевских до хрена серьезной бронетехники, контролируют кусок КАД, устояли грамотно – есть за что уважать. Вот условия жизни у них в разы хуже, чем в Кронштадте: людей поменьше, выхода к воде нет.

– И когда это серьезные государства подлянки устраивали? – хмыкает старлей. По-моему, он не то, что тянет время, а ждет кого-то.

– Ну, загибайте пальцы – самое известное: немцы перед нападением на Польшу устроили нападение своих ребят из эсэс в польской форме на немецкую радиостанцию в Гляйвице. Перед нападением на Бельгию аккурат 9 мая 1940 года бомбардировали свой же город Фрайбург, объявив потом о том, что это бельгийцы. Для того чтобы втянуть в войну с СССР Венгрию, провели бомбовый удар по городу Кошице… – начинаю я словесный понос, безуспешно прикидывая – успею ли я выскочить и можно ли сейчас задать лататы.

– Это немцы, – обрезает меня старлей.

– Извольте – американцы перед нападением на Ирак показали пробирку с белым веществом как доказательство наличия у Ирака сразу и химического, и бактериологического, а заодно и атомного оружия. Перед нападением на Вьетнам организовали тонкинский инцидент, где их якобы обстреляли. Читали коды японцев как азбуку. Но вот незадача – прошляпили вдруг нападение на Перл-Харбор, успев как-то убрать оттуда авианосцы, спасая самое ценное имущество.

А до того «Лузитания» потопла. И вроде как перед этим немцам стало известно, что она везет боеприпасы. А еще раньше очень вовремя крейсер «Мэйн» вдруг взорвался. Как раз был очень нужен повод начать войну с Испанией. И удивительно – погибли только рядовые матросы, а офицеры почему-то все оказались на берегу…

– Подкованный, – хмыкает старлей.

Мрачный мужик, рвавшийся надавать мне по зубам, смачно плюет на пол. Не в меня, но близко.

– Когда сидели в осаде в Петропавловке, наслушались от музейных работников всякого, – отвечаю я, видя, что старлей не рвется меня допрашивать, а скорее ждет кого-то.

– Понятно. А теперь помолчите, – заявляет старлей.

– Как скажете.

Прислоняюсь к стеночке, начинаю подремывать демонстративно. Получаю пинок ботинком – несильно и не очень больно, но спать после этого уже не хочется.

– Не спать! – говорит тот из конвоиров, что не злобился.

– Почтенные, а вы в курсе, что у нас главврач очень не любит, когда медиков обижают? – уточняю я у присутствующих.

– А нам это похер! – заявляет злобный.

– Угу. До того, пока хворь не начнется. Старлей, если вам велено обострить ситуацию, то тогда оно все понятно. А если это ваша самодеятельность, то как бы вас потом не взгрели бы за рвение. Худо-бедно за месяц ваших пациентов через нас прошло 122 с разной патологией. Да еще наши к вам ездили вакцинации проводить – четырежды, между прочим. А так вы постараетесь – глядишь, и кончится такая лафа. Не боитесь? Я уж молчу о том, что постараюсь, чтоб непосредственных участников действа точно не принимали или по тройному тарифу.

– Вы либо очень наглый, либо терять нечего и хамите напоследок, – отмечает старлей.

– Ни то ни другое. Просто вы меня разозлили, – говорю я чистую правду.

– Ишь, какой нежный, – хмыкает старлей.

– Никак нет. А вы прикиньте по себе. Ежели я обвинил бы вас, скажем, в том, что это вы сдали взвод ваших людей сектантам. Как оно вам понравилось бы?

– Угрожаете? Угрожаете тем, что когда вас расколют, потянете за собой всех, кого захотите? – подлавливает меня старлей.

– Нет. Показываю, что обвинение проще выдвинуть, чем опровергнуть. А кроме того, я с вами чай не пил, вы с меня сняли кучу ценных вещей, потом, когда разберетесь, вернете всякого говна драного – дескать, это и снимали. Вы ведь даже опись изъятого не составили. Потому с чего мне радоваться. И опять же – вот сейчас окажется, что кому-то помощь оказывать надо, а я у вас тут сижу, потому неоказание помощи ляжет на вас.

– Слышь, командир, давай я все-таки этой птице-говоруну по зубам дам? – с надеждой спрашивает злобный.

Старлей всерьез задумывается над этим предложением, потом все-таки мотает головой отрицательно. Так, что у нас получается? Понятия не имею, что получается, опыта ведения допросов у меня шиш, только то, что от кого-то слыхал.

По ощущениям – вроде как старлей тоже не шибко силен в этом вопросе. Мне болтать дал свободно, но главное не это – хоть они меня и обыскали дважды, а рацию я затаил, шнурки с ботинок у меня не сняли, а даже на дивизионной гауптвахте это делали, и вроде как в уставе гарнизонной и караульной службы у задержанных положено отнимать все. Тем более то, чем они могут причинить вред себе или охране.

Те же шнурки, например, – чтоб не повесился задержанный или, еще хуже, не надумал с удавкой на караульного напасть. То есть даже уставные нормы не выдержал старлей. Или выдержал? Если честно говорить, то из этого устава запомнилась мне только напевная фраза: «Слыша лай караульной собаки…»

Тьфу, лезет в башку всякая ересь. Но вот что дальше делать? Оно, конечно, пока все тихо и, в общем, мирно, но люди после Беды нервные, дерганые и с очень растрепанными нервами. Нет, сейчас даже психопаты уже угомонились – ну, или их угомонили, и таких эксцессов, какие были в первый месяц после Беды, уже гораздо меньше. Тогда я бы и удивиться не успел, а меня этот злобный уже пристрелил бы. Сейчас вроде такая угроза не первоочередна.

Старлей со злобным уходят – что-то старлею его рация напела; оставшийся конвоир садится на тюк с пенопластом, закуривает. Очень хочется вытянуть рацию и возопить СОС, но вижу, что не успею. За стеночкой у меня за спиной какой-то бубнеж – точно, там другая комнатка оказалась. Патовая ситуация. Ни рыпнуться, ни кинуться, ни удрать. С одной стороны, меня искать будут. Но не скоро – пока не соберутся ехать на базу.

То есть самое малое – несколько часов пройдет. За это время можно со мной что угодно сделать. Стрелять просто так не будут, а вот встречу с зомби устроить – раз плюнуть. И вроде как не при делах. Да и мало ли что бывает. У нас вон, прапор в разведбате дивизионном дедов дрючил жестче, чем салабонов, а потом вдруг утонул. Якобы в ноябре купаться пошел. И все шмотки свои на берегу разложил в образцовейшем уставном порядке. И следов никаких…

Не, пока себя хоронить не стоит – это мы всегда успеем. Чего-то ждут, даже не допрашивали. Чего могут ждать? Ну, наверное, сначала должны собрать на меня компромат. Обвинители должны растолковать, что они могут на меня выкатить. Значит, пока будут допрашивать сладкую парочку. А вот потом за меня примутся. И за эти несколько часов, пока наши чухнутся, меня и увезти отсюда могут, и мало ли что. С другой стороны, морячки из Крона эту сценку видали, так что следочек остался. Интересно, вся эта сцена была все же спонтанной или постановкой? Нет, мне кажется, что для постановки все же слишком хорошо разыграно. Значит – не провокация? Если б была провокация, утянули бы меня по-тихому, я бы и не мяукнул.

Или нет? Черт, все эти тайные дела мне вообще-то неизвестны, разве что читал еще в армии Богомолова «Момент истины». Но это не учебник – раз, во-вторых, мне тут не поможет. А то, что захватившие меня не очень-то грамотно исполняют нормы устава гарнизонной службы…

Или я путаю, и нормы по Дисциплинарному уставу? Так вот, может быть, это и впрямь не просто провокация, а какое-то недоразумение. Опять же – не сняли с меня шнурки… Ну, бывает и не такое. Вот Рокоссовскому и его штабникам солоно пришлось, когда привели пленного немецкого генерала. Тогда было очень важно пленить Паулюса, и всех старших немецких офицеров, попавших к нам в плен, допрашивали на тему, где тот находится. Вот и пленного командира дивизии, отрекомендовавшегося генерал-майором фон Дреббером, сразу же доставили к Рокоссовскому. Дреббер знал, где находится Паулюс.

Пунктуальный начштаба Малинин уточнил, почему у генерала полковничьи погоны. Дреббер ответил, что приказ о присвоении звания он получил радиограммой, а вот найти погоны не получилось в горячей ситуации – дивизию его наши как раз громили. Малинин предложил документально подтвердить сказанное про радиограмму, и генерал этот стал искать ее по карманам. Залез в один свой карман, достал парабеллум, положил на стол; полез в другой, вынул оттуда вместо бланка радиограммы пистолет поменьше – вальтер, положил и его на стол. Малинин уже и не рад был, что спросил – наверное, ожидал, что из следующего кармана немец достанет гранату, но тут, наконец, нашлась искомая бумажка, и все вздохнули – надо думать, с облегчением.

По свидетельству одного из штабников, они в тот момент ежа родили против шерсти. Они-то были безоружны, а охрана стояла за дверью, и окажись пленный настоящим воином – вынес бы штаб Рокоссовского в минуту.

И на удивленные возгласы слушавших этот очередной рассказ Павла Александровича о лопуховстве захвативших генерала разведчиков музейщик мудро заметил, что, во-первых, брали того не разведчики – там дивизия капитулировала, потому брала пехота. Во-вторых, это был все-таки генерал, не в смысле – вообще первый, но первый из Сталинградской группировки, сдавшийся со своим соединением; в-третьих, никто не знал толком, как обращаться с пленными такого ранга в то время; в-четвертых, никто не ожидал, что у генерала фон Дреббера будет с собой такой арсенал; в-пятых, такой фамилии не было в списках разведотдела (генеральское звание командир дивизии получил незадолго до пленения). Да еще в придачу фамилию переврали и выдали аж в четырех разных вариантах, ну и, наконец, для того и ошибки, чтобы на них учиться.

За стенкой внезапно раздаются весьма узнаваемые удары и затрещины – явно кого-то лупят всерьез. Судя по тому, что слышу, – хорошо лупят. Затрещин с оплеухами я за последнее время наслушался. Народ стал на руку невоздержанным. О, а сейчас пара пощечин прошла – они звонкие такие, в отличие от тупых, гаснущих в мясе кулачных ударов. Голос с хрипотцой вдруг громко и отчетливо орет:

– Я Родине одиннадцать лет служил!

И тут же снова затрещины. Голосок-то я опознал – это голос того самого Чмаренки. Хорошо орет. Воодушевленно. Даже я бы сказал – артистично. Значит, его уже допрашивают и в ходе допроса колотят. Понятно, следующей будет моя ария.

Нет, что-то слишком уж до хренища за один день приключений! Да и приключения-то не слишком веселые, прямо можно сказать. С удовольствием бы без них обошелся. Что самое кислое – еще не закончилась веселуха, самая радость впереди ждет, когда, наконец, за меня примутся всерьез, а примутся, надо думать, уже скоро, потому как за стенкой затрещин больше нет. А вот бормотание вроде как слышу…

Или кажется? Так, надо собраться, проанализировать ситуацию. Трудно анализировать: мысли разбегаются, во рту пересохло, и мандраж определенно есть. Что может быть дальше? Дальше вряд ли меня будут кормить пряниками. Меняю позу, локоть ощущает что-то твердое в кармашке.

Опа! Я ж совсем из вида упустил! «Что там в кармаш-ш-шке, моя прелес-с-сть?» А в кармашке перстеньки, про которые я и думать забыл. Трофей-то трофей, да в моей ситуации как бы это на отягчающее обстоятельство не потянуло, тут всякое лыко в строку. То, что их не обнаружили при шмоне – это временно.

Если все пойдет плохо, то и шнурки снимут, и рацию найдут, и перстеньки эти чертовы… Что говорил покойный Сан Саныч? Чем дольше находишься в плену, тем сложнее удрать. Стоит тянуть время в расчете на то, что ситуация прояснится? Ага, сейчас зайдет старлей и принесет извинения и все такое. Сомнительно что-то. Шпиена же поймали, так что вряд ли старлей будет решать – тут кто-то покомпетентнее будет думать.

Обострить ситуацию? Часовой вроде флегматичный – сидит, покуривает. Но видно, что не тюфяк и автомат держит привычно. Потому кидаться в побег – не выйдет. Нападать на часового…

Нет. Не выйдет. Я не рукопашник, а он меня помоложе, двигается хорошо. То есть это для него хорошо – пружинисто, гибко, значит – тренированный. Да и само по себе нападение на часового ни разу не в мою пользу будет. Не говоря о том, что он может меня просто тупо пристрелить – люди нынче нервные. А если просто спокойно и не торопясь пойти на выход?

На шарап? Нет, не катит, я бы сам на его месте приложил бы наглого хама прикладом. Против вооруженного с голыми руками лезть – это не для меня.

Видел я пару раз в зачистках, как прикладом зомби гасят. Впечатлило. Что делать, вот в чем вопрос! Но сидеть просто так тоже не годится совершенно. Я не курочка-несушка в гнезде, от моего сидения никакой пользы не будет. Думать, думать. Думать!

Глава 7. Сюрва Ирина. «Кого знаешь на раене?»

Ирку из задумчивости вывел голос десятника, который сказал:

– Забавно, впервые беркемоид встретился – выживший. Столько их перед бедой было, а из них всех – вот только ты и есть.

– С чего это я беркемоид? – возмутилась Ирина. Потом тут же уточнила: – И что это такое – «беркемоид»? – потому как разумно решила, что прежде, чем ругаться, надо бы сначала понять – может, это вовсе и похвала какая-то. Слово ей было явно незнакомое.

Сидевшие за столом ухмыльнулись, как по команде – каждый по-своему, кроме, пожалуй, кудлатой напарницы. Нет, судя все же по выражению лиц – не похвала это ни разу.

– Писатель был такой до Беды, Беркем-аль-Атоми звали. Ужасы писал почище, чем Стивен Кинг. Вот у него был такой персонаж – выживать взялся в одиночку: каждый сам за себя, один бог за всех. Ну и кончилось все плохо, разумеется – угробили этого персонажа превосходящие силы противника, то есть сюрвайверство такое одиночное писателем…

– Говорят, что Атоми была женщиной, – вставил худощавый очкарик.

– …выведено было, как проигрышное изначально, – игнорируя вставку, продолжил десятник:

– И при чем тут я? – твердо решила довести до логического завершения непонятную и неприятную ей сценку Ирина.

– При том, что после прочтения книжки тысячи читателей сделали совершенно противоположный вывод: надо спасаться в одиночку, делать схроны и чуть что – прятаться в глуши. Твой муж, случаем, эту книжку не читал? – посмеиваясь одними глазами, спросил десятник.

– Не видела такого. Вот фильм «Дрожь земли» часто смотрел, нравился он ему. Ну, то есть и сейчас, наверное, нравится, но в деревне без электричества не шибко посмотришь, – немного путано пояснила Ириха.

– Понятно, сюрвайвелист, значит. Это, пожалуй, лучше, чем беркемоид.

– Да что ты прицепился – другие на футбол ходят, а мой вот такую себе дачу завел. И мы тоже хлебнули, много всякого было. Вам-то в городе проще было: и жратвы дармовой от пуза, и оружия тоже, и всего разного, а у нас все по счету и всего не хватает. Соли с сахаром до зимы в лучшем случае хватит, а потом только «Вискас» кошачий и останется. Огороды вон посадили. Так ни удобрений, ни семян в достатке… И работнички – курам на смех.

– Заткнись! Много вы там хлебнули! – зло сказала кудлатая брюнетка, резко встала из-за стола и почти бегом выскочила из комнаты.

– Чего это она? – искренне удивилась Ирка.

– У нее вся семья погибла. Каждый день – по человеку. За неделю она одна осталась. Потом попала к нехорошим людям. Потом вот к нам прибилась, потому ты поаккуратнее с ней – она хорошая девушка, и сравнивать ваше сидение в лесу…

– У нас тоже и зомби, и бандиты! И до херища! – огрызнулась Ирина.

– Твои родные живы? – обрезал ее десятник.

– Нет, я их задолго до Беды схоронила, так что не надо мне тут…

– Ладно, проехали, – мудро решил старший.

– А как оно тут у вас было? – тоже сбавила градус накала чуткая Ирина.

Она вспомнила слышанные ранее от соперницы правила обращения с мужиками и решила прикусить язык. Ругаться сейчас было и бесполезно, и даже вредно. Не время и не место. С одной стороны, ясно, что она, в случае чего, и к другой команде сможет записаться, но «от добра бобра не истчут» – как говорила, забавно коверкая слова, покойная мама.