Мёртвая Ева

— Нет! Нее… Нет… Мой отец… он не стал бы… не стал бы иметь дела с убийцей! — её голос сорвался на крик, полный отчаяния и неверия.

Она начала вырываться, её тело напряглось, а слёзы текли по лицу. Может, от боли из-за веревок, а может, от страха, который уже полностью овладел ею.

— Ты глупая и очень наивная, но сейчас уже поздно об этом говорить, — отрешенным, безэмоциональным тоном сказал я.

Она ведь подросток, который пересмотрел сериалов и который даже не понял, во что ввязался. Я сам был таким когда-то наивным дурачком, за что и поплатился. А если бы ко мне попали эти бумажки тогда? Я быстро осёкся и потряс головой. Забудь, Виктор, уже слишком поздно о чём-то жалеть.

— Меня будут искать! Мой брат… — закричала она голосом, полным отчаяния, но я её перебил.

— Работает в уголовной полиции Берлина, обычный служащий. Едва ли он хоть что-то может сделать, милая. Не забывай, что сейчас ты находишься в другой стране, — я вздохнул и потёр переносицу. — Нам пора переходить к делу, Ева. Мы можем всё закончить быстро, а можем продолжать это долго. Очень долго.

Она снова завизжала и с силой задёргалась. Из-под верёвок местами начала сочиться кровь, но выброс адреналина притуплял боль. В критических ситуациях это работает как сильное обезболивающее, правда потом это сойдёт на нет, и будет больно вдвойне.

Я резко схватил её за плечи, сжимая со всей силы, прерывая истерику и заставляя смотреть на меня.

— Хватит причитать. Видишь, там на стене висят всякие интересные инструменты? Будешь истерить – я ими воспользуюсь. Подвешу тебя под потолком и высеку так, что можно будет разглядеть позвонки. Поняла меня? — прошипел я и со всей силы тряхнул Еву.

Из её глаз градом катились слёзы, а тело сотрясала крупная дрожь, но она быстро закивала.

— Сейчас я буду спрашивать, а ты отвечать. Почувствую ложь – и вот это, — я ловким движением достал маленькую булавку, прикреплённую к своей футболке, — войдёт тебе под ноготь. И так с каждым пальцем.

Ева закусила губу так сильно, что, кажется, прокусила её. Её голова быстро затряслась, давая понять, что она услышала меня. Я сделал глубокий вдох, отстраняясь от лишних эмоций, а потом сел напротив.

— Итак. Вопрос первый. Кому ещё ты показывала папку?

— Нннии…никому, — очень неуверенно прошептала она, её голос дрожал, как будто она сама не верила своим словам.

— Ева, — предупреждающе сказал я, медленно поворачивая булавку между пальцев. Острие блеснуло в тусклом свете лампы, напоминая о том, что её ждёт.

— Никому! Никто не видел! — заорала она, замотав головой и глядя на меня умоляющим взглядом, полным слёз и страха.

Она снова разразилась рыданиями, но теперь это были слёзы не только от боли, но и от безысходности. Понятно, что она врёт или недоговаривает. Видимо, наконец до неё начало доходить, что это не весёлые игры в детектива. Никто не придет спасать её в самый последний момент.

Стиснув зубы, я резко пододвинулся к ней и сделал то, что обещал. Острие тонкой иглы медленно вошло под ноготь, разрывая мягкие ткани и задевая самые чувствительные нервные окончания. Кровь выступила мгновенно, а её крик оглушил меня, словно раскат грома. Она должна понять, что мои угрозы – не просто слова. Так наш разговор будет быстрее и продуктивнее.

Её ор пробирал до костей, она вырывалась так сильно, что верёвки впивались в её кожу ещё глубже, оставляя кровавые полосы. Я прекрасно знал, насколько это болезненно. Такая маленькая и, казалось бы, безобидная бытовая вещица может принести невероятные страдания. Ногти – не самое страшное, куда можно воткнуть иглу. Был один заказчик, любитель иглоукалывания, я писал для него руководство. Веки, десна, подмышки, соски, пупок, невольно мой взгляд останавливался на всех этих частях тела пленницы. Опускать взгляд ниже к гениталиям я не стал и постарался выбросить из головы посторонние мысли. Я и этого-то не собирался делать, но обстоятельства изменились. Девчонка ещё легко отделалась.

Где-то там, очень глубоко внутри меня, что-то дрогнуло. Может, это была жалость или сочувствие? Но это чувство исчезло так быстро, что я даже не успел понять, что это было. Вот, Виктор, ты и стал тем, кем тебя хотел видеть отец. Можешь поаплодировать себе.

Грубо тряхнув Еву за плечо, я заставил её очнуться из полуобморочного состояния, в которое она впала после своих оглушительных криков.

— Продолжим. Надеюсь, ты усвоила правила нашей игры. Давай попробуем ещё раз. Где ты взяла папку?

Рыжей потребовалось с полминуты, чтобы собраться и начать говорить.

— Через месяц, — она не выдержала и, сбившись, заревела, но потом сделала глубокий вдох и продолжила. — Как пропал отец… на личную почту моего брата пришло письмо… он ничего не видел! Не знает ничего… о документах… пожалуйста… он не видел… он не стал бы… ничего делать…

— Прекращай рыдать. Чем более несвязно ты лепечешь, тем больше вероятность, что придётся поговорить и с твоим братом. Или, скажем, с его семьёй.

Её глаза округлились от страха, и она замотала головой, пытаясь выровнять дыхание. В её глазах, помимо ужаса, вспыхнула пылающая ненависть ко мне. Конечно, я блефовал — делать мне больше нечего, тащиться к её брату.

— Я знаю пароль от его личной почты, — прохрипела она, — украла его, и проверяла почту. Знала, что скорее всего папа подстрахуется на случай своего исчезновения. В почте был адрес… — её испепеляющий взгляд снова устремился на меня, полный ненависти и отчаяния.

— Продолжай, — я вздёрнул бровь и безразлично посмотрел на неё, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

— Это недалеко от Мюнхена. В Дахау. Маленькая квартира…

Надеюсь, у меня получилось сохранить нейтральное лицо, потому что внутри всё похолодело. Я знал, кто мог дать все документы, лежащие в папке, потому что место, которое она назвала говорило мне о многом. А если я понял это так быстро, то и Альберт тоже это поймёт. Или уже понял. Всё зависело от того, видел ли он эту папку, и умер ли журналист из-за неё или по какой-то другой причине. Никогда мне так не хотелось лететь сломя голову в это чёртово поместье в Мюнхене, чтобы убедиться, жива ли она.

— Точный адрес! — сказал я резче, чем того хотел, сжимая кулаки.

Она снова начала плакать, поэтому мне пришлось встать и направиться в сторону висящих на стене розг.

— В телефоне! В заметках! Пожалуйста, нет! Не надо! — завизжала она. — Заметки… фильмы… в телефоне… в заметках…

Вернувшись обратно, я взял телефон и проверил заметки с названием фильмы на пятницу. Затем по адресу, который был в заметках посмотрел, есть ли вообще там дома.

— Там больше ничего нет. Я удалила письмо с почты брата. Знала, что он не поедет. Никто не видел! Честно… — тяжело дыша, гневно выговаривала она каждое слово, словно пытаясь убедить не только меня, но и саму себя.

Стоит ли ей верить? Хотя, если бы это передали полиции, возможно, они бы попытались возбудить дело. Но сразу бы замяли. Может, мне стоит остановиться и не вникать дальше? Но могу ли я так поступить? Дело не в жалости к девчонке – она уже мертва, можно сказать. Дело совсем в другом.

— Ты!... Больной психопат… — прошипела она вдруг, дёргаясь на стуле.

— Не самый худший, дорогуша. Лучше бы ты так резво на мои вопросы отвечала. Сколько копий ты сделала и есть ли у тебя оригиналы документов из бордовой папки? — спросил я, одарив её ледяным взглядом.

— Скан всей папки на ноутбуке… скрыт… в облаке, — стиснув зубы, дрожа, сказала она и указала головой на свой ноутбук.

Я подвинул столик ближе к себе и быстро открыл его. Яркий экран заставил меня прищурить глаза, а Еву – отвернуться. Она назвала мне длинный пароль, постоянно сбиваясь, но я был терпелив, хоть и давалось это с большим трудом. Пока я шарил в папке и быстро листал сканы копий, она всё ерзала на стуле и всхлипывала.

— Оригиналов у меня нет, — очень тихо сказала она и тяжело задышала.

Пока что я проигнорировал её утверждение об оригиналах. Вряд ли она будет врать. Слишком боится боли.

— Ева, скажи мне, откуда в твоём ежедневнике список имён и фамилий? Почему имя Альберта помечено как лицо, предоставляющее информацию? Давай только без истерик, я понимаю, что это из каких-то личных записей твоего отца, — спокойно сказал я, не отрывая взгляда от ноутбука.

Она продолжала тяжело дышать, но отвечать, видимо, не спешила. Я уже хотел отставить ноутбук и заставить её говорить.

— Я сфотографировала личный блокнот отца, не весь, всего пару страниц. Он хранил его в потайном сейфе с биометрическим кодом, но я… я смогла залезть туда… и посмотреть…

Какая же всё-таки настырная и упрямая девица. Или просто до тупого любопытная.

— Где этот блокнот? — всё с тем же спокойствием спросил я.

— Я не знаю… — чуть дёрнулась она и скривилась от боли.

Ещё одна булавка быстро оказалась в моих руках, и я начал подходить к ней.

— Не знаю! Не знаю! Не знаю, не знаю… Этим фото почти два года! — завизжала она, её голос сорвался на истеричный крик. — Отойди от меня! Помогитееееее! — орала она, заливаясь слезами.

— Я ещё ничего не сделал, но сделаю, если не прекратишь орать. Ты начинаешь меня утомлять, рыжая.

— Да будь ты проклят! Тварь! — она забилась на стуле так сильно, что он заскрипел, а болты, которыми он был прикручен к полу, начали разбалтываться.

Я пожал плечами и сел на корточки напротив неё. В следующую секунду булавка вошла под ноготь следующего пальца. В этот раз она визжала не так долго, потому что её вывернуло почти на меня. Такое часто бывает, и я удивлён, что она не начала блевать раньше. Девчонка всё-таки, ещё молодая.

— Урод! — она плюнула в мою сторону, но слюна даже не долетела.

— Осталось восемь, — ухмыльнулся я. — На руках…

Её страх сменился на ярость и гнев. Чувство безысходности овладело разумом, отодвигая инстинкт самосохранения в сторону. Мне правда не хочется её пытать. Я – убийца, но не садист и не психопат. Не встаёт у меня на такие развлечения.

— Я могу сделать куда хуже, Ева. Думаю, ты совсем не готова к этому.

— Да кто ты такой вообще!? — снова зарыдала она, свесив голову.

— Виктор. Я же представился тебе. Тот самый из твоего занятного списка. Ты же поэтому не убежала от меня.

— Почему?! Зачем ты это делаешь со мной? Зачем…

Её голос сорвался, и она горько заплакала. Возможно, уже поняла, что на помощь к ней никто не придёт.

— Где хранятся фото? — повторил я свой вопрос.

— Скрытая папка, в папке "прочее", — ответила она. Её голос звучал как последний шёпот перед капитуляцией.

Переместившись к открытому ноутбуку, я быстро нашёл скрытую папку. Мне было достаточно только посмотреть на обессилившую Еву, которая назвала мне пароль. Он отличался от прошлого только последними двумя цифрами. Шифровальщик, конечно, из неё никакой.

На экране подгрузились плашки с фотографиями – всего десять. Некоторые были смазаны, значит, она действительно торопилась, фотографируя. Пока что всё казалось бесполезной ерундой: быстрые бессмысленные заметки, номера телефонов, места и время встреч. На первый взгляд – просто ежедневник. Но стоило детальнее проверить места встреч и выяснить, что за телефоны.

Следующее фото. Аналогичный список, только фамилий куда больше. Какие-то выделены маркером, напротив других стояли пометки: точки, галочки, прочерки. Следующее фото. Пометка на немецком: Informant. Имя Альберта, его телефон временный, и скорее всего, уже уничтоженный давно. Адрес моего офиса. Старый хер решил встретиться с ним здесь, в России. Следующая строка указывала на некого анонима, напротив которого стояла фамилия Кёллерман.

То, что я увидел ниже, заставило меня перестать дышать, а сердце – забиться чаще. Я понял, что журналист выписал, кто из семьи был его информатором… Одно из имён было слишком хорошо мне знакомо. Мои догадки подтвердились.

Надо как можно скорее избавиться от всех хвостов и утихомирить пыл ещё одной идиотки, которой, видимо, жить хорошо надоело. Моё золотое правило рассыпалось на глазах. Ведь я уже влез в это дерьмо и не могу остаться в стороне.

Всё что мне требовалось, я выяснил. Рука нащупала в кармане шприц. Быстрая, безболезненная смерть. Она просто уснёт. И всё.

Ева словно почувствовала или поняла, что сейчас произойдёт, и снова начала вырываться.

— Я же всё рассказала! Всё! Не убивай меня! Я уеду домой. Я больше никогда… Никогда… — её голос дрожал, слова путались, в глазах читалась чистая, животная паника.

Тяжело вздохнув, я покачал головой, доставая шприц.

— Ты же всё понимаешь. Уже слишком поздно. Мир жесток, Ева. Быстрая смерть — не самый худший исход, поверь. Есть вещи куда хуже, — я стукнул пару раз по шприцу, выпуская пузырьки воздуха, и посмотрел на неё.

— Тебя посадят! Ты не можешь! Так нельзя! — орала она. Её крик эхом разносился по подвалу.

— Не дёргайся. Будет не больно, — только и смог я выдавить из себя, заходя ей за спину.

Конечно, она меня не послушала. Мне пришлось намотать её волосы на кулак, чтобы отогнуть голову и попасть иглой в яремную вену на шее. Последние секунды жизни она потратила на то, чтобы проклинать меня и желать мне вечно гореть в аду. Жаль, что она не понимает: мы и так живём в аду. Она просто не успела понять, каковы люди на самом деле. Порочные, продажные, жадные до власти и гнилые насквозь существа. Все мы лицемерны и любим лишь изредка примерять маски добродетели, когда это требуется. Она сама рано или поздно стала бы такой.

Тело Евы обмякло, голова безвольно свесилась набок. Моя рука до сих пор держала её волосы. Я окинул безжизненное тело взглядом. Вот и всё. Надеюсь, её ждёт либо пустое бесконечное ничто, либо что-то приятнее этого места.

Я начал развязывать верёвки, которые местами так сильно врезались в кожу, что пришлось их с силой выдёргивать. Когда-то давно я бы тут всё заблевал от отвращения – и к себе, и к трупу. Но сейчас внутри меня только безмолвная пустота. Это просто кусок мяса. Намного сложнее, когда он разговаривает, плачет, умоляет, проклинает. Теперь же это просто оболочка – без имени, без чувств, без эмоций.

Её тело гулко свалилось на пол. Я выпрямился и попытался расслабиться, хотя всё тело ломило, голова раскалывалась, колено ныло, и ко всему этому добавилась рука. Рыжая, конечно, яростно вцепилась в неё. Чёртова рука болела всё это время так, будто её сломали.

Кажется, пора навестить моего доктора Айболита, который штопал меня всё детство и молчал. Боялся старика моего или просто сумма была достаточной, чтобы он закрывал глаза.

Размышляя над своими планами на ближайшие дни до поездки в Мюнхен, я собрал вещи Евы в сумку, попутно прибираясь в комнате. Надо внимательно всё изучить, понять, что за налоговые отчёты и договоры лежат в папке. Скорее всего, что-то отмывали, но думаю, найду там куда больше. Как никак, уже двое мертвы. После светского ужина, надо как можно скорее отправится в Дахау, обыскать там всё и уничтожить. В идеале нужен блокнот. Хочется верить, что Альберт не знает о его существовании.

За спиной я услышал отчётливый шелест пластмассовой плёнки, боковым зрением уловил тень. Что за? Я потёр глаза и, вздохнув, повернулся к стулу, стоящему в центре комнаты. Стало темнее, чем было. Намного темнее. Комнату заволок лёгкий тёмный туман, который медленно полз по полу, окутывая всё вокруг. Я снова потер глаза, злясь на самого себя. Не надо было пить целую горсть сильнодействующих обезболивающих, запивая их кофе. Мне надо поспать. Может, пусть труп полежит тут до утра? Или позвать охрану и доверить это им.

Труп. А где он, собственно? Я растерянно посмотрел на пустое место, где лежало тело Евы. Голова запульсировала от острой и резкой боли, перед глазами всё зарябило, как на старой видеоплёнке. Воздух стал густым, тяжёлым, словно комната наполнилась чем-то невидимым, но ощутимым. Я услышал неестественный, ехидный смешок у себя за спиной. Холод пробирающий всё тело поднялся по спине и сжал горло.

— Ты пожалеешь о том, что сделал, — раздался хриплый голос за спиной.

Не успел я выйти из оцепенения и развернуться, как почувствовал сильный толчок в спину, который заставил меня стремительно полететь на пол. Быстрое, жёсткое падение. Я попытался встать, но тело налилось свинцом и двигалось как в замедленной съёмке. Всё, что у меня получилось – завалиться на бок, а потом сесть.

Комната была та же и одновременно нет. Стены и потолок полностью прогнили, из них сочилась какая-то чёрная жижа, медленно стекая вниз. Пол был изъеден гнилью и плесенью, а плёнка истёрлась, будто лежала тут лет сто. В воздухе стоял стойкий, густой запах разложения, который не давал нормально дышать. Я поймал себя на мысли, что теперь это место полностью отражает то, что здесь происходило многие годы подряд.

Вспышка невыносимой головной боли охватила меня, заставляя схватиться за голову и зажмуриться. Руку тоже жгло так, будто кости начали плавиться. Мерзкий, но в то же время звонкий смех звучал везде, отражаясь от стен, словно эхо из глубины ада.

— Смотри, кого я привела. Они мечтали посмотреть, как ты страдаешь, — голос заставил меня раскрыть глаза и оглядеться.

Вокруг меня стояли сотни изувеченных и истерзанных тел. Мужчины, женщины, дети… Многие были безликими, но их тела говорили о многом: изрезаны, порваны, сожжены, изъедены язвами. У некоторых отсутствовали руки, ноги, и даже головы. Распоротые животы с торчащими наружу кишками, обугленные конечности, вывернутые суставы, раздробленные кости торчащие сквозь кожу. Их раны сочились кровью и гноем, а глаза, если они ещё оставались, смотрели на меня с немым укором.

Они отражали всё то, что делали с ними в комнатах пыток. Всё, на что была способна моя фантазия, которую воплощали другие люди, жаждущие новых ощущений и пользующиеся нашими с Альбертом услугами. Я старался не смотреть на тех, у кого были лица, ведь многих я узнавал и помнил, как они умерли от моих рук. Они смотрели на меня с тихим укором, спрашивая: "За что?"

— Смотри! Это ты сделал! Ты должен страдать так же, как страдали все они! — яростно прошипел голос звучащий как скрежет металла по стеклу.

Мёртвая Ева возвышалась надо мной, словно тень, вырвавшаяся из самых жутких кошмаров. Её янтарные глаза, неестественно яркие и холодные, словно два застывших огня, прожигали меня насквозь, не оставляя ни капли сомнения в том, что она видит меня — видит мою чёрную душу. Обнажённое тело, бледное, как лунный свет на могильных плитах, было испещрено тёмными следами от веревок, которые я затянул на её хрупком теле. Теперь эти следы чернели, и выглядели так словно сама тьма просачивалась, капля за каплей, наполняя воздух тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом. Она не двигалась, не дышала, но её присутствие было настолько плотным, что казалось, будто весь мир вокруг нас сжимается, превращаясь в тесную клетку.

Ева пнула меня ногой в грудь, заставляя лечь на лопатки, а потом села сверху. Её вес был невыносимо тяжелым, словно на мне сидела не девушка, а каменная глыба, впивающаяся в мою плоть. Тьма вокруг начала сгущаться, становясь почти осязаемой, как будто жаждала поглотить меня. Трупы окружающие нас начали издавать свои предсмертные крики, смешиваясь в какофонию оглушающих звуков, сливающихся в один бесконечный стон. Их голоса наполненные болью, ужасом и ненавистью, звучали не только в ушах, но и в самой глубине моей души.

Ева что-то нашептывала, слова я разобрать не мог, но они звучали как древнее заклинание, наполненное зловещей силой. Скинуть её с себя я не мог, как и прекратить творящийся вокруг ужас. Мне было больно – не в одном месте, а сразу везде. В голове, в теле, в душе, как бы странно это ни звучало. Мне даже показалось, что из моих глаз потекли слезы, а может, это была кровь? Потому что из носа она уже лилась ручьём.

Резко абсолютно всё затихло, погружая нас в вакуум. Теперь глухие стенания издавал только я, пытаясь сделать хоть что-то, но мои движения были такими медленными, словно я тонул в густой смоле.

— Ты сполна получишь за свои деяния, — произнёс ледяной загробный голос, звучащий как скрежет льда под ногами.

Она взяла мою руку и вцепилась в то же самое место, куда уже кусала. Только в этот раз она без проблем выдрала кусок мяса и мышц. Адская боль заставила меня выгнуться дугой и попытаться вырваться из её холодной, каменной хватки, но ничего не выходило. Она громко и мерзко чавкала, пережёвывая мою плоть, и смеялась – звонко, оглушительно, как будто сам ад ликовал.

— Ты будешь проклят до конца своих дней, до самого своего последнего вздоха. Ты будешь страдать, — эти слова звучали отовсюду сразу, звучали в моей голове, оглушая меня, проникая в каждую клетку моего тела.

Мою руку грубо откинули, и она безвольно упала, ударяясь об пол. Я почувствовал, как Ева встала, но её присутствие не исчезло. Оно витало в воздухе, как ядовитый туман.

— Он ваш, — произнёс её голос, и после этого началась настоящая агония.

Боль. Мои вопли. Треск и хруст костей. Рвущаяся кожа. Я чувствовал, как моё тело ломают, рвут, разрывают на части, но не мог ничего сделать. Я умолял остановиться, но никто меня не слышал. Всё повторялось снова и снова, как будто я попал в бесконечный цикл боли и ужаса.

— Господин Лаубе! Господин Лаубе! Очнитесь же! — сквозь свой собственный ор я услышал тихий, но знакомый голос охранника с лесопилки.

— Очнитесь! — уже громче и отчётливее пробился грубый басистый голос.

Меня трясли за плечи, звали, и вдруг, о чудо, тело начало слушаться меня. Я наконец-то смог вскочить на ноги с этого грязного, вонючего пола. Зрение постепенно пришло в норму, но глаза всё ещё застилала пелена. Задыхаясь, я судорожно вертел головой, трогал своё тело, проверяя, цело ли оно. Рука! Моя рука целая, почти. Синяк и ссадина от зубов всё ещё отчётливо были видны, но ничего из того, что мне привиделось, не было. Труп девки так же мешком валялся на полу.

— Чё уставился!? — рявкнул я на охранника, поправляя одежду и смахивая с рукава пыль.

— На вас напали? Вы звали на помощь, — неуверенно спросил он, нахмурившись и переводя взгляд с меня на труп.

— Что. Это. Было за… дерьмо! — я приложил руку ко лбу, чувствуя, как голова раскалывается. — Ты что, тупой совсем? Кто тут может напасть на меня? Сдохла она, уже остыла даже. Скинь её в дробилку, — зло сказал я, схватив спортивную сумку с ноутбуком и буквально вылетел из комнаты.

Мне хотелось поскорее убраться подальше от этого места. Что это было?! Совсем крыша поехала? За двадцать девять лет, что я прожил, чего только со мной не происходило, но моя психика всё стерпела и выстояла. Да, ситуация хреновая с этим компроматом, но ведь бывало куда хуже. Девчонку убивать не особо хотелось, но она сама виновата. Ведь так?

Остановившись посреди леса, я опёрся рукой о рядом стоящее дерево. Кора была шершавой и холодной, но это хоть как-то помогало мне держаться в реальности. Надо выспаться и только потом спокойно возвращаться к делам. Сейчас я пойду домой, закинусь снотворным и отосплюсь.

Где-то на задворках сознания хихикнул тот самый неестественный смех мёртвой Евы. Я стиснул челюсти и сделал глубокий вдох, а потом медленный выдох. Выпрямился, расправил плечи, стараясь подавить дрожь в руках. Игнорируя свои галлюцинации и подавляя растущую панику в груди, не спеша двинулся в сторону дома.