Ночной тракт

— Это профессионально противопоказано нотариусам.

Я впервые за весь разговор улыбнулась. Ненадолго.

— Ключи?

Руднев достал старую металлическую связку. Пять ключей. Один большой, почти как театральный реквизит. Я взяла их. Металл оказался неожиданно холодным.

— Основной вход — самый большой.

— А остальные?

— Не знаю.

— Бабушка не объяснила?

— Нет.

Я спрятала ключи в сумку.

— По документам всё?

Руднев снова посмотрел на часы.

— Практически.

— Что значит «практически»?

— Вы не обязаны принимать это условие прямо сейчас.

— То есть могу сегодня снять гостиницу?

— Можете. Но тогда сегодня вы ещё не принимаете специальное условие, и завтра придётся решить: либо начать его исполнять, либо отказаться от этой части наследства.

— А если сегодня переночую в доме?

— Это будет считаться фактическим принятием условия.

Это было первое предложение за сутки, в котором хотя бы просматривалась логика.

— Отлично.

— Я бы именно это и рекомендовал.

— А если всё-таки поеду туда сейчас?

Руднев не ответил. Вот теперь кабинет перестал казаться современным и безопасным.

— Вы же вчера просили меня не входить в дом одной.

— Просил.

— Почему?

— Это была просьба вашей бабушки.

— Только поэтому?

— Евгения Андреевна…

— Ева.

— Ева. Есть вещи, о которых нотариус не должен рассуждать с клиентом.

— Например?

— Городские легенды.

— Вы в них верите?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Хорошо.

Я направилась к двери.

— Ева.

Обернулась.

— Если всё-таки решите посмотреть дом сегодня, уезжайте до полуночи.

— Таксист сказал до темноты.

Руднев действительно побледнел.

— Какой таксист?

— Сергей. Белая «Веста».

— Фамилия?

— Откуда я знаю?

— Номер машины помните?

— Нет.

Он встал.

— Позвоните ему.

— Зачем?

— Просто позвоните.

Это начинало раздражать. Я достала визитку. Набрала номер. Телефон сообщил, что абонент недоступен.

— Нет связи.

— Покажите.

Я протянула визитку. Руднев взял её. Прочитал. И замер.

— Что?

Он перевернул карточку. Потом снова посмотрел на лицевую сторону.

— Где вы её взяли?

— Я же сказала. Водитель дал.

Руднев опустился в кресло, всё ещё глядя на визитку.

— Михаил Сергеевич?

Он поднял на меня глаза.

— Сергей Лапин?

Взглянула на карточку. Сергей Лапин. Перевозки.

— Да.

— Вы уверены, что именно он привёз вас сюда?

— Абсолютно.

— Белая «Веста»?

— Да.

— Лет шестьдесят. Седой. Шрам возле правого виска?

Теперь неприятно стало мне.

— Да.

Руднев положил визитку на стол.

— Это невозможно.

— Почему?

Он молчал.

— Почему?

— Сергей Лапин умер.

Комната словно стала меньше.

— Когда?

— Прошлой зимой.

Я засмеялась. Снова.

Только на этот раз смех получился коротким и совершенно чужим.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Значит, другой человек.

— Возможно.

— Конечно возможно.

Я схватила визитку.

— Здесь обычный номер телефона. Обычная машина. Он взял заказ через приложение.

Я открыла историю поездок. Последняя поездка была на месте. Я даже испытала облегчение.

— Вот.

Показала экран. Руднев посмотрел. Имя водителя: Сергей. Фото не загрузилось. Госномер отсутствовал. А вместо стоимости поездки стояло: 0 ₽. Я нахмурилась.

— Я заплатила наличными.

— Вы заказывали оплату наличными?

Не помнила. Наверное. Нажала на детали заказа. Приложение зависло. Обновила. История поездок исчезла.

— Интернет, — сказала я.

Руднев ничего не ответил.

— Здесь плохо ловит?

— Нормально.

Я убрала телефон.

— Всё. Хватит.

— Ева…

— Нет. Либо здесь кто-то решил очень оригинально пошутить над внучкой Анастасии Воронцовой, либо у вас в городе слишком много времени на легенды.

— Не ездите сегодня к дому.

— Именно туда я и собираюсь.

— Это плохая идея.

— Возможно.

Я открыла дверь.

— Но после сегодняшнего утра плохие идеи — моя новая специализация.

Другую машину пришлось ждать двадцать минут.

На этот раз приехал молодой парень на старой «Шкоде».

Имя — Артём. Фото совпало. Номер совпал. Стоимость поездки тоже была вполне материальной. Я почти обрадовалась.

— Куда? — спросил он.

Я назвала адрес из документов. Артём перестал улыбаться.

— Туда не проехать.

— Доедем насколько сможете.

— До развилки.

— Отлично.

Он пожал плечами. Мы поехали. Чем дальше оставался город, тем уже становилась дорога. Пятиэтажки сменились частными домами. Дома — дачами. Потом закончились и они. Начался лес.

Осень здесь зашла заметно дальше, чем в Петербурге.

Берёзы почти облетели, мокрые стволы светились среди елей, низкие облака висели прямо над верхушками деревьев.

Телефон потерял мобильный интернет. Потом связь. GPS продолжал работать. Метка двигалась по дороге. Через несколько минут асфальт закончился. Ещё через пять Артём остановился. Перед нами стоял старый бетонный указатель.

Когда-то на нём были буквы. Теперь остались только фрагменты краски. Вправо уходила разбитая лесная дорога.

— Всё, — сказал он.

— А дальше?

— Километра два.

Я оценила чемодан и грязь.

— Серьёзно?

— Могу попробовать метров пятьсот, но если сяду, трактор будете искать вы.

— Убедили.

Он помог вытащить чемодан. Я открыла приложение.

— Здесь связи нет, — сказал Артём.

— Вижу.

— Обратно как будете?

— Дойду до сюда и поймаю.

Он посмотрел на небо.

— Скоро темнеть начнёт.

Опять.

— Почему все говорят мне про темноту?

— В лесу дороги хуже видно.

Нормальный ответ. Спасибо, Артём.

— До свидания.

Он сел в машину. Я уже взялась за ручку чемодана, когда он опустил стекло.

— Девушка.

— Что?

— Вы точно туда?

— Точно.

— Там никто не живёт.

— Теперь, видимо, живу я.

Артём странно посмотрел.

— Удачи.

Машина развернулась и исчезла за деревьями. Через минуту я осталась одна. Лес шумел. Где-то капала вода. Взглянула на карту. Серая точка моего местоположения стояла возле развилки.

До метки дома — 1,8 километра.

— Прекрасно.

Я потянула чемодан. Через первые сто метров поняла, что совершила ошибку. Через триста — что очень серьёзную. Колёса забивались грязью. Дорога шла вверх.

Один раз пришлось практически переносить чемодан через огромную лужу.

На пятой минуте я начала ненавидеть бабушку. На десятой — всё семейство Воронцовых.

На пятнадцатой решила, что продам дом за любую цену исключительно из принципа.

Потом лес неожиданно закончился. Передо мной стояли ворота. Высокие. Чугунные. Одна створка была приоткрыта. За ними начиналась аллея. И в самом конце стоял дом. Фотография не передавала масштаба.

Он был огромный.

Два этажа, высокая ломаная крыша, тёмные деревянные стены, каменный первый этаж, веранда почти по всей длине фасада.

Слева виднелся флигель. Справа — что-то похожее на старую конюшню. Дом совершенно не выглядел заброшенным. Окна были целы. Крыша — тоже. Даже дорожка к крыльцу оказалась расчищена от листьев. Я остановилась.

Кто-то здесь явно бывал. Это было хорошо. Наверное. Под старым фонарём висела вывеска:

ВОРОНЦОВ ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР

Ниже мелкими буквами:

С 1871 ГОДА

Я толкнула ворота. Они открылись без скрипа. Телефон в кармане завибрировал. Связь вернулась. Первым пришло сообщение от Руднева. Вы где? Я ответила: У дома. Три точки появились почти моментально.

Не заходите внутрь. Я сейчас приеду. Я закатила глаза.

После двух километров по грязи ждать нотариуса на улице из принципа не собиралась.

Поднялась по старым ступеням. Достала связку. Большой ключ вошёл в замок идеально. Я повернула. Внутри что-то тяжело щёлкнуло. Дверь открылась.

Из дома пахнуло сухим деревом, пылью и чем-то ещё.

Я остановилась. Кофе. Совершенно точно. Свежий кофе.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Я вошла.

Большой холл уходил далеко внутрь дома. Деревянная лестница поднималась на второй этаж. На стенах висели старые фотографии. Возле двери стояла подставка для зонтов.

А на ней — мокрый мужской зонт. С него ещё стекала вода. Я поставила чемодан.

— Эй?

Никто не ответил. Телефон снова завибрировал. Руднев. Ева, выйдите из дома. Сейчас же. Я посмотрела на мокрый зонт, потом на пол. От входной двери через холл шли следы. Мужские. Мокрые.

Они вели к лестнице. Я должна была выйти. Нормальный человек именно так бы и сделал. После вчерашних фотографий. После мёртвого таксиста. После сообщения нотариуса. Я сделала шаг к двери.

Наверху скрипнула половица. Я замерла. Затем ещё одна. Кто-то медленно шёл по коридору второго этажа, в сторону лестницы. Я попятилась. На верхней площадке появилась мужская фигура. Высокий. Чёрная рубашка.

Тёмные волосы.

Я видела его лицо всего несколько секунд.

Но этого хватило.

Телефон выскользнул из пальцев и ударился об пол.

Передо мной стоял мужчина со фотографии 1913 года.

Он положил руку на перила.

Посмотрел прямо на меня.

И вместо удивления спокойно произнёс:

— Ты опоздала, Ева.

Я не могла пошевелиться.

Он начал спускаться.

— На пятнадцать лет.

Глава 3. Последнее правило бабушки

Я всё ещё стояла возле двери.

Мужчина спускался по лестнице спокойно, будто находился у себя дома, а не в доме моей только что умершей бабушки.

Тридцать семь.

Нотариус сказал, ему тридцать семь.

Я снова посмотрела на лицо.

Можно было убедить себя, что фотографии плохого качества.

Что сто лет назад жил другой человек с похожими чертами.

Что на снимке девяносто восьмого был его отец.

Очень молодой отец.

Невероятно похожий отец.

Можно было придумать много разумных объяснений.

Жаль, что ни одно из них не объясняло, почему незнакомый мужчина встретил меня в запертом доме и сообщил, что я опоздала на пятнадцать лет.

— Кто вы?

Он остановился на середине лестницы.

— Ты уже знаешь.

Голос был низким. Спокойным.

И это раздражало сильнее, чем если бы он пытался меня напугать.

— Я знаю имя.

— Для начала достаточно.

— Для начала мне достаточно вызвать полицию.

— Вызывай.

Я подняла телефон с пола. Экран, к счастью, не разбился. Связь показывала одну полоску.

— Вы незаконно проникли в частную собственность.

Мужчина чуть приподнял бровь.

— Уже частную?

— Согласно завещанию.

— Ты его приняла?

— Это не ваше дело.

— Значит, пока нет.

Я нажала вызов. Связь пропала. Экран сообщил: Нет сети. Конечно. Я опустила телефон.

— Очень удобно.

— Что?

— Здесь внезапно нет связи.

— Она здесь часто пропадает.

— Как и возраст на старых фотографиях?

Впервые его лицо изменилось. Совсем немного. Но я увидела.

— Значит, нашла.

— Фотографии?

— Да.

— Быстро.

— Интернет сильно облегчает расследования.

Он спустился ещё на одну ступень.

— Интернет много чего облегчает.

— Например, установление личности человека, который почему-то не стареет восемьдесят пять лет?

— Фотографии лгут.

— Иногда.

— Чаще, чем люди думают.

— А люди?

— Постоянно.

Но это прозвучало не как общая философия.

Я отступила к двери.

— Вы что делаете в доме?

— Жду тебя.

— Откуда вы знали, что я приеду?

— Анастасия знала.

— Бабушка умерла десять дней назад.

— Я знаю.

Мне стало не по себе.

— Вы хорошо информированы.

— Я присутствовал на похоронах.

— Я нет.

— Я заметил.

Я сжала ручку чемодана.

— Уходите.

Он не двинулся.

— Сейчас.

— Ева…

— Вы находитесь в моём доме.

— Это сложнее.

— Нет. Это как раз очень просто.

Я указала на дверь.

— Вон.

Несколько секунд Северин смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо.

Это было так неожиданно, что я даже растерялась. Он спустился до конца. Теперь между нами оставалось метров пять. Фотография не передавала главного. Не красоту.

Хотя с ней всё было в порядке. Слишком в порядке. Фотография не передавала ощущения. Северин был из тех людей, присутствие которых замечаешь даже спиной.

Высокий. Худой, но не тонкий. Руки без украшений. Никаких часов. Никакой показной дороговизны.

Тёмная рубашка. Чёрные брюки. И абсолютно неуместное спокойствие.

Человек, которого выставляют из чужого дома, обычно хотя бы удивляется.

Этот выглядел так, будто знал, что всё равно вернётся.

Он прошёл мимо меня. Я уловила запах холода, мокрой древесины и чего-то едва заметно горького. На пороге Северин остановился.

— Сегодня после полуночи не открывай сразу.

Я потёрла переносицу.

— Началось.

Он повернулся.

— Что?

— Очередное предупреждение без объяснений.

— Тогда с объяснением. После 00:13 дождись трёх ударов в парадную дверь. Ровно трёх. Если постучат иначе — не открывай.

— Почему именно ноль тринадцать?

— В это время Тракт подходит к дому ближе всего. Поэтому особенно важно не перепутать дверь.

Я прищурилась.

— И почему я должна вам верить?

— Не должна. Сверь с тем, что оставила Анастасия.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение.

Наконец-то.

— Ты всегда была такой?

— Какой?

— Упрямой.

— Вы меня не знаете.

— Знал о тебе.

— Мне было восемнадцать, когда я последний раз сюда приезжала.

— Я помню.

Я замерла.

— Мы встречались?

Северин несколько секунд молчал.

— Нет.

— Тогда что именно вы помните?

Он открыл дверь.

— Спроси Аглаю.

— Какую ещё Аглаю?

Но он уже вышел. Я шагнула следом.

— Чернов!

Он остановился на дорожке. Дождь почти закончился.

— Почему вы были на фотографии тысяча девятьсот тринадцатого года?

Северин посмотрел на меня через плечо.

— Потому что твои предки плохо умели выбирать фотографов.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

— Тогда ответьте нормально.

— Не сегодня.

— Почему все в этом городе говорят «не сегодня»?

— Потому что сегодня ты всё равно не поверишь.

Он пошёл к воротам.

— А завтра?

— Завтра у тебя будет больше причин.

Я смотрела ему вслед. У ворот он остановился.

— И ещё.

Я чуть не застонала.

— Что?

— Не открывай заднюю дверь.

— После полуночи?

— Никогда.

Он вышел за ворота. Через несколько секунд деревья скрыли его. Я осталась одна.

— Псих.

Дом промолчал.

Первое, что я сделала, — проверила все комнаты первого этажа.

Я проверила комнаты не из страха, а чтобы понимать план. Кухня. Столовая. Большая гостиная с камином. Небольшой кабинет. Что-то вроде старой буфетной. Туалет. Кладовая. И длинный коридор, заканчивающийся дверью. Задней. Разумеется.

Я подошла. Дверь была массивная, деревянная, с железной задвижкой. Кроме обычного замка на ней висела толстая цепь. И два засова. Я осмотрела всё это.

— Никогда?

В доме снова никто не ответил. Я потрогала цепь. Старая, но крепкая. Окна по обе стороны двери выходили во двор.

За стеклом темнели хозяйственные постройки, старый колодец и лес.

Ничего подозрительного.

Если не считать того, что кто-то явно приложил серьёзные усилия, чтобы люди не пользовались самым обычным выходом во двор.

Я оставила цепь как есть. Пока. На кухне обнаружилась кофемашина. Современная. Хорошая. И включённая. Вот откуда запах. Рядом лежала открытая пачка зёрен. В раковине стояла одна чашка. Чистая.

Чужого присутствия это не доказывало. Северин вполне мог приготовить кофе. Вопрос заключался в другом. Как он вошёл? Я проверила окна. Закрыты. Переднюю дверь открыла своим ключом.

Задняя дверь заперта так, словно за ней находится портал в преисподнюю.

Вполне возможно, он пользовался другим ключом.

Если бабушка действительно назначила его вторым наследником, могла выдать.

Рациональное объяснение. Я поставила воду. Рациональные объяснения сегодня следовало коллекционировать. Иначе к вечеру их могло не остаться. Пока закипал чайник, я вспомнила о конверте. Он лежал в сумке. Еве.

Я провела пальцем по знакомым буквам. Потом вскрыла. Внутри оказался один сложенный лист. Почерк бабушки. Ровный. Чёткий.

Как будто она писала не перед смертью, а составляла очередной список дел.

Ева.

Если ты читаешь это письмо, значит, всё-таки приехала.

Я знала, что при жизни ты не вернёшься. И не виню тебя. Я фыркнула. Это было очень по-бабушкиному.

Сначала сделать всё возможное, чтобы человек ушёл, потом великодушно его не винить.

Я продолжила. Наверное, ты злишься. На меня. На дом. Возможно, уже на Северина. Я остановилась. Перечитала. Возможно, уже на Северина. Она точно знала. Не предполагала.

Знала, что я встречу его в первый же день.

Я читала дальше.

Не пытайся понять всё сразу. Ты всегда требовала объяснения прежде, чем соглашалась сделать первый шаг. Здесь придётся наоборот.

Сначала правила. Ниже стояли три коротких пункта.

Первое. После полуночи не открывай заднюю дверь. Ни при каких обстоятельствах. Даже если услышишь знакомый голос.

Я невольно посмотрела в сторону коридора. Очень смешно.

Второе. Не спрашивай ночного гостя, откуда он пришёл. Если захочет — скажет сам.

Какого ещё гостя?

Третье. Если после 00:13 в парадную дверь постучат три раза — открой.

Я перечитала. Потом ещё раз.

— Конечно.

Логика семейства Воронцовых. Заднюю дверь нельзя открывать никогда. Парадную после полуночи — обязательно. Я продолжила письмо.

Это три правила первого дня. Остальные тебе расскажет Аглая.

Опять Аглая. Дальше: «Северину не верь безоговорочно. Но если он скажет бежать — беги». Я невольно усмехнулась. Отлично. Не пытайся открыть комнату номер семь.

Ну разумеется, где-то обязательно должна была существовать комната номер семь.

И самое главное. Следующая строчка была подчеркнута дважды.

Не уходи с Ночного тракта за человеком, который назовёт тебя полным именем.

Я опустила письмо. Вот здесь становилось уже не смешно. Потому что никакого Ночного тракта на современных картах не существовало. Был Старый Зареченский тракт. Закрытый почти сто лет назад.

Что бабушка имела в виду? Ниже оставалось ещё несколько строк. Прости меня за то, что не рассказала раньше. Я думала, если ты не будешь знать, дом тебя не найдёт. Ошиблась.

Теперь времени почти не осталось. И да, Ева. Твоя мать не умерла там, где тебе сказали. Я перестала листать.

Я перечитала последнюю строку. Мама погибла, когда мне было тринадцать. Несчастный случай. Машина ушла с трассы в реку.

Автомобиль нашли через два дня. Тело... Я остановилась. Тело матери не нашли. Я знала это. Всегда знала. Мне говорили, что течение очень сильное. Что такое бывает. Что поиски продолжались.

Бабушка тогда сказала: «Марина умерла». И больше никогда не позволяла обсуждать. Я снова посмотрела в письмо. После этой строки был только один абзац. Не ищи её пока.

Сначала переживи первую ночь. Подпись: Бабушка.

— Что за чёрт…

Стук в окно заставил меня вскрикнуть. Я резко обернулась. За стеклом стояла женщина. Я схватилась за край стола. Женщина постучала ещё раз. Ей было лет шестьдесят пять. Серая куртка. Платок.

В одной руке большая хозяйственная сумка. В другой — связка каких-то трав. Она махнула мне. Я открыла окно на несколько сантиметров.

— Вы кто?

— А дверь теперь не для людей?

— Простите.

Я закрыла окно и пошла в холл. Женщина уже стояла на крыльце.

— Ева?

— Да.

— Я Аглая Петровна.

Конечно.

— Та самая?

— Смотря что про меня написала Анастасия.

— Что вы расскажете остальные правила.

Аглая тяжело вздохнула.

— Значит, всё-таки написала.

— Вы работали у бабушки?

— Можно и так сказать.

Она прошла мимо меня, будто дом действительно принадлежал скорее ей. Сняла куртку. Повесила. Потом посмотрела на мокрый мужской зонт возле входа.

— Уже был.

Это не был вопрос.

— Северин?

— Кто ещё.

— Как он вошёл?

Аглая взяла зонт.

— Своим ключом.

— У него есть ключ от дома?

— Есть. Анастасия оставила ему задолго до смерти.

Я несколько секунд смотрела на неё.

— Вот. Нормальный ответ. Оказывается, так можно.

— Можно, — спокойно согласилась Аглая. — Когда ответ ничего не ломает.

Она пошла на кухню. Я следом. Аглая поставила сумку на стол и начала доставать продукты. Хлеб. Картофель. Яйца. Молоко. Банку варенья.

— Я не собираюсь здесь оставаться надолго.

— Все так говорят.

— Кто все?

Аглая посмотрела на меня.

— Хозяйки.

— Какие хозяйки?

— Этого дома.

— Сколько их было?

— До тебя?

— Очевидно.

— Семь.

— За сто пятьдесят лет?

— За больше.

Я помолчала.

— Дом построен в 1871 году.

— Это нынешний.

— А до него?

— Был другой.

Она сказала это так буднично, словно речь шла о замене кухонного гарнитура.

— Сколько вы здесь работаете?

— Давно.

— Конкретнее?

— Сорок три года.

Наконец хоть одна цифра.

— Вы знали мою мать?

Руки Аглаи остановились. Вот и всё. Маленькая пауза. Но я уже научилась их замечать.

— Да.

— Что с ней произошло?

— Сегодня ты это спрашивать не будешь.

— Почему?

— Потому что Анастасия велела.

— Бабушки больше нет.

— Я знаю.

— Тогда я сама решаю, что спрашивать.

Аглая повернулась.

В её лице не было ни злости, ни желания спорить.

Только усталость.

— Спрашивать можешь что угодно.

— Отлично. Где моя мать?

— Не знаю.

— Она умерла?

Аглая долго смотрела на меня.

— Не знаю.

Ответ оказался хуже, чем «да». Гораздо хуже.

— Как можно не знать?

— Здесь можно.

— Что значит «здесь»?

Аглая отвернулась к столу.

— Чай будешь?

— Нет.

— Будешь.

Она поставила чайник. Я чуть не закричала.

— Аглая Петровна.

— Что?

— Моя бабушка написала, что мать не умерла там, где мне сказали.

— Так и есть.

— Значит, авария была подстроена?

— Нет.

— Тогда что произошло?

— Машина упала в реку.

— А мама?

— В машине её не было.

Я ухватилась за край стола.

— Что?

Аглая достала две чашки.

— Когда машину нашли, Марины внутри не было.

— Я знаю. Мне говорили, что тело унесло течением.

— Тело нельзя унести течением, если тела в машине не было изначально.

Я села: ноги вдруг ослабли.

— Откуда вы знаете?

— Я была здесь в ту ночь.

— Какую ночь?

— Когда Марина исчезла.

— Здесь?

— В доме.

— Мама была здесь?

— Да.

— Почему?

Аглая села напротив.

— Потому что она была Хозяйкой.

Опять. Это слово.

— Что значит Хозяйкой?

— То же, что теперь ты.

— Я пока ничем здесь не хозяйничаю.

— Дом думает иначе.

— Дом не думает.

Аглая посмотрела на меня с каким-то странным сочувствием.

— Хорошо бы.

Мне стало неуютно.

— Что случилось с мамой?

— Она ушла.

— Куда?

— На тракт.

— На тот самый Ночной тракт?

Аглая не ответила. Значит, да.

— И не вернулась?

— Нет.

— А Северин?

Снова пауза.

— Что Северин?

— Он был здесь?

— Был.

— В ту ночь?

— Да.

— Он ушёл за ней?

— Да.

— Вернулся?

— Северин всегда возвращается.

Я вспомнила фотографию. Сегодня.

— А мама?

Аглая покачала головой.

— Нет.

— Почему?

— Вот этого я действительно не знаю.

Я закрыла лицо ладонями. В голове было слишком много всего. Развод. Наследство. Мёртвый водитель. Мужчина со столетней фотографии. Мама, которая, возможно, не погибла в аварии. И бабушкино: «Сначала переживи первую ночь». Я опустила руки.

— Хорошо.

Аглая ждала.

— Допустим, я сейчас не задаю больше вопросов про маму.

— Умное решение.

— Не привыкайте.

Аглая едва улыбнулась.

— Какие ещё правила?

Она налила чай. Поставила чашку передо мной. Потом достала из кармана маленькую записную книжку.

— Большинство тебе пока не понадобится.

— Сколько их?

— Пятьдесят четыре.