Прус - янтарный князь

Всадники развернули лошадей. Колонна двинулась обратно. Копыта цокали по камням, сбруя позвякивала. Напряженная тишина давила на уши — даже река внизу словно притихла, рычала тише.

Цокали по камням копыта. Шаг. Еще шаг.

Тонкий, злой свист.

Марцелл услышал странный звук и повернул голову. Преторианец справа покачнулся и захрипел, схватившись за горло. Стрела пробила кольчугу там, где она расходилась у ворота. Он нелепо взмахнул руками, изо рта фонтаном брызнула кровь. Он рухнул с коня и покатился с обрыва вниз к реке.

На миг мир замер. Кто-то непонимающе оглядывался, кто-то замер. В ушах — водопадом гудела собственная кровь, и Марцелл с прохладной ясностью осознал, что сию минуту ему и наступит конец, полный и бесповоротный, если они ничего не сделают в оставшиеся мгновения.

— Засада! — словно сквозь слой воды услышал крик Урсуса. — К щитам! Черепахой!

И в тот же миг время бешено помчалось вперед.

Стрелы градом застучали по щитам, пробивая насквозь — глухо стучали по дереву, железные наконечники впивались в предплечья преторианцев. Крики, ругань сквозь зубы. Кто-то упал, даже не успев понять, что случилось. Метали стрелы с двух сторон — с кустарника на склоне и из-за поваленных стволов впереди. Сверху полетели камни, застучали по спинам лошадей, по щитам и шлемам спрыгивающих на землю преторианцев.

Жеребец под Марцеллом вздрогнул. Захрипев от боли, встал на дыбы, молотя копытами по воздуху. Он спрыгнул, выхватил меч.

Это был его первый настоящий бой. Не учебный, где Урсус подставлял щит и поправлял ошибки. Здесь стрелы свистели по-настоящему, и кровь на камнях была не от порезанного пальца.

«Неужели сейчас? — пронеслось в голове. — Неужели все? Здесь?»

Он побледнел. Пальцы, сжимавшие рукоять меча, онемели и не чувствовали ничего. Кто-то рядом закричал — высоко, тонко, не по-мужски. Марцелл не понял, кто — то ли враг, то ли свой.

На земле навзничь лежал окровавленный воин, повернув к Марцеллу бледное лицо. Кажется, его звали Децим. В широко открытых глазах навечно застыло выражение легкого удивления. Рядом еще несколько преторианцев глухо стонущих раненых и мертвых, пробитые стрелами щиты.

— Строй держать! — рявкнул Урсус, перекрикивая людские крики, предсмертное ржание коней и прикрывая щитом господина. – Я сказал держать!

Голос ветерана ударил словно пощечина. Марцелл вздрогнул, помотал головой, прогоняя оцепенение.

Я жив. Еще жив. Надо действовать.

Он поднял щит и встал плечом к плечу с Урсусом.

Преторианцы сомкнулись. Стеной встали прямоугольники щитов скутумов. Острия метательных пилумов смотрели вперед.

Но стрелы летели сверху, а камни все падали со склонов. Черепаха хорошо держала лобовой удар, но не защищала от навесного огня.

Преторианцы один за другим рушились на землю.

— Это не варвары! — крикнул Урсус, отбивая стрелу щитом. — Смотри!

Марцелл посмотрел туда, куда показывал ветеран. Из-за завала выдвинулась шеренга — щит к щиту, пилумы вперед.

- Барит! – проорали атакующий клич.

Римский строй и римское оружие.

— Это свои, — прошептал Марцелл. — Легионеры. За что?

Ответа не было.

Стрела просвистела над ухом, вонзилась в щит Урсуса. Скорее инстинктивно, заученно на бесчисленных тренировках, нежели осознанно, Марцелл отбил следующую.

Он посмотрел назад. Дорога была отрезана — позади появились новые стрелки, перекрывая тропу.

Они отступали к скале. Марцелл прижимался к ней спиной, Урсус прикрывал его щитом. Здесь они были защищены каменным козырьком от обстрела сверху. Преторианцев оставалось семеро. Хотя еще минуту назад было двадцать.

— Молодой господин, прыгай вниз, — рявкнул Урсус.

— Что? – нервно сглотнул Марцелл.

— Я сказал в воду! Прыгай! Это единственный путь спасения!

— Нет, — Марцелл сжал зубы. — Потомку Аппулея постыдно бросить тебя.

— Мальчишка! Кровь Аппулея должна выжить, — Урсус посмотрел ему в глаза. Спокойно. Твердо. — Живи за нас двоих – сделай это, мой мальчик.

Он оттолкнул Марцелла к краю обрыва, а сам шагнул навстречу убийцам.

— Сюда! — закричал, размахивая мечом. — Сюда, трусы! Бейтесь с римлянами лицо в лицо! – это крик был мощным, яростным, с каким командир бросает бойцов в последнюю атаку. Из которой уже не надеется вернуться.

«Чпок, чпок», - впились в его щит стрелы.

- Прыгай, я сказал. Это приказ, сынок! - хрипло крикнул, не оборачиваясь. Живи, мальчик мой! Ты самое дорогое, что у меня есть.

Старый солдат так и не создал собственную семью, родственники поумирали, и он искренне привязался к мальчишке и в мыслях считал его своей семьей.

Марцелл посмотрел вниз, в узкую щель каньона под ногами. На дне, глубоко внизу, ворочалась река. От края обрыва до воды — не меньше тридцати локтей. Вода казалась черной, почти маслянистой, только у хищно вздыбившихся из воды каменных зубцов взбивалась белой пеной.

Марцелл побледнел. Упасть на камни – верная смерть!

- Age! (Давай! / Вперед!) Он зажмурился и шагнул в пустоту, поспешно набирая в легкие как можно больше воздуха.

- Аааааа!

Несколько долгих мгновений и тело камнем вонзилось в воду. Жесткий удар об пятки выбил дыхание. Холод обжег словно сотни игл, впившихся одновременно в кожу. Жидкость устремилась в ноздри, уши, попыталась прорваться через плотно сомкнутый рот.

Он ударился пятками об камни дна, и изо всех сил оттолкнулся, судорожно забил руками.

Жить! Жить, очень хочу жить!

Живое существо хочет жить – это основной инстинкт, глубже голода, глубже страха, глубже самой любви. А уж когда оно в бешенстве и готово сражаться до самого последнего удара сердца, то и силы появляются невероятные, немыслимые при обычной ситуации.

Миг — и Марцелл вынырнул, хватая ртом воздух, фыркая и отплевываясь. Река тащила все дальше, крутила, швыряла словно щепку, не спрашивая, хочет ли он жить. Берега узкой долины стремительно мелькали мимо — серые, мокрые скалы, поросшие мхом и корявыми соснами, цепляющимися корнями за каждую расщелину. Вода грозно ревела, кипела, билась о выступающие из пены остроконечные черные зубцы камней. Стоит хоть на миг расслабиться — и размозжит об один из них. Он уже дважды чувствовал, как камень скребет по бедру, и каждый раз сердце ухало в пятки, а перед глазами вспыхивали белые искры. С каждой секундой силы таяли — руки немели, ноги перестали чувствовать дно.

Слева и справа поднялись утесы, скрыли солнце, и долина окончательно превратилась в каньон с бушующей рекой, которая несла его все дальше, крутила, швыряла от стены к стене, не спрашивая, хочет ли он жить.

— Дядя… — прошептал, отплевываясь от воды.

Прошло несколько минут. Марцелл уже почти не боролся — сил не было. Река несла, тащила телом по камням, царапая спину, только изредка он выныривал, хватал ртом воздух, и снова уходил под воду.

Стремительный поток вынес его за очередной поворот, и он увидел торчащие из воды, словно зубы древнего чудовища камни. Между ними плескалась мелкая вода, пенилась, кипела. Дальше — заросший соснами берег. Спасение!

Марк Клавдий Марцелл очень, очень хотел жить. Хотя бы только для того, чтобы вернуться и отомстить подлым убийцам и спасти дядю.

Судорожно забил руками по воде, заколотил ногами, из последних сил погреб к отмели. Если сейчас сдастся, то все – река возьмет свое, и никто никогда не узнает, где покоятся его кости.

— Давай! — прохрипел, выплевывая воду, смешанную с кровью из разбитых губ. — Еще немного! Еще чуть-чуть!

Пальцы уже царапали гальку. Ногти сломались об камни, но он не почувствовал боли. Он почти коснулся берега. Еще одно усилие. Еще одно.

Страшный удар в голову сбоку вырвал сознание.

Мир лопнул, рассыпался на осколки, погас.

Тело обмякло.

«Все», — змейкой скользнула облегчающая мысль.

Гул и черная пустота. Без дна и без надежды…

Сколько времени прошло — он не знал. Может, мгновение. Может, вечность. Вначале он почувствовал холод. Будто ледяные иглы засели под кожей и не желали выходить. Потом тянущая, от затылка до поясницы тупая, боль. Но она хотя бы подтверждала: жив.

Он почувствовал собственное тело. Голова раскалывалась. Он лежал на боку, поджав колени к животу. В лицо колола мелкая галька. Марцелл попытался вдохнуть — и закашлялся, выплевывая воду, песок, содержимое желудка. Но страшно было не это – он не чувствовал рук. Какое-то ватное, пустое онемение, словно их отрубили и забыли пришить обратно. У меня нет рук? Мысли ворочались медленно, словно телега в грязи.

Попытался пошевелиться и каждое движение отдавалось глухим ударом где-то в затылке. Ничего подобного он не ощущал — ни на утро после попоек с такими же молодыми римскими патрициями, как сам, ни после учебных схваток, когда Урсус ронял его на землю.

«Что со мной? — подумал он. — Где я?»

Он поднял тяжелые, словно гири, веки.

Нависали серые мокрые скалы с длинными бородами ядовито-зеленых лишайников, с цепляющимися за расщелины корявыми соснами. А над всем этим — высоко-высоко — узкая серая полоса неба, плотно затянутого тучами. Рядом глухо, зло ворочалась река, перекатывая камни. Каньон, где едва не утонул.

В первое мгновение он не поверил собственным глазам. Мерещится! Сейчас проморгается, и все исчезнет.

Не исчезло.

Жив? Неужели жив?

Перевел взгляд. Река и отмель с валунами. Вода плескалась у ног.

Марцелл попытался пошевелиться и внезапно почувствовал «иголки» в руках! Он опустил глаза. Руки были. Просто словно чужие. Попробовал подвигать пальцами, но они не слушались, позвоночник ныл. Преодолевая боль, перекатился на спину.

— Ы-ы-ы-у, — вырвалось из горла. Думать не хотелось. В голове звенело, перед глазами плыли красные пятна, когда он пытался сосредоточиться. А двигаться — тем более.

«Я жив, — пронеслось где-то на грани сознания. — Жив. Слава Юпитеру!»

Он перевернулся на спину.

Щеку неприятно покалывало, словно там засела колючка. Он провел пальцами и посмотрел на них — кровь. Когда? Где? Он не помнил. Да и какая теперь разница. Хлынули воспоминания. Перевал, Засада и дядя, заставивший спрыгнуть в реку.

Только через несколько минут он собрался с силами и, пошатываясь, поднялся.

Провел рукой по поясу – распорот и кошелек сорвало. Здорово. Но это не важно! Дядя… я иду!

К месту засады, где тропа расширялась, выводя на зажатую между скалами небольшую прогалину, заметно окрепший Марцелл добрался через час.

Среди помятой травы и горных цветов, валялись раздетые, окровавленные тела. Тяжкий запах крови, свежий, железистый, ударил в ноздри, смешиваясь с сыростью горного леса. Вокруг земля была густо взмешана, превращена в грязное месиво — ночью шел дождь. Виднелись следы ног и оставленные колесами повозки глубокие шрамы колеи.

И ни следа убийц.

Он медленно шел по полю, рассматривая убитых с тем чувством скрытого трепетного страха и звериного любопытства, которое испытывает всякий живой к тайне мертвого.

Он насчитал все тридцать преторианцев. Они лежали в различных позах, зачастую непристойных и страшных. Кто в чем. Некоторые — в одних окровавленных туниках, без доспехов. У других срезали калиги, сняли пояса с кошелями. Грабили наспех, небрежно — кто-то остался в одной сандалии. Тут же, привалившись к валуну, сидел убитый погонщик — красивейшие женские глаза открыты, рот перекошен, в застывшей руке обрывок уздечки.

Он особенно долго смотрел на одного преторианца — молодого, с пухлыми губами и отроческим овалом лица. Марцелл наклонился. Четыре стрелы пробили кольчугу в разных местах и нападавшие побрезговали ее снимать.

Он выпрямился и увидел. Вздрогнул. Подсознательно до последнего мига он надеялся, что дядя все-таки спасся. Что в очередной раз увернулся от визита в Аид. Глаза защипало, горло сдавило. Он сглотнул — раз, другой, третий, — не давая слезам пролиться. Римляне не плачут. Римляне не плачут!

Дядя лежал чуть поодаль. Лицом вниз, раскинув руки, словно в последнем, отчаянном объятии пытался обхватить чужую, каменистую землю, которая не хотела его принимать. Гладиус валялся в двух шагах — выпал из ослабевшей руки, и лезвие его, покрытое пятнами засохшей крови, тускло отражало серое небо.

Марцелл подошел, опустился на колени и перевернул Урсуса. Он был тяжелым и безжизненным, и эта тяжесть показалась Марцеллу тяжелее всей вселенной.

Мертвые глаза были открыты, застывший взгляд не отрывался от небес. Шрам на щеке, который наливался кровью в минуты ярости, сейчас был белым, восковым. Губы — тронутые синевой — скорбно, недоуменно кривились. Словно хотели спросить: «За что?»

— Нет, — прошептал Марцелл и покачал головой — мелко, часто, как в лихорадке. — Только не ты. Только не ты, дядя.

Но мертвые молчат.

— Боги, — сказал тихо. — За что? Что я сделал неправильно? Зачем вы забрали его? Сначала мать, отец, потом дядя… Кто следующая потеря?

Но ответа не было. Только ветер уныло шуршал листвой, да река внизу яростно ворочала камни, с шумом билась об стены горной долины.

Марцелл осторожно провел ладонью по векам, закрывая дяде глаза. Внутри была звенящая пустота, но он держался. Скорее всего — на чистом упрямстве. Потому что физических сил уже не осталось. Его даже не волновало, что с ним станет дальше.

Погладил шершавую, холодную щеку.

И сразу на него нахлынуло острое чувство тоски и одиночества. Дядя, ты обещал быть рядом. Почему ты обманул меня?

Странные корчи сотрясали его тело, словно он плакал, только без слез. Только тот, кто родился и вырос в среде патрициев, где интриги и предательства – норма, способен по-настоящему ценить драгоценность: искреннюю любовь и верность. Отношения Урсуса и Марцелла были гораздо глубже, чем отношения господина и слуги, и для молодого патриция он был самым родным человеком после отца и матери.

Он копал найденным кинжалом с обломанным острием в твердой почве под старым дубом. Кинжал скользил по мокрым камням, лезвие высекало искры, но он не останавливался. Он не мог допустить, чтобы дядины кости растащило дикое зверье.

Руки стер в кровь, пальцы не слушались, но он копал, копал, копал. Он не чувствовал боли. Только пустоту. Огромную, что она, казалось, могла заполнить весь этот лес, все небо над ним, всю пропасть, разверзшуюся у него под ногами.

На потемневшем небе холодно заблестели первые звезды, и он поднялся с колен. Могила готова.

Перетащил тело и засыпал землей. Не по-римски хоронил ветерана. Без факелов, без плача наемных плакальщиц. По-варварски. Словно собаку, но другого варианта у него не было.

Утрамбовал в свежий холмик. И опустился перед ним на колени.

Стиснул зубы и сжал кулаки, давя в себе стон боли. На мгновение прикрыл глаза и тут же вновь открыл. В эти мгновения он окончательно понял, что его больше нет. Что дядя навсегда покинул. Не вернется. Не подставит щит. Не скажет: «Держись, молодой господин!».

И вдруг нахлынуло — понимание: он один. Совсем один. Крик рвался из груди — звериный, дикий.

Марцелл сжал челюсти, заскрежетал зубами — и не сдержался.

Он выхватил кинжал и, не глядя, ударил — пронзил мякоть левой ладони. Боль вспыхнула, выжгла тоску, вернула здравомыслие. Зашипел сквозь зубы. Кровь потекла по запястью, капнула на свежую землю. Он постоял над могилой, не отводя взгляда от свежей земли. Слезы наконец прорвались - в глухом лесу, никто его не видел. Он плакал, как мальчишка, беззвучно, сотрясаясь от рыданий. Но даже в этом отчаянии он чувствовал: достоинство — не в том, чтобы не плакать, а в том, чтобы не сдаться. Для Марцелла самым важным было не потерять достоинства римлянина и патриция. Это было важнее, чем его собственная жизнь. И когда слезы иссякли, он вытер лицо рукавом и в этот миг вспомнил.