Прус - янтарный князь

Змеи зашевелились, их шипение стало песней, древней, как мир.

— Письмо, что обретешь — дар мой. Прими его, но помни: хаос взыскивает плату. Неизбежную и вечную.

— Тиамат, та, что родила всех, какую плату? — спросила Ливия.

— Не вопрошай, смертная. Ты все узнаешь, когда придет срок и ни мгновением раньше.

Семь пар желтых глаз, холодных и немигающих, не отрывались от императрицы.

— Сын твой станет Цезарем. Но в сердце его никогда не будет места любви. И таков будет удел всех твоих потомков.

— Я согласна, та, что родила всех, - склонила голову Ливия.

Тиамат кивнула. Семь змей вытянулись, коснулись лица Ливии. Их прикосновение было холодное, сухое, словно прикосновение самой смерти. Она содрогнулась, словно от смертоносного укуса египетской кобры.

— Забавно, — вдруг произнесла Тиамат. Голос — как шепот ветра над пустыней. - Из-за жалкого смертного, чья жизнь –миг, вот-вот схлестнутся в битве боги Рима и славянские боги.

Ливия подняла голову. Удивление, мгновенное, как вспышка молнии, промелькнуло на бледном лице, стерло маску спокойствия. «О чем она? Какие боги?»

— Что ты сказала, та, что родила всех? — спросила она. Голос дрогнул впервые за эту ночь.

— Забудь сказанное. То, что доступно взору богов, не для смертных умов.

Тиамат повела ладонью перед лицом Ливии — плавно, как отгоняют дым. Воздух колыхнулся, стал теплым и тяжелым, как перед грозой. Только что родившаяся мысль угасла, не оставив следа. Ливия моргнула. На миг ей показалось, что она забыла что-то важное. Но через мгновение пустота заполнилась тишиной, и она не стала искать пропажу.

— Тогда прими дар мой, — сказала Тиамат, будто и не прерывалась.

Ливия проснулась, глаза открылись. В окно заглядывала ночная тьма. Пламя светильника на стене колебалось, выхватывая из тьмы узкий круг вокруг кровати. Углы комнаты тонули в первобытной тьме.

Грудь дышала часто. Холодные капли пота стекали по шее на подушку. Темно-рыжие, почти медные волосы рассыпались по плечам. Она машинально собрала непослушные пряди в строгую прическу с пробором посередине.

Она повернула голову и вздрогнула. На подушке для супруга белел свернутый в свиток пергамент. Печать сломана. Кем? Когда? Ливия не знала. Она знала только, что этой вещи здесь не было, когда ложилась спать.

Босиком, в одной ночной тунике, обежала спальню. Окна и дверь заперты. Никто не входил. Никто не мог войти. И все же свиток лежал на подушке.

Ливия осторожно — пальцы дрожали, взяла свиток и пробежала текст взглядом. Несомненно, почерк Секста Аппулея — наклонная «А», хвостатая «R».

«Легат. Цезарь Август стар и болен. Его время уходит. Мой сын Марцелл — прямой наследник его крови. Когда Октавиан умрет (или мы поможем ему в этом), я поставлю Марцелла на трон. Ты поддержишь нас? Твоя награда — Паннония как твое частное владение. А если откажешься, я расскажу Цезарю о твоих темных делах с германцами. Жди дальнейших указаний. Аппулей».

Как? Как она достала такое письмо – фактически смертный приговор для Секста? Хотя, о чем я? Для богини нет ничего невозможного!

Ливия улыбнулась. Тиамат дала ей не смерть, а хаос. Не убийство, а заговор.

«И родились у него сыновья, и внуки, и правнуки. И так продолжалось четырнадцать колен в той земле Прусской, и все они помнили, что род их ведется от Августа-кесаря. И в четырнадцатом колене от того Пруса родился князь Рюрик».

Откуда пришли эти строки? Ливия не знала. Они всплыли из глубины памяти, чужие, не ее, и угасли, не оставив следа.

Свернула свиток и спрятала в ларец с двойным дном.

Легла. Закрыла глаза.

«Тиберий… все ради тебя».

До рассвета она так и не спала. Слушала, как за стеной скрипят половицы. Как бьется собственное сердце — ровно, спокойно.

***

Тот же день. Дворец Октавиана, трапезная. 23 год до н. э.

Утреннее солнце лилось из сада сквозь три арочных окна. Желтые прямоугольники света падали на мозаичный пол — рыбы, дельфины, Нептун с трезубцем. Стены украшали фрески с полуголыми нимфами и кипарисами, между ними - тонкие колонны из нумидийского мрамора. Кусты роз пахли сладко, смешиваясь с ароматом свежего хлеба.

Стол из лимонного дерева стоял между двумя ложами. На серебряных блюдах — фрукты, сыр, хлеб с тмином. Глиняные кубки с вином и медовый кувшин. Раб-виночерпий застыл в углу.

Август лежал на правом ложе — головой к окну, лицом к Ливии. Ливия — на левом, напротив. Она улыбалась мужу. Но никто не знал, о чем она думала на самом деле.

За окнами пронзительно закричал павлин. Ливия бросила беглый взгляд в сторону звука и едва заметно поморщилась.

Тишину прерывал только негромкий звон ложек о серебряные блюда.

Август жевал медленно, смотрел на Ливию, улыбался. Ливия ответно улыбалась. Она давно перешагнула сорокалетний рубеж, но выглядела гораздо моложе, сохраняя аристократическую худобу и прямую осанку.

Она была не просто супругой, но и важным политическим советником императора, влияла на государственные дела, участвовала в дипломатических переговорах и покровительствовала многим.

Октавиан отпил из серебряного кубка, поставил на стол. Взгляд скользнул по лицу жены, задержался на темных кругах под глазами, на бледности губ. У супруги был усталый вид.

— Ты плохо спала, милая? — спросил он.

— Сон дурной, милый, — ответила Ливия. Надкусила фигу, отложила на край золотого блюда и аккуратно зевнула в ладошку. — Пустое, не обращай внимания. У нас – женщин, бывает такое!

Октавиан кивнул.

— Мне тревожно последнее время, — его брови сдвинулись, сомкнулись гусеницей. — Сам не знаю почему. Но сердце не на месте.

Ливия глянула в лицо мужа — уловила сухой и тревожный блеск его глаз.

«О да, — подумала Ливия. Пальцы стиснули край стола, хотя на лице оставалась маска доброжелательного внимания. — И скоро твоя тревога обретет плоть».

Лицо ее — с четкими скулами, тонкими губами, высоким лбом — редко выражало эмоции.

Она улыбнулась — мягко, спокойно. Протянула руку, налила из кувшина в его кубок молока, потом из другого - меда. Размешала серебряной ложкой-лигулой, звякая о края, и протянула кубок Октавиану. Снова с удовлетворением и тайной радостью Ливия отметила неравнодушный взгляд, которым он скользнул по ее фигуре. Подобные взгляды мужчин не всегда выражают то, о чем думают женщины, но все же. Все же…

— Тебе показалось, дорогой, — голос Ливии ровный, ласковый. — Выпей меда с молоком. Это успокоит.

Никто не видел ее в гневе. Она не кричала, не бросала вещи. Улыбалась и говорила ласково, даже подписывая смертный приговор. Октавиан этого не замечал.

Октавиан взял кубок, отпил. Кивнул.

— Может быть, ты права, — сказал он. — Может быть, мне показалось.

Он откинулся на подушки и посмотрел в окно. Голубое небо с россыпью пушистых облаков над качавшимися на ветру кипарисами. Солнце играло в прозрачных струях фонтана, и казалось, что вода светится изнутри. Повернулся.

— Марцелл… — произнес негромко. — Что ты думаешь о Марцелле?

— Он молод, — ответила Ливия, не отводя зеленых, словно у ведьмы, глаз от задумчивого лица императора. — Честолюбив. Римский народ его любит.

— Слишком любит, — Октавиан усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Иногда я думаю: что будет с ним, когда меня не станет?

— Ты сам воспитал его, — взгляд Ливии стал жестким, словно прицеливающимся. — Ты же его готовишь себе на смену.

Октавиан помолчал. Взял из серебряной вазы виноградину, покрутил в пальцах, положил обратно.

— Готовлю, — кивнул. — Но готов ли он к бремени Цезаря?

«Неважно, готов он или нет, — подумала Ливия. — Важно, что он мешает мне».

Она налила себе в кубок меда. Отпила.

— Tempus omnia revelat (время покажет, дорогой), — сказала, накручивая на палец прядь темно-рыжих, почти медных волос. — Время все расставит по местам.

Ливия последовательно изобразила на лице смущение и, наконец, благожелательное внимание.

За окном снова хрипло закричал павлин. Солнце поднималось все выше, желтые прямоугольники света ползли по мозаичному полу.

Ливия смотрела на мужа и ласково улыбалась.

Глава 2

Загородная вилла Ливии на via Flaminia, кабинет.

Та же ночь. За час до полуночи.

Кабинет прятался в глубине виллы, за спальней, за тяжелым занавесом из черной шерсти. Филокл бесшумно, словно бесплотная тень, прошел, немного прихрамывая, через три комнаты.

Остановился перед открытой дверью так, чтобы его было видно. Замер, ожидая.

Жена императора сидела за столом из драгоценного нумидийского мрамора, положив ладонь в углубление в виде руки. На столе ничего — только свиток, запечатанный черным воском, и бронзовая печатка. «Марцелл должен умереть, — подумала она, холодно глядя на черный воск. — Никто и ничто не должно закрывать от сына путь к императорскому трону».

Ливия почувствовала чужой взгляд и подняла глаза от свитка.

Филокл, огромный, как портовый кран, широкий и длиннорукий, с волосами цвета высохшей земли, ждал в дверном проеме. На лице цвета выжженной земли почтение. Глаза прищурены — куда смотрят, непонятно, но все видят.

— Входи, Филокл, — нетерпеливо махнула головой Ливия.

Мужчина шагнул внутрь и коротко поклонился. Дверь за ним закрылась сама — или он закрыл ее движением локтя, не оборачиваясь.

— Филокл, — Ливия подняла глаза. Зеленые, холодные, они не моргали, глядя на верного слугу, которому доверялись самые деликатные задания. — Сколько лет ты мне служишь?

Филокл отвел глаза. Мало было тех, кто мог вынести взгляд немигающих глаз августы, когда она этого хотела.

— Десять, августа, — голос низкий, скрипучий, как несмазанная дверь. Он словно выцарапывал их из горла по одному, с паузами.

— Десять лет, — повторила Ливия. — Я спасла тебя тогда. Тебе повредили сухожилия на правой ноге и хотели убить как негодный товар. Ланиста (хозяин гладиаторской школы) не мог смотреть на хромца. Я заплатила тысячу сестерций... — Она помолчала. — Ты помнишь?

— Помню, августа. – коротко наклонил голову мужчина. - Я вылечился.

— Мне не нужна благодарность. Я ожидаю преданной службы.

Ливия взяла свиток со стола, протянула Филоклу. Тот наклонился. Огромная ладонь — широкая, как весло — взяла свиток бережно, кончиками пальцев, словно птенца.

— Отвезешь легату Паннонии, — сказала Ливия. — и отдашь лично в руки. Скажешь его слугам: «Снега на Альпах выпали рано» и тебя примут в любое время. И дождешься ответа.

Филокл кивнул. Коротко. Как зарок.

Ливия поднялась. Она одевалась изысканно, но без излишеств — темные тона, синий, зеленый, черный. На шее поблескивало подаренное Августом ожерелье из крупного жемчуга. Сопровождаемая непроницаемым взглядом Филокла подошла к жаровне — бронзовой, на львиных лапах, внутри пламенели угли, пахло миррой и чем-то сладковато-пряным.

Тишина в кабинете стала плотной, словно черная вода в колодце.

— Августа, — сказал Филокл. Его голос был хриплым. — А если…

— Молчи! Тебя не поймают, - перебила императрица. Лицо у нее стало злым, словно она на миг сняла приросшую к коже маску доброжелательности.

Ливия шагнула к мужчине. Подняла лицо — ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть в прищуренные глаза.

— Если ты попадешься, то умрешь раньше, чем успеешь что-либо рассказать, — сказала она спокойно и ровно. Словно о погоде. — А теперь иди и смотри, не попадись!

Филокл закаменел лицом и кивнул.

Повернулся и шагнул к двери. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Ливия осталась одна. Перед глазами встали строки зашифрованного письма.

«Легат. Обстоятельства изменились. Цезарь отправляет Марцелла в Глезарию, на Сарматское море. Путь его будет лежать через горный перевал. В тех местах неспокойно — варвары нападают на римлян. Было бы досадно, если бы с племянником Цезаря случилась беда. Ты понимаешь, о чем я.

Позаботься об этом и получишь 1 000 000 сестерциев».

Подписи не было.

Она стояла у жаровни, смотрела на угли. Красные, тлеющие, они иногда вздыхали искрами.

— И когда вернешься, — тихо произнесла она, глядя в самую глубину жара, где, казалось, тлела не просто древесная плоть, а само время, — ты тоже умрешь.

Помолчала.

— Никто не должен знать.

Она подошла к столу. Провела пальцем по мрамору — там, где лежал свиток. Пусто. Только углубление в виде ладони, идеально черное, как сама Тиамат.

Ливия села в кресло — тяжелое, резное, с подлокотниками в виде львиных голов, — и закрыла глаза.

По стенам, по потолку, по статуе бронзового Юпитера в углу, извивались тени от трех масляных ламп. Желтый, дрожащий свет метался по темным стенам, по узким зеркалам, отражал пустоту.

За спиной Ливии большое овальное зеркало в черной раме мутило серой дымкой. Если смотреть сбоку — мелькали тени. Но Ливия не смотрела.

Поднялась и вышла. Бесшумно. Словно тень.

Она действовала тихо, но смертельно, не оставляя следов. Письмо ушло. Филокл потом исчезнет. И никто — ни раб, ни сенатор, ни сам император — никогда не свяжет эти тонкие, черные нити с ней. С женой, которая улыбается мужу за завтраком и заботливо подливает вина в кубок.

***

Рим, дом Секста Аппулея на Палатинском холме.

Атрий встречал летней жарой.

Италийское солнце стояло в зените и напоминало своей ненавистью ко всему живому яростный взгляд злого духа. Лучи проникали через комплювий, отражались от воды в бассейне и рассыпались по стенам, а сама вода блестела подобно расплавленному серебру. Бессмысленно и уныло журчала вода - тонкая струйка стекала из мраморного рта статуи дельфина, не умолкая ни на мгновение.

Высокие стены с фресками по мотивам греческих мифов: Гектор прощается с Андромахой. Его рука, застывшая в жесте прощания, ее мокрое от слез запрокинутое лицо и маленький сын, жмущийся к матери, не понимающий, что отца он видит в последний раз. Ахилл, влачащий за колесницей тело Гектора: пыль, кровь, разодранная плоть и лицо убитого, в котором застыло удивление. Как будто он все еще не верит, что боги оставили его. Портреты предков — вереница лиц, вытянутых, суровых, с тяжелыми челюстями и глубоко посаженными глазами, смотревших из ниш на каждого, кто входил в атрий. Смотрели молча, осуждающе, напоминая: ты — из рода патрициев! Твое имя — твоя судьба. Четвертая стена пустая — темно-синяя краска, без росписи. Аппулей собирался украсить ее сценой из жизни Александра Македонского. Все здесь: от драгоценной мозаики и фресок до бронзовых статуй в нишах и мраморного дельфина, что ронял воду в бассейн, дышало величием, какое и подобало дому одного из высших сановников великого Рима, владыки половины Ойкумены.

Секст Аппулей стоял у окна, глядя во внутренний двор, где за стрижеными кустами самшита открывался вид на сад. Кипарисы, узкие и темные, как копья застывшей армии, тянулись к полуденному небу, и ветер шевелил их кроны едва заметно, словно боялся нарушить этот порядок.

Он не жаждал власти для себя. Ему шел шестой десяток. Но годы не согнули его. Он держался прямо, с той особенной римской выправкой, которую дают только консульские фасции, командование армиями и триумфы. То, чего он достиг сам - достаточно. Он хотел другого — обеспечить будущее сыну.

В дверь постучали. Коротко и требовательно.

— Войдите, — Аппулей не повернул головы.

Гулкие, мерные шаги отдавались эхом. Каждый — словно удар молота об наковальню.

Аппулей нахмурился и резко обернулся. Кто позволяет себе так бесцеремонно вести себя в доме консула Римской республики и племянника Цезаря Августа?

Из дверного проема на мозаичный пол упала тень, и в следующее мгновение порог атрия перешагнул префект претория Луций Элий Сеян. Аппулей никогда не любил его. Да и большая часть Рима относилась к нему так же – боялись, но не уважали.

Вид у него был неприветливый. Маленькие, серые, посаженные слишком близко глаза проницательно смотрели, бегая по лицу Аппулея. В облике его чувствовалось что-то от куницы и лисы — настороженная хитрость и готовность к прыжку.

В руке он держал запечатанный черным воском свиток с бронзовой печаткой. Взгляд Аппулея скользнул по ней. Зрачки сузились - он узнал печать императора. Сердце пропустило удар, потом заколотилось о ребра, глухо, тревожно, словно барабан перед битвой.

Сеян приблизился, остановился, не нарушая приличествующей дистанции. Чуть наклонил голову. Без подобострастия и без угрозы.

— Консул Секст Аппулей, — голос тихий, ровный, так, наверное, говорил крокодил, если мог бы говорить. — Принцепс и отец отечества, Цезарь Август, сын божественного Юлия, послал меня к вам с письмом. Он велел передать его лично в ваши руки, не доверяя писцам.

Аппулей замер. Правая рука императора - человек, которого боится весь Рим, настолько пренебрег правилами приличия? Что произошло? Холодок прошелся по спине такой, будто сам Плутон дохнул в затылок. Спрашивать причины такого поведения он не стал.

Потемнело – солнце закрыли тучи.

- Ты послан Октавианом, сыном божественного Юлия?

— Да, консул. Цезарь Август сделал меня своим вестником.

Он чуть наклонил голову и поднял раскрытую ладонь — жест, означавший: «я не вру, это правда».

Сеян протянул свиток. Протянул так, словно вкладывал в чужие пальцы не папирус, а приговор. Подписанный и заверенный. И без права на обжалование.

Правая рука Аппулея чуть дрогнула — последствия старой раны, полученной в гражданских войнах. Он сражался при Филиппах и Акции на стороне Октавиана. Аппулей принял свиток, сломал печать и развернул.

«Секст. Я знаю все. Твой заговор раскрыт. Твои письма к легату Паннонии перехвачены. Ты готовил переворот, чтобы посадить Марцелла на трон. Я не могу предать тебя публичной казни — имя Аппулеев слишком велико. Но и оставить тебя в живых я не вправе. Прими яд добровольно — и твой сын останется жив. Он отправится в ссылку на Балтику, в Глезарию, наместником. Откажешься — вы оба умрете. Выбирай. Цезарь Август, сын божественного Юлия».

Ни единый мускул на лице Аппулея не дрогнул. Только пальцы левой руки с тяжелым золотым перстнем с фамильной печатью: скрещенные мечи и дубовая ветвь, сжались до побелевших костяшек пальцев. Мотнул непонимающе головой.

Перечитал второй раз. Третий.

Он был честен настолько, насколько может быть честен политик. Врал только тогда, когда ложь спасала жизнь. И ненавидел себя за каждую неискреннюю улыбку.

Глаза защипало, но он не дал слезам пролиться. «Марцелл... сын...»

Поднял на Сеяна тяжелый, как свинцовая плита, взгляд.

— Какого такого заговора? Какие письма? Я, клянусь Юпитером Капитолийским, не понимаю, о чем ты говоришь, — голос сорвался на хрип, но он взял себя в руки.

Не показать страх. Не показать!

Сеян равнодушно пожал плечами. Голова на длинной, подвижной шее мерно покачивалась.

— Речь идет о ваших письмах к легату Паннонии, консул, — голос прозвучал ровно, без единой интонации — и оттого казался страшнее любой угрозы. — Мои люди перехватили их. Вы убеждали легата поддержать Марцелла в качестве наследника Цезаря… и сулили ему в награду саму Паннонию.

— Тогда предъявите мне их. — Аппулей шагнул вперед. Кулаки сжались. Я ничего не писал!

— Это не в моей власти, консул. — Сеян сделал паузу, глаза смотрели на консула с хищным любопытством. — Но сам Август, отец отечества, читал эти письма. Он узнал и твой почерк, и твою печать. — он медленно покачал головой, почти с сожалением, от которого у Аппулея свело скулы. — Подлог невозможен.

— Я ничего не писал. Я не замышлял никакого переворота! — сказал, едва сдерживая крик Аппулей. Голос его дрожал, хотя он и пытался сохранить спокойствие. — Я верен Риму. Я верен Цезарю Августу – меня кто-то оклеветал! Клянусь Юпитером Капитолийским, клянусь тенью моего отца, клянусь...!

— Цезарь Август иного мнения.

Аппулей отвернулся. Все бесполезно – я обречен! Хотя бы сына спасти!

— Мой сын не имеет к этому нелепому обвинению никакого отношения. Поклянись мне, Сеян. Поклянись домашними богами Цезаря, что его не тронут! — Аппулей схватил Сеяна за край туники, но тут же отдернул руку, поняв, что выдал отчаяние. Слишком поздно. Префект видел все. — Он ни при чем.

— Цезарь Август знает, что делает. — Сеян сделал шаг вперед, нависая над Аппулеем. — Ваш сын останется жив, если вы добровольно примите яд. Иного для вас пути нет.

— А если откажусь? — голос консула упал до шепота. Внутри все оборвалось. - Я могу увидеть Цезаря? Мне надо поговорить с ним.

Голова на длинной шее Сеяна чуть качнулась. Словно у змеи перед смертоносным броском.

— Нет. Цезарь Август не желает тебя видеть. Завтра на рассвете тебя казнят — публично, на форуме, как заговорщика. А твоего сына убьют в камере во сне. И никто не узнает правды.

Аппулей пошатнулся. Смотрел в серые, близко посаженные глаза. Искал ложь и не находил. Там была холодная бездна. И смерть.

— Сколько у меня времени на раздумья? — голос сел, слова он словно выцарапывал из горла.

— Нисколько, — ровно и равнодушно ответил Сеян и чуть склонил голову к правому плечу. Этот жест делал его похожим на принюхивающуюся к следу жертвы куницу. — Вы должны выпить яд здесь и сейчас. Откажетесь — завтра казнят обоих.

— Цезарь Август болен? — земля буквально уходила из-под ног Аппулея.

— Цезарь болел в прошлом месяце. Он может умереть завтра – все мы во власти богов. — Сеян помолчал. — Но я — префект претория. Я отвечаю за безопасность Рима. И если потребуется, добьюсь исполнения воли принцепса, даже если его уже не будет.

Аппулей отдал свиток. Рука его мелко дрожала. Он почувствовал, как увлажнились глаза. Стыд обжег лицо. «Ослабли нервы! Консул — и плачет, как женщина. Марцелл... прости... Так вот она, благодарность за преданность и верную службу, Цезарь Август?» — мысль обожгла. И тут же его лицо вновь превратилось в маску.

— Марцелл не должен узнать правды. — он выплевывал слова, словно давясь ими. Каждое — как пощечина самому себе.

— Он ничего не узнает. Ему скажут — вы умерли от болезни сердца.

Аппулей закрыл глаза. Открыл и глубоко вдохнул. «Ради сына. Ради его жизни».

Гордость была его главной добродетелью и главным пороком. Он никогда не просил пощады. Никогда не унижался перед сильными мира сего. И не собирался даже сейчас.

Коротко кивнул. Судорожно сглотнул горький ком в горле.

Сеян вынул из складок туники маленькую, черную терракотовую амфору, без единого украшения. Молча протянул.

Аппулей посмотрел на него отрешенным от всего сущего пустым взором каменной бабы из далеких скифских степей, немного помедлил, взял ее.

— Вино с ядом. Смерть наступает через час. Без боли.

Аппулей откупорил пробку. Из амфоры пахнуло чем-то горьким, незнакомым. А еще смертью. Он перелил вино в кубок. Серебро блестело на солнце, словно вода в имплювии. Поднял взгляд на своего палача.

— Ты передашь Марцеллу? — слова он буквально выцарапывал из пересохшего горла.

— Смотря что именно.

— Что я любил его. И что гордился им. — Аппулей помолчал. Губы дрожали. Он закусил нижнюю и почувствовал во рту соленый вкус крови. — Что Рим не заслуживает таких, как он.

Сеян молчал. Только блеснул золотой браслет — правая рука чуть сжалась у пояса.

— Это не запрещено - передам.

Аппулей поднес кубок к губам. Пальцы тряслись. Вино плеснуло через край, красные, как кровь, капли упали на белоснежную тогу.

— Ave, Imperator, morituri te salutant! (идущие на смерть приветствуют тебя, император!) — сказал пустому атрию. — Ты выиграл. Но ты никогда не будешь счастлив.

Шепотом, одними губами:

— Будь ты проклят, Август Цезарь!

Стояла густая, спокойная тишина, и неудержимо тянуло проснуться.

Он выпил яд несколькими большими глотками. Кубок выпал из ослабевших пальцев, зазвенел о мраморный пол. Покатился, оставляя на полу кроваво-красные капли.

Сначала ничего не происходило. Потом тепло разлилось по груди. Стало жжением и поднялось к горлу, словно жидкий огонь. Мир поплыл, и стены стали мягкими. Колени Аппулея подогнулись.

Он схватился за край стола — рука соскользнула, и пол стремительно подался навстречу. Завалился на бок. Жестокий толчок при падении на секунду вернул к действительности. Он открыл глаза и увидел в паре шагов чьи-то сандалии. Взгляд скользнул ниже — на перстень с фамильным гербом – волчицей и орлом на руке. Род Юлиев. Род, который продолжит Марцелл. «Только ты живи, мой родной», — подумал он. «Все», — змейкой скользнула облегчающая мысль, и пальцы разжались.