Полная версия
Держава Яви. Железный
Владислав Гайнетдинов
Держава Яви. Железный
Книга 1
Содержание
Железный. Держава Яви. Книга 1
Глава 1 - Пепел над Ирием
Глава 2 - Пробуждение Стража
Глава 3 - Молот и Секира
Глава 4 - Тени чёрных лесов
Глава 5 -Молчаливый
Глава 6 - Воеводы и Богатыри
Глава 7 - Зов железа
Глава 8 - Кровь и снег
Глава 9 - Раскол неба
Эпилог
Аннотация
Небо упало. Боги умерли. Осталось только железо.
Тысячу лет назад цивилизация Дивьих Людей пала, пробудив Чернобога — сущность из Нави, что питается страхом и кровью. Теперь люди прячутся в острогах, приносят жертвы ложным богам и молятся о пощаде.
Но князь Свиатогор не молится.
Когда его родной острог сожжён, а отец убит, он находит то, что должно было остаться легендой — Сварожью Кузницу, оружие Дивьих, способное убивать богов.
Теперь у него есть выбор: сгинуть в пепле, как все до него, или выковать новую веру — веру в человечество, в его волю, в его сталь.
Но Навь уже знает его имя. И она пошлёт всё, что у неё есть, чтобы остановить Железного.
Мрачное славянское фэнтези в духе Warhammer 40k. Где боги — паразиты. Где вера — оружие. Где цена свободы — кровь.
Глава 1 - Пепел над Ирием
Глава 2 - Пробуждение Стража
Глава 3 - Молот и Секира
Глава 4 - Тени чёрных лесов
Глава 5 -Молчаливый
Глава 6 - Воеводы и Богатыри
Глава 7 - Зов железа
Глава 8 - Кровь и снег
Глава 9 - Раскол неба
Эпилог
Глава 1 - Пепел над Ирием
Голос Бояна Волхва, записанный на пергаменте из кожи навьего зверя, 860 год от Великого Падения:
Слушайте, дети пепла. Слушайте, пока Навь не забрала и эти слова.
Я расскажу вам о временах, когда небо было высоким, а звёзды — близкими. О Дивьих Людях — наших отцах, которых мы забыли.
Они были прекрасны. Они повелевали молниями и запрягали солнце в свои колесницы. Они строили башни, что пронзали облака, и корабли, что плыли между звёзд.
И были они горды.
Они говорили: «Мы — боги».
Но они ошибались.
Ибо за пределами их света была Навь. Бездна, что дышит. Море, что шепчет. Тьма, что ждёт.
И в той тьме спал Чернобог — сущность, что питалась страхом, что росла на отчаянии.
Дивьи открыли Врата. И хлынула тьма. Не такая, что ночью. А такая, что живая.
Города рухнули за одну ночь. Те, кто выжил, — одичали. Они забыли свои имена. Они забыли, как строить корабли, как лечить раны, как сеять хлеб.
Они стали нами.
Теперь мы живём в острогах. Мы приносим жертвы — Перуну, Велесу, Моране — надеясь, что они защитят нас.
Но мы ошибаемся.
Перун — не бог. Перун — это эхо того, что когда-то было громом в руках Дивьих. Велес — не бог. Велес — это тень. Морана — не бог. Морана — это голос самой Нави, что зовёт нас к себе.
Мы кормим их нашей верой. Мы кормим их нашим страхом. И они растут.
Но есть пророчество. Старое, как пепел на наших полях.
«Придёт Железный. Он соберёт осколки. Он пойдёт к звёздам. И он заплатит за это всем».
Кто он? Откуда придёт? Что за цена?
Я не знаю.
Но я чувствую — он уже близко.
Я видел его. Князь Свиатогор. Он стоит на пепелище Ирия. В его глазах — огонь. В его руке — клинок, что не тупится. И я знаю: это он. Это Железный.
Боги — или то, что мы зовём богами — помилуйте нас. Или прокляните. Но он пришёл.
Лес шептал.
Не ветер — деревья. Старые, корявые дубы и сосны, что росли здесь ещё до Великого Падения, шептали имена мёртвых. Их голоса сливались в один гулкий шёпот, что проникал под кожу, что забирался в голову, что сводил с ума.
Свиатогор ехал впереди. Его конь — вороной, с белой проталиной на лбу — ступал осторожно, чувствуя настроение хозяина. За ним — двенадцать всадников. Его дружина. Не княжеская гвардия, не боярские сынки в расшитых золотом кафтанах. Простые воины — такие же, как он сам. Израненные, уставшие, с глазами, видевшими слишком много.
Они возвращались из дальнего похода, из-за Чёрных Лесов, куда не заходил никто уже лет двадцать. Они несли дары — шкуры навьих зверей, странные кристаллы, найденные в руинах Предтеч, и весть: за лесом есть земли, где Навь ещё не пробилась. Где можно жить.
Но лес чувствовал их возвращение.
И лес не был рад.
Свиатогор остановил коня.
— Стоять, — сказал он тихо.
Дружинники замерли. Добрыня, его названный брат, воевода, подъехал ближе.
— Что такое, княжич?
— Тише, — ответил Свиатогор. Он смотрел вглубь леса, туда, где деревья стояли особенно густо, где тени казались гуще, чем должны быть. — Слышишь?
Добрыня прислушался.
— Нет. Ничего не...
И тут — хруст.
Не ветки. Не снега. А что-то иное — влажный, тошнотворный хруст, как будто кто-то жевал кости.
Из-за деревьев вышла она.
Тварь.
Высокая — выше человека в два раза. Тощая, с длинными, тонкими руками, с пальцами, что заканчивались иглами. Кожа — серая, блестящая, как у мёртвой рыбы. Лицо — без глаз, без носа, только рот — огромный, полный зубов, острых, как бритвы.
Она жевала.
В её пасти — что-то красное. Кровь. И кости.
Навья гончая. Тварь, что питается страхом, что выслеживает добычу по запаху её ужаса.
Дружинники схватились за оружие. У некоторых дрогнули руки. У других — побледнели лица.
Свиатогор спешился. Медленно. Спокойно.
Он выхватил меч.
Не обычный меч — тот, что нашёл в руинах острога Предтеч, обломок клинка Дивьих. Металл, что не тупился, что светился в темноте, что резал даже варп-тварей.
— Не бойтесь, — сказал он тихо, но так, чтобы услышали все. — Она одна. И она уже ранена. Видите? Кровь на её пасти — не наша. Она охотилась на кого-то другого. И теперь она злая. Голодная.
Тварь повернула голову. Посмотрела на них — туда, где должны были быть глаза.
И завыла.
Вой был таким, что у лошадей подкосились ноги. У людей — пошла кровь из ушей.
— Щиты! — крикнул Добрыня.
Воины выставили деревянные щиты, обитые железом. Луки натянули.
Тварь бросилась.
Она двигалась быстро — слишком быстро для такого огромного тела. Её когтистые руки метнулись к ближайшему воину — молодому парню по имени Всеслав, сыну кузнеца.
Свиатогор шагнул вперёд.
Ударил.
Клинок вошёл в бок твари. Она взвизгнула — не от боли, от ярости. Из раны хлынула не кровь, а дым, чёрный, вонючий.
Тварь дёрнулась, отскочила. Развернулась. Посмотрела на Свиатогора.
И поняла: этот — опаснее.
Она завыла снова. Но теперь в её вое было что-то новое — страх.
Свиатогор не дал ей бежать.
Он шагнул вперёд. Ударил снова. На этот раз — в грудь.
Клинок прошёл насквозь.
Тварь замерла. Её рот открылся, но не издал звука. Из раны хлынул свет — белый, яркий, как Сварожий огонь.
И она рассыпалась.
Не упала. Не сдохла. А рассыпалась — в пепел, в дым, в ничто. Остался только запах — серы и гнили.
Тишина.
Свиатогор стоял, тяжело дыша. Его меч дымился.
Добрыня подошёл.
— Княжич... Ты убил её. Один.
Свиатогор кивнул.
— Она была ранена, — сказал он. — Иначе — не справились бы. Навьи гончие не ходят поодиночке. Если одна здесь — значит, рядом стая.
Он посмотрел на лес.
— Нам нужно идти. Быстро. До Ирия — полдня пути. Если стая близко — мы не успеем.
Они ехали быстро.
Лес шептал громче. Деревья тянули к ним ветви, словно хотели схватить, удержать, не отпустить. Тени становились гуще. Воздух — холоднее.
Но больше тварей не было.
И вот — лес расступился.
Перед ними открылась долина.
И дым.
Дым висел над ней, как саван. Запах гари, смешанный с чем-то сладковатым, тошнотворным. Запах сожжённой плоти.
Свиатогор остановил коня на гребне холма.
Ирия не было.
Острог стоял на высоком берегу реки Ирпень — не широкой, но быстрой, с водой, чистой, как слёзы. Вокруг него раскинулись поля — ячмень, рожь, лён. За полями — деревни, где жили смерды, вольные крестьяне, что платили дань князю, но не были его рабами.
Теперь поля были выжжены. Деревни — пепелища. А острог...
Острог был ещё дымящейся грудой обугленных брёвен.
Частокол — тот самый, что ставили три года назад, дубовый, в два обхвата, — был повален. Ворота — сорваны с петель. Внутри, среди руин теремов и клетей, чернели провалы — там, где провалилась земля, не выдержав жара.
И тишина.
Не та тишина, что бывает ночью, когда все спят. Не та, что бывает в лесу перед грозой. А мёртвая тишина. Тишина, где не лает собака, не плачет ребёнок, не ругается баба у колодца. Тишина, где даже ветер боится шевелить пепел.
Свиатогор спешился. Его сапоги хрустнули по обугленной земле.
— Княжич, — тихо позвал Добрыня. — Может... может, не надо? Может, они ушли? В леса? В пещеры?
Свиатогор не ответил. Он знал: никто не ушёл.
Он пошёл вперёд.
Пепел хрустел под ногами. Где-то вдалеке треснуло бревно — и рухнуло, подняв облако серой пыли. Свиатогор не вздрогнул. Он шёл, как лунатик, прямо, не глядя по сторонам, но видя всё.
Вот — обгоревший остов кузни. Рядом — тело. Мужчина, когда-то сильный, с руками, что ковали плуги и мечи. Теперь — обугленный скелет, сжимающий что-то в руке. Свиатогор наклонился, разжал пальцы. Гвоздь. Недоделанный гвоздь. Мастер умер, не закончив работу.
Вот — колодец. Вода в нём почернела, покрыта маслянистой плёнкой. Рядом — детский башмачок, маленький, с вышитым цветком. Свиатогор отвернулся.
Вот — площадь, где по праздникам плясали, где торговали, где судились. Теперь — яма, провал, в котором чернеют кости. Много костей. Детских.
Добрыня подошёл сзади.
— Княжич... Я не вижу никого. Ни живых, ни... — он запнулся. — Ни мёртвых тел. Только кости. И пепел.
Свиатогор кивнул. Он понял.
— Навьи, — сказал он глухо. — Не просто твари. Навьи-лихие. Те, что забирают души. Те, что утаскивают в Изнанку. Они не едят плоть — они едят страх. И они забрали их всех.
Дружинники переглянулись. У некоторых дрогнули лица. Навьи-лихие — это не просто монстры. Это духи, что сводят с ума, что шепчут голоса умерших, что заставляют резать своих детей, думая, что это твари.
— Искать выживших, — приказал Свиатогор. — Проверить подвалы. Погреба. Может, кто спрятался. Может, кто ушёл в леса.
Воины разошлись. Свиатогор остался стоять посреди площади.
Он закрыл глаза.
И увидел.
Увидел, как горит острог. Увидел, как его отец, князь Ярополк Старый, стоит на стене, с мечом в руке, и кричит что-то — не слова, а ругательство, проклятие. Увидел, как из-за частокола лезут они — высокие, тощие, с глазами, как угли, с пальцами, длинными, как иглы. Увидел, как отец падает. Увидел, как мать — его мать, которую он не помнит, которую потерял в детстве, но которой рисовал в снах — выбегает из терема, с младенцем на руках. Увидел, как её настигает тварь.
Он открыл глаза.
Нет. Это не воспоминание. Это видение. Навь шепчет ему, дразнит, показывает, что могло быть.
— Хватит, — сказал он вслух. — Я не боюсь тебя.
И пошёл дальше.
Княжеский терем стоял на самом высоком месте острога — на холме, окружённом рвом. Теперь ров был завален обломками, а терем...
От терема остался только фундамент. Каменный, крепкий, положенный ещё дедом Свиатогора. Стены — обугленные обрубки. Крыша — провалилась внутрь.
Свиатогор спустился в подвал.
Там было темно, но он нёс факел. Свет выхватывал из тьмы детали — разбитые бочки, гнилые мешки, и...
Тела.
Много тел. Женщины, дети, старики — те, кто не успел бежать, кто спрятался здесь, думая, что стены спасут. Они не спасли. Навьи протекли сквозь камень, как вода сквозь песок.
Свиатогор шёл между телами, стараясь не смотреть на лица. Но глаза сами находили их — застывшие, полные ужаса, с открытыми ртами, словно они кричали до последнего вздоха.
В дальнем углу, за перевернутым столом, он нашёл его.
Князь Ярополк Старый лежал на спине. Его грудь была распорота — не когтями, не зубами, а чем-то острым, тонким, как игла. Сердце — вырвано. Рана была чёрной, обугленной, словно её прижгли изнутри.
Но лицо...
Лицо было спокойно. Глаза — открыты, но не полны ужаса. В них — что-то другое. Решимость? Злость? Понимание?
В правой руке князь сжимал что-то. Пальцы — окостеневшие, мёртвые, но сжатые так крепко, что Свиатогор не смог разжать их сразу.
Он присел на корточки. Положил руку на плечо отца.
— Батько, — тихо сказал он. — Я пришёл.
И потянул руку.
Пальцы хрустнули. В ладони князя лежала металлическая пластинка — тонкая, лёгкая, из неизвестного металла, не ржавого, не тусклого. На ней — странные знаки, не руны, не буквы, а что-то иное. И... тепло. Пластинка была тёплой, словно живой.
Свиатогор сжал её в кулаке.
И почувствовал.
Не звук. Не голос. А знание. Внезапное, чёткое, как удар молота.
«Иди. Под теремом. Глубже. Там — Кузница. Там — ответ».
Он вздрогнул.
Это не было видением. Это не был шёпот Нави. Это было... напоминание. Как будто кто-то, давно умерший, оставил ему послание.
Он встал. Посмотрел на отца.
— Ты знал, — сказал он. — Ты знал, что они придут. И ты оставил мне путь.
Он наклонился, закрыл отцу глаза.
— Спи, батько. Я закончу, что ты начал.
Он вышел из подвала.
На улице его ждали дружинники. И... выжившие.
Трое. Двое детей — мальчик лет семи и девочка лет пяти, грязные, оборванные, с глазами, полными ужаса. И старик — слепой, с белыми, мутными глазами, в лохмотьях волхва.
Добрыня подошёл.
— Княжич. Нашли их в погребе у кузнеца. Спрятались, когда твари пришли. Старик говорит, он волхв, изгнанный из древлян. Дети — сироты. Больше никого.
Свиатогор посмотрел на старика.
— Кто ты?
Старик повернул голову, словно услышал. Его слепые глаза — смотрели прямо на Свиатогора.
— Я — Боян, — сказал он. — И я ждал тебя, Железный.
Свиатогор нахмурился.
— Как ты узнал меня?
— Я увидел тебя, — ответил Боян. — Не глазами — я слеп. Душой. Я чувствую Навь, как другие чувствуют холод. И я чувствую тебя — как огонь, что идёт сквозь тьму. Ты — тот, кого ждали.
Свиатогор молчал.
Потом он поднял руку, сжал в кулаке металлическую пластинку.
— Все, кто хочет жить, — сказал он громко, так, чтобы услышали все, — слушайте меня.
Дружинники, дети, старик — все замерли.
— Ирия больше нет. Нашего дома больше нет. Тех, кого мы любили, — больше нет. Навь забрала их. Навь смеётся над нами.
Он сделал шаг вперёд.
— Но я не позволю ей смеяться.
Он поднял пластинку.
— Есть место. Под теремом. Глубже. Там — Кузница. Кузница Предтеч. Дивьих Людей, что строили города из света. Там — оружие. Там — сила. Там — ответ.
Он посмотрел на Бояна.
— Ты поведёшь меня?
Боян кивнул.
— Я поведу. Но знай, Железный: то, что ты найдёшь там, изменит тебя. И ты не сможешь вернуться назад.
Свиатогор усмехнулся. Мрачно.
— Назад — некуда.
Он повернулся к дружинникам.
— Кто со мной — идите. Кто хочет уйти — идите. Я не держу. Но знайте: в лесах — смерть. В острогах — смерть. Единственный путь — вперёд. Сквозь Навь. К звёздам.
Никто не ушёл.
Даже дети.
Они спустились в подвал. Боян шёл впереди, ведомый не глазами, а чем-то иным. Он остановился у дальней стены, постучал посохом.
— Здесь, — сказал он. — Полый звук.
Свиатогор подошёл. Приложил ладонь к камню.
И почувствовал тепло. То же, что от пластинки.
Он достал меч — свой, обычный, стальной, с щербинами. И ударил.
Камень треснул.
Ещё удар. Ещё.
И стена рухнула.
За ней — тьма. И лестница, уходящая вниз.
Свиатогор взял факел. Шагнул.
Лестница вела глубоко. Очень глубоко. Воздух становился суше, холоднее. И пахло — не плесенью, не сыростью, а чем-то острым, металлическим, как перед грозой.
Наконец — пол. Ровный, гладкий, не каменный, не деревянный. Металлический.
Свиатогор поднял факел.
И увидел.
Зал. Огромный, высокий, с потолком, теряющимся во тьме. Стены — из того же металла, что и пластинка. И — машины. Странные, невиданные, с мигающими огоньками, с гудением, тихим, как дыхание спящего зверя.
В центре зала — консоль. И над ней — голограмма. Женщина. Дивья. Высокая, с сияющей кожей, в белых одеждах.
Она повернула голову. Посмотрела на Свиатогора.
И заговорила. На языке, который он не знал. Но понял.
«Наследник. Ты пришёл. Кузница ждёт. Сварожий огонь — в твоих руках. Иди. Куй. Спасай».
Свиатогор шагнул вперёд.
Положил руку на консоль.
И мир — вспыхнул.
Свет лился отовсюду.
Не от факелов — те давно погасли, стоило им шагнуть в зал. Свет шёл от самих стен, от пола, от машин, что гудели, словно живые. Он был мягким, голубоватым, как лунный свет, но холоднее. И он не дрожал — был ровным, постоянным, как дыхание спящего великана.
Голограмма Дивьей Женщины — та, что говорила с ним на забытом языке, но слова которого он понимал, — замерла, ожидая.
За его спиной — дружинники. Добрыня, воевода, сжимал рукоять меча так, что побелели костяшки. Остальные одиннадцать — кто с секирами, кто с луками, все — с глазами, полными ужаса и благоговения. Они никогда не видели такого. Никто не видел.
И Боян.
Слепой волхв стоял, повернув лицо к свету. Его мутные, белые глаза — смотрели в никуда. Но на губах — улыбка. Тихая, почти счастливая.
— Железный, — прошептал он. — Ты нашёл её. Кузницу.
Свиатогор не ответил сразу. Он смотрел на голограмму. На её сияющую кожу, на одежды, что текли, как вода. На глаза — огромные, тёмные, полные знания, что старше звёзд.
— Кто ты? — спросил он.
Голограмма повернула голову. Посмотрела на него. И заговорила снова. На том же языке — языке Дивьих, что он не учил, но понимал.
«Я — Эхо. Память Кузницы. Я — голос тех, кто был до тебя. Я — последний вздох Дивьих».
Свиатогор нахмурился.
— Дивьих? Предтеч? Тех, что строили города из света?
«Да. Тех, кто пал. Тех, кто забыл страх — и потому погиб. Я — их завещание. Их надежда. Их проклятие».
Свиатогор молчал. Он чувствовал — голограмма не лжёт. Но и не говорит всей правды. В её словах — что-то скрытое. Что-то, чего она не хочет открывать.
— Зачем я здесь? — спросил он. — Что мне делать?
«Ковать, — ответила Эхо. — Ковать оружие. Ковать броню. Ковать воинов. Ты — Наследник. Твоя кровь — ключ. Твоя воля — огонь. Кузница — твой инструмент».
Свиатогор посмотрел на свои руки. Простые руки воина. С мозолями от меча, с шрамами от стрел. Не руки кузнеца. Не руки творца.
— Я не умею, — сказал он.
«Научишься. Кузница научит. Машины — научат. Но сначала — ты должен понять. Понять, против чего ты куйдёшь».
Свиатогор кивнул.
— Тогда расскажи. Расскажи всё.
Они сели на полу зала — Свиатогор, Боян, дружинники. Голограмма Эхо — парила над консолью, мерцая, как свеча на ветру. И она рассказывала.
Она рассказывала о Дивьих Людях — как они родились на этой планете, как построили первые города, как научились повелевать огнём и водой, как полетели к звёздам. Как они были прекрасны — выше людей, сильнее, умнее. Как они жили тысячами лет, не зная болезней, не зная старости.
Она рассказывала о Нави — о Бездне, что лежит за пределами материального мира. О море душ, о хаосе, о тьме, что дышит. О том, как Дивьи открыли Врата в Навь — из гордыни, из желания покорить всё, что не покорено.
И о том, что они нашли там.
— Чернобога, — прошептал Боян. Его голос дрожал. — Я знал. Я чувствовал. Но не знал имени.
«Да, — кивнула Эхо. — Чернобог. Не бог — ибо боги не нуждаются в крови. Сущность. Паразит. Тот, что питается страхом, что растёт на отчаянии. Тот, что спал в Нави — и пробудился, когда Дивьи открыли Врата».
Она замолчала. Посмотрела на Свиатогора.
«Ваши боги — Перун, Велес, Морана — это не боги. Это — эхо. Осколки Чернобога. Его слуги. Его маски. Они пришли к вам, когда вы одичали, когда забыли Дивьих. Они дали вам надежду — но надежду, что кормит их. Вы приносите жертвы — и они растут. Вы боитесь — и они жиреют».
Свиатогор сжал кулаки.
— Значит, мы кормим их? Все эти годы — мы кормим их нашим страхом?
«Да. И чем больше вы боитесь — тем сильнее они. Чем больше жертв — тем ближе Навь. Вы строите остроги — и они смеются. Вы зажигаете костры — и они ждут. Вы молитесь — и они голодают. Но скоро — они наедятся. И тогда — конец».
Тишина.
Дружинники переглядывались. У некоторых — слёзы на глазах. У других — злость. Добрыня сжимал меч так, что тот дрожал.
— Что же делать? — спросил он хрипло. — Как победить?
Эхо посмотрела на него. Потом — на Свиатогора.
«Перестать верить. Перестать бояться. Перестать кормить. Сжечь идолов. Забыть имена. И ковать — новое. Новое оружие. Новую веру. Веру не в богов — а в себя. В человечество. В его волю. В его железо».
Свиатогор встал.
— Где идолы? — спросил он. — Где Перун? Где Велес? Где Морана?
Боян поднялся тоже. Опирался на посох, но спина — прямая.
— В Ирии, — сказал он. — На площади. Три идола. Дубовые, в рост человеческий. Их ставили каждый год перед праздником Купалы.
Свиатогор кивнул.
— Пойдём.
Они поднялись наверх.
Солнце — то, что пробивалось сквозь пепельную пелену, — клонилось к закату. Небо было багровым, как запёкшаяся кровь. Воздух — тяжёлым, пахло гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным.
Площадь — то, что от неё осталось, — была пуста. Только пепел да обугленные брёвна.
Но в центре — стояли они.
Три идола.
Высокие, в рост человеческий, из тёмного дуба, почерневшего от времени и дыма. Лица — грубо вырезанные, но выразительные.
Первый — Перун. С бородой, с глазами, что смотрят грозно, с секирой в руке. Гром и молния.
Второй — Велес. С рогами, с глазами, что смотрят хитро, с посохом в руке. Скот и богатство.
Третий — Морана. Женщина, с длинными волосами, с глазами, что смотрят печально, с чашей в руке. Смерть и зима.
Свиатогор подошёл к ним.
Посмотрел на Перуна.
— Ты — не бог, — сказал он тихо. — Ты — паразит. Ты — тень. Ты — ложь.
Он достал факел — тот, что нёс с собой из Кузницы. Тот, что горел Сварожьим огнём — алхимической субстанцией, что Боян дал ему ещё до похода. Огонь был белым, ярким, не гаснущим на ветру.
Он поднёс факел к Перуну.
Дерево вспыхнуло мгновенно.
И — завыло.
Не треск горящего дерева. Не шум пламени. А вой. Высокий, пронзительный, полный ярости и боли. Вой, от которого заложило уши, от которого задрожала земля.
Свиатогор отшатнулся.
— Что это?! — крикнул Добрыня.
Боян повернул голову. Его слепые глаза — расширились.
— Навь, — прошептал он. — Навь гневается. Мы задели её. Мы ранили её маску.
И тогда — земля задрожала.
В центре площади, там, где раньше был колодец, земля вспучилась. Как будто что-то огромное, невидимое, билось из-под земли, рвалось наружу.
Потом — раздался хруст. И земля лопнула.
Из разлома — хлынула тьма. Не тень, не дым. А тьма — живая, текучая, как смола. Она клубилась, выла, тянулась к небу, как щупальца.
И из неё — вышла она.
Тварь.
Высокая — выше человека в три раза. Тощая, с длинными, тонкими руками, с пальцами, что заканчивались иглами. Кожа — серая, блестящая, как у мёртвой рыбы. Лицо — без глаз, без носа, только рот — огромный, полный зубов, острых, как бритвы.
И оно выло.
Вой был таким, что у дружинников пошла кровь из ушей. У детей — истерика. Добрыня упал на колени, зажав голову руками.
Свиатогор — стоял.
Он смотрел на тварь. Не мигая. Не дрогнув.
— Ты — посланец Перуна? — спросил он тихо.
Тварь повернула голову. Посмотрела на него — туда, где должны были быть глаза.
И бросилась.
Она двигалась быстро — слишком быстро для такого огромного тела. Её когтистые руки — метнулись к Свиатогору.
Он отступил. В сторону. В последний момент. Когти — рассекли воздух, оставив борозду в земле.
Свиатогор выхватил меч.
Не обычный меч — тот, что нашёл в руинах острога, обломок меча Дивьих. Клинок из неизвестного металла, что не тупился, что светился в темноте, что резал даже варп-тварей.
Он ударил.
Клинок — вошёл в руку твари.
И она взвизгнула. Не от боли — от ярости. Из раны — хлынула не кровь, а дым, чёрный, вонючий. Тварь дёрнулась, отскочила.
Свиатогор не дал ей опомниться.
Он шагнул вперёд. Ударил снова. На этот раз — в грудь.
Клинок — прошёл насквозь.
