Трофейная рота. Берём всё!

Я это сказал Князю тоже: не «везём бензин», а «везём бензин, потому что там стоят машины, которые без него не поедут». Князь посмотрел на бочки другими глазами. Он и так их берёг, но теперь он их берёг для кого-то.

Выходили в семь. Впереди — четверо мелехинских, пешком, до большака. За ними — ЗИС Артиста, я с ним. Тягач — Фрол с ДП в кузове, водитель, Дед рядом. Второй ЗИС — Князь, с бочками. Будка. «Опель» Сурова — пустой, с двумя стрелками в кузове, чтоб не совсем пустой. Замыкающий — «Опель» Дрозда, с Мелехиным и его людьми.

До большака — четыре километра. До открытия дороги — неизвестно сколько.

* * *

Ждали мы у выхода на большак, на съезде, где стоял регулировщик, — три часа.

Я не буду рассказывать про эти три часа подробно, потому что в них ничего не было, кроме ожидания, и это, как я понял за эту неделю, — половина любой военной дороги. Любань была впереди, слева, и с утра там стреляли — не сильно, но слышно, — а потом стало тише, а потом по большаку пошли на запад машины, много, и регулировщик получил что-то по своей связи и сказал: «Любань — наша. Коридор открыт до Слуцка. Слуцк — не мой участок, там спросите». И это было всё, что мы получили: не сводку, не карту, — регулировщика, который сказал «открыт».

Я знал из той жизни общий ход наступления: наши шли на запад, быстро. И всё равно стоял три часа у съезда и не ехал. Знать, чем кончилась большая операция, — не то же самое, что знать, простреливается ли улица, по которой ты поедешь через час. Эту улицу проверяли люди регулировщика.

Через Любань мы прошли не останавливаясь, как через Глуск, и она была такая же: сгоревшее и целое вперемежку, люди, мост, регулировщица. Я не буду её описывать. Я её почти не видел — я смотрел в зеркало на бочки.

За Любанью дорога пошла на запад, к Слуцку, — открытая, с полями по сторонам, с перелесками, — и километров десять мы прошли хорошо: колонной, с дистанцией, с Фролом на тягаче, который видел поверх кустов. И позже, уже на подходе к ремонтному двору, у перелеска, где дорога делала поворот и подходила к нему вплотную, — стреляли.

Не по нам сначала. По машине впереди — не нашей, чужой, санитарной, которая шла перед нами метрах в трёхстах, — и она встала, и из перелеска ударили ещё, и я увидел, как санитарка сдаёт назад, криво, и как из неё выскакивают люди.

— Стоп! — крикнул я Артисту, и он встал, и колонна за нами встала, растянувшись на дороге между полем и перелеском, и это было самое плохое, что могло быть: шесть машин на открытой дороге и стрельба из леса в трёхстах метрах.

Фрол уже командовал. Я слышал его с тягача: «ДП — по опушке! Мелехин — твои с машины, вправо, полем, в обход! Исаев — левым краем, к санитарке, прикрыть!» — и тягач пошёл вперёд, к перелеску, потому что ДП на нём был выше всех и видел лучше всех, а водитель, я видел, вёл его так, как Дед учил: ровно, не дёргая. Люди Мелехина уже бежали полем, справа, пригнувшись, обходя перелесок с тыла. Исаев с тремя — слева, к санитарке, откуда ещё стреляли по нам, теперь уже по нам.

А я думал о бочках.

Это надо сказать честно. Я не думал о немцах в перелеске, не думал о санитарке, не думал даже о людях Мелехина, которые бежали полем, — это было дело Фрола, и он его делал. Я думал о десяти бочках на втором ЗИСе, который стоял на открытой дороге третьим в колонне, и о том, что одна пуля в бочку — это не взрыв, я это знал, закрытая бочка от одного попадания не обязана взорваться, — но это дырка, и это течь, и это на дороге под огнём.

— Князь! — крикнул я, выскочив из кабины. — Назад! За поворот! Уводи с дороги!

Он услышал. Он сдал назад — ЗИС с бочками, — и развернуться на дороге было негде, и он сделал единственное, что можно было: ушёл с дороги. Вправо, на обочину, за бугор, где перелесок его не видел, — и обочина была мягкая. Я это увидел, когда было поздно: не песок — торф, чёрный, с травой сверху, который держит ногу и не держит колесо. Задние колёса ЗИСа вошли в него по ступицу. Мотор взревел, колёса провернулись, ЗИС осел — и встал. Целый. С мотором. С бочками. С Князем за рулём, который смотрел на меня через стекло с таким лицом, какое бывает у человека, когда он сделал именно то, что ему сказали, и это оказалось не то.

— Стой! — крикнул я ему. — Глуши! Не дёргай!

Он заглушил. И это было правильно, потому что то, что было дальше, делал не он.

* * *

Дальше было десять минут, которые я расскажу коротко, потому что видел их со стороны.

Тягач подошёл к перелеску на сто метров и встал, и ДП с него ударил по опушке — длинно, — и из перелеска ответили, и пули пошли по тягачу, по его открытому кузову, и Фрол — я видел — лёг за борт, и ДП замолчал, перезаряжая, и снова ударил. В это время люди Мелехина вышли перелеску в тыл — я их не видел, я слышал: выстрелы с той стороны, короткие, потом крики, немецкие, потом — ППШ, — и из перелеска побежали. К дороге — не к нам, а через дорогу, на другую сторону, в поле, к дальнему лесу, — человек шесть, — и Исаев от санитарки ударил по ним, и двое упали, и остальные бежали, и Фрол с тягача крикнул: «Не гнаться! Стоять!» — и никто не гнался.

Всё. Перелесок был чист. Мелехин вышел из него с двумя своими и с одним немцем, которого вёл перед собой, и махнул Фролу рукой — той же, что у кармана: раскрытой ладонью, — и Фрол махнул в ответ.

Санитарка стояла на дороге с разбитым стеклом, и её водитель, живой, уже ругался, и Устинов уже был там — не у нас, у них, потому что у них лежал раненый, — и это тоже было правильно.

Я подошёл к Фролу, когда тягач вернулся на дорогу. Он спрыгнул с кузова — и я увидел, что на тягаче с одного борта побиты сиденья, и что Фрол цел, и водитель цел, и ДП цел, и Дед, который всё это время сидел в кабине рядом с водителем и — я это узнал позже — говорил ему «ровно, ровно, не дёргай, ровно», — тоже цел.

— Шестеро было, — сказал Фрол. — Может, семь. Отставшие. Сидели у дороги, стреляли по всему, что едет. Двое лежат, один — у Мелехина, остальные ушли в поле. Мелехинские зашли им в спину как надо — я и не видел, как они прошли. Хорошие ребята. — Он посмотрел на тягач. — А эта штука — ты видел? Она стоит, по ней бьют, а он с неё работает, как с крыши. Я на ней теперь всегда.

— Фёдор, — сказал я. — Это был бой.

— Это был перелесок, — сказал Фрол. — Бой будет. Но да. — И, помолчав, — и вот тут я увидел, что он доволен так, как не был доволен ни у повозки, ни во дворе с сараем: — Хорошо вышло. Правда хорошо. Мелехин — с тыла, я — с тягача, Исаев — санитарку прикрыл. Как по книжке.

— Теперь посмотри на второй ЗИС, — сказал я.

Он посмотрел. И перестал улыбаться.

* * *

Дед уже был там. Он стоял у заднего колеса Г-02, по щиколотку в торфе, и смотрел на колесо так, как смотрят на человека, который сделал глупость, — не на Князя, на колесо.

— Ну? — сказал я, подходя.

— Не «ну», — сказал Дед. — Ты сейчас скажешь: цепляем тягачом и дёргаем. Я тебя знаю неделю.

— Скажу.

— Не дёргаем. — Он показал на колёса. — Он сидит по ступицу. В торфе. С десятью бочками в кузове. Тягач его выдернет — может быть. Он у меня тянет, я вчера видел, он порожний «Опель» повёз, как санки. Но гружёный ЗИС из торфа — это не порожний «Опель». Это — рывок. А в рывке у меня: во-первых, рама ЗИСа, которая старая; во-вторых, крюк, который я не проверял; в-третьих, трос, который наш, старый, с двора, и который на рывке лопнет и кому-нибудь в лицо; в-четвёртых, — он поднял голову, — тягач. Который у меня работает со вчерашнего дня. Я его под нагрузку не ставил. Я не знаю, что у него будет с насосом, когда он упрётся в засевший ЗИС. Может — ничего. Может — то, что я чистил, вернётся. И тогда у нас на дороге под перелеском будут стоять два: ЗИС в торфе и тягач с заглохшим мотором.

— Что предлагаешь?

— Разгрузить. Не всё — половину. Пять бочек — долой, на землю, на доски, на что угодно. Тогда он полегчает, и тягач его выведет не рывком, а тягой — медленно, по доскам, по колее, которую я сейчас накопаю под колёса. Это час. С разгрузкой — полтора. — Он посмотрел на меня. — Ты хочешь быстрее. Я знаю. Но быстрее — это либо трос в лицо, либо тягач мёртвый. А час — это час.

Я стоял и думал, и думал недолго.

Пять бочек — долой. На землю, на доски. Полтора часа. Потом — обратно в ЗИС, и ехать. Это то, что предлагал Дед, и это было правильно с точки зрения Деда, потому что Дед думал о том, как вытащить ЗИС. А я думал о том, куда едут бочки.

Бочки ехали к ремонтникам, у которых стояли машины. Стояли и ждали. Каждый час, что они стоят, — это час, что где-то не приехал чей-то бензин, чьи-то снаряды, чей-то хлеб. Полтора часа — это полтора часа. А в двухстах метрах от торфа, на дороге, стоял «Опель» Сурова. Пустой. С местом, которое я вчера вечером отказался занимать людьми, потому что — «запасной кузов».

— Григорий, — сказал я. — Разгружаем не на землю.

— А куда?

— На «Опель». Пять бочек — на «Опель», к Сурову. И он их везёт. Сейчас. В тот двор — до него километров восемь. Он приедет туда через полчаса, и там начнут заправлять. А мы тут вытаскиваем ЗИС с оставшимися пятью, и Князь привезёт их следом. Не полтора часа для всех десяти. Полчаса для пяти и полтора — для остальных.

Дед посмотрел на меня. На «Опель». На бочки.

— Запасной кузов, — сказал он.

— Запасной кузов.

— Я утром думал: зачем он его порожним гонит. — Дед покачал головой. — Ладно. Твоё. Только тягач — к ЗИСу, а не к «Опелю». Я его на две работы сразу не дам.

— Тягач — к ЗИСу. «Опель» — своим ходом, он не в торфе.

— Тогда — грузи, — сказал Дед и пошёл копать.

И я грузил.

Это надо сказать, потому что это было моё, и потому что я это сделал сам, руками, — не командовал, а делал. Пять бочек из кузова ЗИСа, сидящего в торфе, на землю — по доскам, на которых стояли, — и от него, через двадцать метров мягкого, на дорогу, к «Опелю», и в кузов «Опеля». Бочка с бензином — это двести литров, это полтора центнера с тарой, и её не носят: её катят. Катить по торфу нельзя — тонет. Катить по доскам — можно, если доски лежат, и мы их положили: Князь, я, двое стрелков Исаева, Селиванов, который, как всегда, оказался рядом. Один толкает, двое направляют, один впереди перекладывает доски. Пять бочек, двадцать метров, полчаса. Я толкал третью и четвёртую, и на четвёртой мы с Селивановым не удержали её на стыке досок, и она ушла с доски в торф на четверть, и мы её вытаскивали втроём, и Князь при этом говорил «пломбу, пломбу не заденьте», а не «бочку», — и это про него всё.

В «Опель» ставили с досок — двое снизу, двое сверху, — и Суров стоял у борта и говорил: «Левее. Сюда. К борту, чтоб не каталась», — и бочки вставали, пять, в два ряда, ближе к переднему борту, и Суров проверил каждую рукой, качается ли, и сказал: «Не качаются».

— Гаврила, — сказал я. — Восемь километров. Двор у дороги, справа, с воротами, ты его увидишь — там машины стоят. Сдать по счёту, пять, пломбы целые, бумага — вот. — Я отдал ему бумагу Князя, потому что Князю она была сейчас нужнее в моих руках, чем в его. — С тобой — Исаев и трое. Не гнать. Не сворачивать. Приехал — сдал — жди нас.

— Есть.

— И скажи им, что остальные пять — через два часа.

— Скажу.

Он сел. Исаев с тремя — в кузов, к бочкам. «Опель» тронулся — ровно, как Суров всегда трогался, — и пошёл на запад, к Слуцку, к двору с машинами, и я стоял на дороге, чёрный от торфа по колено, и смотрел ему вслед, и знал, что не увижу, как его там примут. Это было моё решение, и его выполнял другой, и увидит результат другой, — и это, я понял, тоже часть работы. Не самая приятная. Но часть.

Князь стоял рядом.

— Пять — уехали, — сказал он. Не обиженно — как констатируют.

— Пять уехали. Пять — твои.

— Мои, — сказал Князь. — Но первую благодарность получит Гаврила.

— Получит.

— Он её заслужил, — сказал Князь честно. — Только я хочу, чтоб все знали: везли — мои десять. Гаврила довёз пять. Это разное.

— Все знают, Василий.

— Я для ведомости, — сказал Князь и пошёл к своему ЗИСу, сидящему в торфе с пятью бочками, и стал помогать Деду копать.

* * *

Тягач сделал свою работу в четвёртом часу, и я расскажу, как он её сделал, потому что это было красиво.

Дед с водителем полчаса готовили: копали под колёсами ЗИСа канавки, клали в них доски — те самые, из-за которых Артист спорил на дворе, — ставили тягач на твёрдое, на дорогу, носом от ЗИСа, цепляли трос — наш, уже проверенный, без повреждённых прядей, — и Дед проверил крюк на ЗИСе, и сказал «держит», и проверил, как лежит трос, и сказал «прямо», и встал сбоку с поднятой рукой.

— Тяга, — сказал он водителю. — Не дорога — тяга. Рычаг. Первая. И медленно. Он не должен дёрнуть. Он должен потянуть. Если почувствуешь рывок — стой.

— Понял.

— Василий — за рулём, на нейтрали, руль прямо. Не газовать. Как пойдёт — держи прямо.

— Понял, — сказал Князь из кабины.

— Пошёл.

Тягач тронулся. Трос лёг, натянулся — без звона, ровно, — и я видел, как задние колёса ЗИСа, вросшие в торф, качнулись, и торф вокруг них вспучился, и потом — медленно, как выходит из грязи сапог, — колёса пошли. На доски. По доскам. И ЗИС с пятью бочками пошёл за тягачом — не рывком, тягой, — на дорогу, метр, два, три, — и Дед сказал «стой», и водитель встал, и ЗИС стоял на твёрдом, на дороге, целый, и Князь за рулём сидел и держал руль прямо, как ему сказали, и не отпускал, хотя всё уже кончилось.

— Ну вот, — сказал Дед. Без торжества — как ставят точку. — Тягой. Не рывком. — И полез под ЗИС.

Он лежал под ним минут десять. Вылез. Обошёл. Заглянул под капот, завёл — Князь завёл, — послушал.

— Целый, — сказал он. — Мотор — как был. Ходовая — как была. Рессоры — просели, но с бочками и должны. Ничего не оторвано, ничего не гнуто. Он просто сел. Теперь — не сидит. Езжай, Василий. Только не по обочинам.

— Я по обочине по приказу поехал, — сказал Князь.

— Знаю, — сказал Дед. — Приказ был правильный. Обочина — нет. — И мне: — Тягач — тоже целый. Насос не подвёл. Я слушал. Он тянул гружёный ЗИС из торфа и не чихнул. Я его теперь знаю больше, чем утром.

Дальше — восемь километров. Князь с пятью бочками — впереди, я у него в кабине, потому что бумаги у него больше не было, а у меня было слово, которое я дал: «Не бросаем». Остальные — за нами. Пленного — Мелехин вёл в кузове «Опеля» Дрозда, и Профессор сидел с ним и, как всегда, не допрашивал, а говорил; во дворе его сдали техник-лейтенанту под расписку, и он ушёл в тыл с одной из тех машин, что мы заправили.

Двор мы увидели с дороги — справа, с воротами, как я говорил Сурову, — и первое, что я увидел, въезжая, было не то, что я ждал.

Я ждал пять бочек. Стоящих у ворот, ждущих нас.

А увидел — машины. Заправленные. То есть — выезжающие. Из ворот, нам навстречу, шли два грузовика, ЗИС и полуторка, с водителями за рулём, и водители посмотрели на нас так, как смотрят на тех, кому обязаны, и один из них поднял руку. А во дворе — ещё три, и у одной как раз заканчивали: воронка, ведро, и человек с ведомостью, и наш «Опель» у стены, и Суров на подножке, и Исаев с тремя у бочек, которых было уже не пять, а три: две ушли в баки.

Я вылез, и ко мне подошёл человек с ведомостью — техник-лейтенант, лет тридцати пяти, худой, с лицом, серым от того же, от чего серели все лица на этой дороге, — и сказал:

— Вы — Ракитин? Ваш водитель сказал: остальные через два часа. Вы — за полтора. — Он посмотрел на второй ЗИС, на бочки в его кузове. — Пять?

— Пять. Пломбы целые.

— Спасибо. — Он сказал это без всякого выражения и потому, наверное, по-настоящему. — У меня стояло семь машин. Обслуженных, готовых, с сухими баками. Второй день. Ваши пять бочек пришли — я две отправил сразу, три сейчас заправляю. Ваши остальные пять — это ещё две и запас. Семь машин, товарищ старший лейтенант. Они сегодня поедут туда, где их ждали позавчера.

— Не мои, — сказал я. — Служба передала. Мы довезли.

— Довезли, — согласился он. — Ваш водитель сказал: под перелеском стреляли, ЗИС сел, вы перегрузили. Это — довезли.

Я обернулся. За мной стояли — вся колонна уже въехала, — Фрол у тягача, Мелехин у «Опеля», Дед, который, разумеется, уже смотрел на чужие машины во дворе так, будто ему их сейчас дадут чинить.

— Товарищ техник-лейтенант, — сказал я. — Раз довезли — то скажу, кто. Под перелеском стреляли — это старший сержант Буров, вон он, с пулемётом на тягаче, и сержант Мелехин, с людьми, с тыла. Они перелесок взяли. Пока они его брали — ЗИС сел. Что не сгорело и не потекло — это старшина Князев, который увёл бочки с дороги. Что первые пять пришли раньше остальных — это рядовой Суров, который их вёз. Что ЗИС вышел из торфа — это техник-лейтенант Шестаков и водитель тягача. Что я тут стою — это потому, что они всё это сделали. Так и запишите, если записываете.

Техник-лейтенант посмотрел на Фрола. Фрол стоял у тягача, широко расставив ноги, с ППШ на ремне, и на лице у него было то, чего я ещё не видел: он смущался. Не сильно — Фрол вообще не умел сильно, — но смущался, и это было видно, и он это знал, и от этого смущался ещё больше.

— Старший сержант, — сказал техник-лейтенант. — Спасибо. Мои семь машин — это ваш перелесок.

— Не мой, — сказал Фрол. — Мелехинские с тыла зашли. Я только с тягача. — И, помолчав, потому что не мог не сказать: — Но с тягача — хорошо зашло. Это да.

Люди во дворе засмеялись — их ремонтники, наши, — и техник-лейтенант тоже, и пошёл к своим бочкам, и Князь пошёл за ним со своими пятью, и я слышал, как он говорит: «Пломбы — вот, смотрите, все десять, я их вам по счёту...» — и понял, что у Князя всё в порядке, и что первую благодарность получил Гаврила, а последнюю — всё равно Князь, потому что он умел её взять.

* * *

Немецкое движение нам рассказал их ремонтник, и рассказал случайно.

Это был немолодой сержант из ремонтников техник-лейтенанта, который стоял у наших «Опелей» и смотрел на них так, как смотрят на знакомых, и Профессор, проходивший мимо, остановился, потому что заметил взгляд. Они разговорились — про «Опель», про то, где брали, — и сержант сказал, что видел таких сегодня утром. Несколько. Шли.

Профессор позвал меня.

— Скажите ещё раз, — попросил он сержанта. — Что видели. Только то, что видели.

— Утром, — сказал сержант. — Часов в семь. Нас с полуторкой посылали в объезд, севернее города, за нашими, — там наши обходили, и мы стояли на бугре у объезда, ждали. С бугра западная дорога видна, та, что от города на запад уходит, километра на три. И видел: по ней — машины. Немецкие. Грузовики с будками — как вот ваша, только несколько. Штук пять. И ещё что-то, я не разобрал, далеко. Шли на запад. Не к городу — от города. Уходили.

— Точно от? — спросил Профессор.

— Точно. Я на бугре стоял полчаса. Они шли и ушли. Никто к городу не подходил.

— Куда — видели?

— Нет. Дорога за холм уходит. Ушли за холм.

— Что в них — видели?

— Будки. Ящики — не видел, далеко. Будки видел.

— Спасибо, — сказал Профессор. — Это — что видели.

Сержант ушёл. Профессор посмотрел на меня.

— Вот теперь я скажу, что думаю, — сказал он. — По бумагам с будки — помните, я говорил, две точки на запад по нашему направлению, где они брали горючее, — одна из этих точек должна быть западнее Слуцка. Стоянка. Я думал: если они сворачивают сеть и свозят в одно место, то, может быть, свозят туда. К той стоянке. И мы бы её нашли и посмотрели. А сержант видел — от города. На запад. Куда дальше — не видел. — Он помолчал. — Может, они идут к той стоянке. А может, стоянка уже пустая, и они её прошли. Либо это не они, а другие. Либо стоянка — не там. Я не знаю. Я знаю, что старый след — на стоянку — надо проверить. Не потому, что там что-то есть. Потому что если там ничего нет — это тоже след.

— Пустой двор тоже говорит, — сказал я.

— Да, — сказал Профессор. — Если его правильно спросить.

Западнее Слуцка. Через Слуцк. Я посмотрел на техник-лейтенанта, который считал бочки, и спросил у него: Слуцк — проезд? Он сказал: с обеда — да; регулирование стоит; коридор через город открыт для своих; западная окраина — час назад подтвердили. Не «весь город наш», а «коридор открыт», — и это было то, что мне нужно, и это было не число из школьного знания, а час назад и регулировщик.

— Фёдор, — сказал я. — Западнее Слуцка, километров шесть, — стоянка. Немецкая. Была. По бумагам. Надо посмотреть. Сегодня, до вечера, пока свет.

— Не всеми? — спросил Фрол.

— Всеми. Бочки сданы, дело сделано, а этот двор — не наш, у техник-лейтенанта своя работа и своё место, нам тут на ночь не стоять. Идём через Слуцк, по коридору, всем парком. Мелехинские — вперёд, как они умеют. Смотрим стоянку: если пустая — там и встанем на ночь, двор есть, посты поставим. Если не пустая — тогда ты скажешь, что дальше.

— Тогда — не всеми, — сказал Фрол. — Тогда колонна встанет, не доезжая, а вперёд пойду я с мелехинскими. Договорились?

— Договорились.

— Через час, — сказал Фрол.

— Через час.

Во дворе техник-лейтенанта выезжала последняя из семи машин. Водитель посмотрел на наши «Опели», на тягач, на людей, и поднял руку, и уехал. Семь машин. Они сегодня поедут туда, где их ждали позавчера, — сказал техник-лейтенант, и я это запомнил, потому что это было лучшее, что я слышал за день.

Мы ничего не взяли. Парк — тот же: четыре грузовика, будка, тягач. Тридцать два человека, все целые. Десять бочек — не наших — приняли в чужом дворе: часть бензина уже ушла в машины, остальное осталось ремонтникам, и это было нашей работой, и она была сделана.

А в шести километрах западнее города стоял пустой двор, который надо было правильно спросить.

# Глава 15. «Пустой двор тоже говорит»

Слуцк мы прошли к вечеру, и я запомнил из него не улицы, а то, что стояло на улицах.

Город взяли сегодня — с утра, потом коридор, потом окраины, — и по нему уже шло всё, что идёт по взятому городу в первые часы: сапёры с щупами вдоль домов, регулировщики на каждом перекрёстке, колонна с орудиями, которой мы уступили дорогу и стояли двадцать минут, санитарные машины навстречу, связисты с катушкой, тянущие провод по тротуару, — и всё это двигалось, мешало друг другу и всё-таки шло, как идёт большое хозяйство, у которого одна дорога и тысяча дел. Я сидел рядом с Артистом, и на перекрёстке, где мы стояли, регулировщица показала нам «стой», потом — «жди», потом — «пошёл», и Артист сказал: «Вот она — наша хозяйка», — и я подумал, что он прав: этот город сегодня брали не мы, и брали его те, кто сейчас ехал навстречу с орудиями, а мы по нему просто проезжали, в очередь, как все.

На одном из перекрёстков, пока стояли, к тягачу подошёл сапёр — немолодой, с щупом на плече — и долго смотрел на него снизу вверх, на гусеницы, на побитые сиденья после перелеска, потом на Фрола с ДП, потом спросил: «Ваш?» — «Наш». — «С боем?» — «С ремонтом», — сказал Фрол, и сапёр не понял, и Дед из кабины объяснил: «Стоял, не ездил. Теперь ездит», — и сапёр кивнул так, будто это объясняло всё, и сказал: «Западнее, за городом, по обочинам не ходите. Мы там ещё не были», — и пошёл дальше со своим щупом. Это было единственное, что нам сказали в Слуцке лично, и это было полезнее любой сводки.

И ещё я запомнил старуху. Она стояла у ворот целого дома — целого, среди сгоревших, — и смотрела на колонну: на ЗИСы, на «Опели», на будку, на тягач, — и когда тягач проходил мимо, она перекрестила его. Не нас — его. Артист это видел и сказал: «Ну вот. Теперь он точно поедет», — и Дед в кабине тягача, я потом узнал, промолчал, и это тоже было ответом.

За городом дорога пошла на запад, и километров через шесть, справа, за полем, показалось то, что мы искали.

Я скажу сразу, что я увидел, потому что это важно для того, что было дальше: я увидел базу.

То есть — я увидел то, что было похоже на базу. Двор — большой, огороженный, с тремя длинными сараями и навесом, — и на дворе, видные с дороги, — предметы. Бочки. Несколько, стоящих в ряд у сарая, серых, немецких. Кузов — не машина, а кузов, снятый, с будкой, как у нашей мастерской, только больше, стоящий на брёвнах у навеса, с открытой задней дверью. Столбы с обрывками провода. Что-то железное под навесом, длинное, с колёсами, — станок? прицеп? Отсюда не разобрать. И надпись — белая, на воротах сарая, служебная, немецкая, такая же по виду, как та, что Профессор читал на будке с холма.

— Стой, — сказал я Артисту.

Колонна встала, не доезжая, на дороге, как договаривались. Фрол с тягача спрыгнул, посмотрел на двор — долго, как смотрел на всё, — и сказал: «Мелехинские — по полю, кругом. Я — к воротам. Ждите», — и ушёл, и они ушли, и мы ждали двадцать минут, и я сидел в кабине и смотрел на этот двор, на бочки, на кузов с открытой дверью, на надпись, — и во мне поднималось то, что я знал за собой: желание сказать «нашли».

Я его не сказал. Я его думал. Я сидел и думал: вот она. Вот стоянка, про которую Профессор говорил с первого дня: точка, где они брали горючее, — бочки; куда свозили — кузов; их надпись — их. Сержант из ремонтников видел, как утром машины уходили от города на запад, — значит, ушли, значит, двор пустой, — и всё, что здесь стоит, теперь наше. Кузов с будкой — вторая мастерская. Станок под навесом, если это станок. Бочки, если в них что-то есть. Я это всё уже считал, как считаю груз на площадке, и уже видел, как Дед заходит в этот кузов и что у него будет за лицо.