Музыка, что прожита душою

— Разрешите опергруппе работать, товарищ майор? — подал голос один из ОМОНовцев.

— Работайте, — кивнул Игнатов. — Только осторожно. У гражданина Хромова справка о компрессионном переломе позвоночника имеется, адвокатишки потом затаскают.

Его отпустили через три часа. Не потому, что поверили. Просто взяли подписку о невыезде. Телефон изъяли. Домой идти было нельзя — телефон наверняка уже поставили на прослушку, а значит, ждут звонка сообщникам.

У Алексея не было сообщников. У него был только партнер. Тот самый Дмитрий Сергеевич Воробьев, которому Хром неделю назад перевел аванс за партию контрабандной сантехники из Турции. Тридцать тысяч долларов ушли на счет фирмы-однодневки в Самаре. Семьдесят должны были прийти завтра.

Хром поймал частника на убитой «шестерке», высадившего пассажира у вокзала.

— До Кубанской. Быстро. Двойной тариф.

Водитель молча кивнул. Они понеслись по разбитым улицам, объезжая ямы.

Дома — в съемной однушке на первом этаже старой панельки — было тихо. Кондиционер сломался еще вчера, превратив комнату в сауну. Алексей прошел на балкон. Достал из тайника за вентиляционной решеткой второй телефон — старую защищенную «Моторолу» с выдвигающейся антенной. Сим-карта местного оператора, оформленная на покойного деда соседа.

Пальцы сами набрали номер. Гудок. Второй. Третий.

— Алло, — голос Воробьева звучал бодро, даже весело. Как человек, пьющий ледяной смузи в кондиционируемом кабинете, пока его компаньон потеет под допросом мусоров.

— Серый, это я, — сказал Алексей, стараясь держать тон ровным. — Нас закрыли. Меня приняли сегодня. Под ларек копают. Игнатов лютует. Нужно решать вопрос, завтра крайний срок передачи денег заказчику, мы попадаем на неустойку.

На том конце повисла пауза. Слишком долгая для плохой связи.

— Лёш, ты пьян? — наконец ответил Воробьев. — Какой ларек? Мы вообще-то металлопрокатом занимаемся. Ты там в своем южном климате совсем кукухой поехал от жары. Давай проспись, утром обсудим логистику труб большого диаметра.

И короткие гудки.

Алексей стоял на балконе, сжимая трубку так, что побелели костяшки. Металлопрокат. Трубы.

Всё встало на свои места. Картина предательства сложилась из мелких деталей, как пазл. Воробьев изначально не собирался вкладываться в реальную поставку. Он нашел идеального козла отпущения — провинциального парня с мутным прошлым, который умеет решать вопросы силовыми методами, имеет связи в криминальной среде юга и готов брать на себя риски. Хром отмывал бы деньги через свои каналы, рискуя свободой, а Воробьев получал чистую прибыль, сидя в Москве. Когда схема начала привлекать внимание местных правоохранителей, Воробьев решил слить пешку. Сгоревший ларек — это сигнал. Последнее предупреждение перед тем, как надеть браслеты официально.

Деньги. Пятьдесят тысяч в сумке. Если он останется здесь, их найдут. Мусора перевернут квартиру вверх дном. Значит, сумку нужно спрятать прямо сейчас.

Алексей схватил сумку. Спустился вниз по пожарной лестнице, минуя подъезд. Обошел дом сзади. Старый дворик, заросший акацией. Гаражный кооператив «Мотор».

Он знал гараж номер 114. Принадлежал деду Бочи — глухому пенсионеру, ветерану труда, который целыми днями чинил свой ржавый «Запорожец» и ничего не слышал, кроме стука собственного молотка. Ключ висел на гвоздике под третьей половицей слева от входа — Боча показал его всем друзьям «на случай войны».

Война пришла.

Алексей вскрыл замок. Внутри пахло машинным маслом, пылью и мышами. Он залез в смотровую яму. Отодрал доску пола. Положил туда сначала сверток с деньгами, сверху придавил его обрезком рельса, валявшимся здесь годами. Забросал землей. Вернул доску на место. Прибил парой гвоздей для виду.

Если мусора придут сюда с собаками — им конец. Но собаки работали на убийствах и наркотиках, кража полтинника баксов вряд ли заинтересовала кинологическую службу.

Выбравшись наружу, он почувствовал первый настоящий приступ паники. Липкий, холодный пот выступил между лопаток. Сердце колотилось где-то в горле.

Он посмотрел на свои руки. Они тряслись.

Бежать.

Не прятаться. Не искать справедливости. Не пытаться договориться с Игнатовым — тот возьмет деньги, а завтра все равно закроет, чтобы палку галочкой отметить.

Только бежать. Стереть себя. Умереть для них всех.

Поезд резко качнуло на стрелке. Алексей вздрогнул, возвращаясь в настоящее. Затылок больно ударился о пластиковую стенку купе.

Парни впереди сменили трек. Теперь играл какой-то современный рэп-баттл. Агрессивные басы вибрировали в спинке полки.

«Я поднимаю кэш, пока ты спишь в своей коробке...»

Какая ирония. Пятнадцать лет назад Алексей тоже поднимал кэш, думая, что управляет процессом. А сам жил в коробке, ожидая удара ножом в спину или стука в дверь.

Он сел на полке, спустив босые ноги на холодный линолеум прохода. Сунул руку в карман куртки, висящей на крючке. Пальцы наткнулись на гладкий пластик кнопочного телефона.

«Nokia 3310». Купленный позавчера в переходе метро. Без камеры. Без интернета. Без геолокации. Идеальный инструмент для призрака.

Алексей открыл журнал вызовов. Один контакт. «Ганя Выход».

Он нажал кнопку. Гудки пошли длинные, безнадежные. Связи не было. Тоннель или зона радиомолчания.

Алексей убрал телефон. Посмотрел на часы. 02:17 ночи.

Воспоминания продолжили напирать, игнорируя волю хозяина. Мозг решил провести генеральную уборку в архивах, вытряхивая пыль самых болезненных дней.

Спустя сутки после пожара. Август 2008-го.

Алексей не пошел домой. Он снял койко-место в привокзальной гостинице «Аэропорт» — жутком месте, где обои отходили от стен пластами, напоминающими кожу больного псориазом. Платил наличкой. Не показывал паспорт администраторше — сунул ей тысячу рублей и ключ.

Целый день он провел в номере, глядя в потолок. Ел заваренную кипятком лапшу. Пил воду из-под крана.

Вечером позвонил Ганя. Тот самый аппарат с антенной едва ловил сеть.

— Здорово, братское сердце, — голос Гани был веселым, каким-то бесшабашным. — Чего пропал? Мы тут кипишуем. Говорят, тебя отдел К повязал?

— Был, — коротко бросил Алексей. — Выпустили.

— Ну и хрен с ними. Завтра дело делаем. Воробей звонил, говорит, клиент нервничает, бабки требует. Надо семьдесят тонн зелени везти на точку «Б». Ты как, оклемался? Башлей хватит на бензин?

Воробей. Он звонит Гане. Он дает команды. Он держит ниточки. А Ганя, верный пес, прыгает через обручи. Ганя знает только то, что нужно перегнать фуру с левого берега на правый. Что внутри коробок — золото партии. Он не знает, что золота нет, а вместо него там прессованная соль, обложенная сверху настоящими слитками для веса. Классическая схема развода заказчика. Илюха сидит за рулем сопровождения. Боча охраняет груз. Все они верят Воробью. Все они умрут за него, если придется. Кроме Воробья.

— Я пас, Гань, — сказал Алексей, глядя на трещину в потолке. — Я заболел. Температура сорок. Лежу, встать не могу.

— Да ладно тебе! — заржал Ганя. — Ты железный. Вечером сбор у «Камелии». Будем маршрут чертить. Не будь тряпкой, Хром. Такие башли раз в жизни плывут.

— Я не приеду, — отрезал Алексей. — Делайте без меня.

Он сбросил звонок. Выключил телефон. Вытащил аккумулятор. Выкинул сим-карту в унитаз.

Через час он вышел из гостиницы. Поймал такси.

— В аэропорт.

— Куда летим? — спросил таксист, армянин средних лет.

— Отсюда подальше.

В самолете рейса Астрахань — Москва Алексей впервые за двое суток нормально вдохнул. Стюардесса предложила томатный сок. Он выпил стакан залпом. Сок был соленым, как каспийская вода и как его собственные слезы, которых он стеснялся.

Когда самолет набрал высоту и табло погасло, Алексей достал из внутреннего кармана паспорт. Отклеил скотч. Аккуратно вынул свою фотографию. Фотографию молодого волка с холодными глазами. Порвал ее на мелкие кусочки и высыпал в бумажный пакетик от карамели.

Фотографию заменил вырезанным из журнала лицом какого-то улыбчивого американца. Скотчем приклеил намертво.

Из Алексея Хромова он превратился в мистера Смита. Человека без корней.

Тудух-тудух... тудух-тудух...

Колеса били по второму пути. Сосед Михалыч во сне громко причмокнул губами и перевернулся на живот, захрапев с новой силой. Сверху кто-то тяжело упал с полки — видимо, искал туалет.

Алексей потер лицо руками. Щетина царапала ладони.

Почему он вспомнил именно это? Почему мозг вытащил на поверхность не романтику дружбы, а момент самого низкого падения? Предательство партнера. Свой собственный животный страх. Бегство.

Потому что поезд вез его обратно в ад. И подсознание требовало напомнить: парень, которого едут встречать друзья — Ганя, Илюха, Боча — больше не существует. Есть Алексей Викторович Хромов. Прораб. Налогоплательщик. Мужчина, платящий алименты женщине, которая его ненавидит.

Тот, прежний Лёшка умер в туалете самолета, смытый вместе с кусочками фотобумаги в канализацию небес.

Но тело помнило другое.

Правое бедро вдруг заныло тупой болью — фантомное воспоминание о кастете Ильи, которым тот однажды съездил Хрома по ноге в пьяной драке, перепутав с кем-то другим.

Ребра заныли с левой стороны — эхо удара берцем опера Игнатова во время допроса («Где общак, падла?»).

Между лопаток засвербело — привычка сидеть всегда лицом к выходу, спиной к стене.

Ты можешь сменить имя. Можешь сменить город. Можешь жениться на приличной девушке и купить квартиру с видом на небоскребы. Но мышечная память остается навсегда. Тело бандита невозможно перековать в тело менеджера. Оно всегда будет ждать удара.

— Эй, командир, — прошептал голос над ухом.

Алексей резко поднял голову. Напротив, присев на корточки у его полки, стоял один из парней с музыкой. Тот, что повыше. Лицо худое, глаза блестящие, расширенные — явно под какими-то стимуляторами.

— Закурить есть? А то мои кончились, а проводница спит, будить стремно, — парень говорил шепотом, оглядываясь на своего товарища, который вырубился, положив голову на стол.

Алексей медленно выдохнул. Сердце снова провалилось в желудок. Перед ним стоял классический торчок-пассажир. Опасный своей непредсказуемостью. Таким нечего терять, кроме дозы.

— В куртке, — так же тихо ответил Алексей. — Боковой карман.

Парень потянулся через проход. Его рука задела плечо Алексея — горячая, влажная кожа. Он долго шарил в кармане, слишком долго, задевая пальцами ребра Хрома. Наконец выудил пачку «Winston» и зажигалку.

— Благодарочка, — парень осклабился, показывая плохие зубы. — Сам откуда путь держишь? Морда у тебя знакомая, чисто видел где-то. По телеку, может? Или ты из этих... спортсменов?

— Из инженеров, — сухо ответил Алексей, забирая пачку обратно. — Кури и иди спать. Скоро станция.

— Да какая станция, ночь глухая, — махнул рукой парень, прикуривая прямо в проходе. — Жизнь — она такая штука, инженер... Сегодня ты здесь, а завтра...

Он затянулся, выпустил дым Алексею в лицо. Это было хамством. Вызовом. В любом другом месте — в клубе, на парковке торгового центра — Алексей отреагировал бы мгновенно. Резкий захват кисти, бросок, фиксация. Три секунды работы.

Но здесь, в железной банке, несущейся сквозь тьму, любая возня привлечет полицию на ближайшей станции. Наручники. Объяснения. Проверка документов.

Алексею нельзя попадать в сводки. Даже административные. Система МВД России едина. Пробьют по базе отпечатки пальцев (которые остались в деле о ларьке, хоть оно и развалилось за отсутствием тела) — и привет, здравствуй, федеральный розыск образца 2008 года.

— Ты фильтруй базар, земеля, — ровно произнес Алексей, глядя парню прямо в зрачки. — И иди ложись. Пока я твоему другу уши не открутил. Он храпит так, что вагон трясется.

Парень замер. Инстинкты хищника сработали. Несмотря на химический блеск глаз, он почуял исходящую от соседа угрозу иного порядка. Не пьяную агрессию, а холодный, тяжелый камень. Так смотрит крокодил на обезьяну у воды.

— Ладно, не пыли, — парень отступил, раздавив сигарету каблуком о линолеум. — Всё нормуль. Отдыхаем.

Он ушел на свое место. Алексей лег, накрывшись с головой тонким одеялом.

Одеяло пахло хлоркой и чужими снами.

Под этот запах, под ритмичный лязг буферов и всхлипы ребенка в дальнем углу вагона, Алексей Хромов наконец провалился в настоящий, черный сон без сновидений. Организм взял своё, отключив сознание, чтобы защитить рассудок от дальнейшего саморазрушения.

Последней мыслью, угасающей искрой в темноте, было осознание: он думал, что едет спасать друга.

Но правда заключалась в том, что он ехал узнать, выжил ли в нем самом тот кусок льда, который позволил ему бросить друзей пятнадцать лет назад. Узнать, способен ли он еще смотреть людям в глаза. Или стеклянная башня Москвы окончательно превратила его в витраж — красивое снаружи, но абсолютно пустое и хрупкое внутри.

Состав влетел на мост через очередную реку. Громыхание стало оглушительным. Казалось, что поезд вот-вот рухнет в черную воду.

Но сталь выдержала. Сталь всегда выдерживает. Вопрос только в том, сколько трещин осталось внутри после такой нагрузки.

До Астрахани оставалось девять часов пути.

Глава 3. Станция Узловая.

Сквозь тяжелую дремоту, навалившуюся под утро, Алексей услышал изменение в ритме колес. Мерное тудух-тудух, убаюкивавшее всю ночь, сменилось частым, дробным перестуком — поезд начал сбрасывать скорость, проходя через систему стрелок. Звук стал жестким, металлическим, вибрация усилилась настолько, что зубная щетка в пластиковом стакане мелко задребезжала.

Алексей открыл глаза. В вагоне стоял густой синеватый полумрак. Верхний свет не горел, лишь тусклые желтые лампочки-ночники над проходами выхватывали из темноты лица спящих: раскрытые рты, капли пота на лбах, безвольно свесившиеся руки. Воздух стал плотным, тяжелым — смесь перегара, нестиранных носков и сладковатого запаха детской мочи откуда-то с дальних полок. Дверь в туалет хлопнула, пустив волну хлорки и сырости.

Поезд дернулся в последний раз и замер. За окном чернела глухая стена пакгауза, размалеванная неразборчивыми граффити.

Станция «Узловая». Стоянка двадцать минут. Технический узел, где меняют локомотивы или пропускают грузовые составы. Место, которого нет ни на одной туристической карте России.

Тело затекло от неудобной позы на узкой боковой полке. Алексей сел, спустив ноги в холодных носках на липкий линолеум. Спать больше не хотелось. Нервное напряжение последних суток держало его в тонусе лучше любого кофеина. Он чувствовал себя сжатой пружиной, которая вот-вот выстрелит, но неизвестно куда.

В кармане ветровки лежала пачка сигарет. Курить в тамбуре после вчерашнего разговора с торчком желания не было. Оставался единственный легальный вариант — перрон.

Он натянул кроссовки прямо на босу ногу, накинул куртку поверх футболки и вышел в коридор. Вагон спал мертвым сном. Только проводница в своем купе пила чай, освещенная голубым светом экрана смартфона; она даже не подняла головы, когда Алексей прошел мимо.

Ударившая в лицо ночная прохлада показалась ледяной после вагонного пекла. Август заканчивался, уступая место сентябрю, и ночи в средней полосе становились по-осеннему сырыми и колкими.

Платформа была залита мертвенно-белым светом ртутных фонарей. Свет этот съедал цвета, превращая мир в черно-белое кино. Асфальт покрыт масляными пятнами и окурками. Кроме Алексея, из их вагона никто не вышел — пассажиры были людьми привычными, знающими цену лишнему движению ночью. На соседних путях стояли несколько товарных составов — бесконечные вереницы серых цистерн и платформ с углем.

Алексей достал сигарету. Щелкнул зажигалка «Zippo». Оранжевый огонек вспыхнул, выхватив из темноты кончик носа и щетину. Первая затяжка обожгла легкие никотином и ментолом, принося почти физическое облегчение. Он выдохнул дым в сторону путей.

И замер.

Соседний путь. Четвертый или пятый от него. Там стоял другой пассажирский состав, стоящий «на обгон». Обычный зеленый поезд дальнего следования, старый, еще советского образца. Но выглядел он странно. Окна вагонов были наглухо заварены стальными листами, в которых оставлены лишь узкие горизонтальные щели под самым потолком. Снаружи, вдоль всего состава, тянулась высокая решетка из толстой арматуры, выкрашенная в унылый серый цвет. «Столыпинский вагон». Вагонзак. Стена.

Алексею стало зябко, несмотря на сигарету. Он сотни раз видел такие конструкции в фильмах, слышал о них в песнях, которые крутили Михалыч и парни с музыкой. Но видеть это вживую, в двух десятках метров от себя, среди обыденности железнодорожной станции — совсем другое дело. Это был кусок другой реальности, другого государства внутри государства, протекающий параллельно их плацкарту с мандаринами и дошираком.

У дверей одного из зарешеченных тамбуров курил охранник. Молоденький срочник внутренних войск. Пуховик ему был явно велик, автомат висел на плече стволом вниз, каска съехала на затылок. Солдатик ежился от холода и откровенно скучал, глядя в экран телефона.

Алексей перевел взгляд чуть ниже, на уровень земли. И кровь застыла в жилах.

Из открытой двери вагона высыпали люди. Этапируемые.

Их было человек десять. Они двигались к приземистому бетонному строению метрах в пятидесяти от путей — судя по специфическому запаху, долетавшему даже сюда, это был передвижной туалет для спецконтингента.

На них была одинаковая одежда. Черные ватники-бушлаты без знаков различия. Такие же черные штаны, заправленные в тяжелые кирзовые сапоги. Головы выбриты почти под ноль. Ни ремней, ни шнурков. Серые, землистые лица, подсвеченные снизу фонарями охраны.

Они шли цепочкой, положив руки на плечи друг другу. Классическая «связка» автозака, перенесенная на открытый воздух. Если один упадет — упадут все. Шаг синхронный, тяжелый, шаркающий. Так ходят люди, чей позвоночник давно забыл, каково это — держать осанку. Люди, годами привыкшие смотреть только себе под ноги, чтобы не споткнуться о собственную жизнь.

Алексей смотрел на них, забыв про сигарету, которая начала жечь пальцы. Он смотрел на эту сгорбленную, лишенную воли массу тел и вдруг почувствовал приступ панического ужаса. Не страха перед ними — они были слишком сломлены, чтобы представлять угрозу. А животного ужаса узнавания.

Это мог быть я.

Эта мысль ударила под дых так сильно, что перехватило дыхание. Пятнадцать лет назад, когда Игнатов тряс перед его носом протоколом допроса по делу о сгоревшем ларьке, когда Воробьев перестал брать трубку, а Боча слал смс с угрозами «разобраться», именно такой финал маячил перед глазами. Не успешный менеджер. Не прораб в каске. Вот эта серая роба. Эти стертые в кровь ноги в тяжелых сапогах. Этот вечный запах карболки и параши.

Состав этапируемых поравнялся с местом, где стоял Алексей. Расстояние сократилось до десяти метров. Их разделяла только полоска асфальта, второй железнодорожный путь и хлипкая переносная оградка из столбиков с лентой.

Один из идущих в середине колонны внезапно поднял голову.

Просто мотнул ею, словно пытаясь сбросить каплю дождя или избавиться от звона в ушах. Посмотрел прямо перед собой. Его взгляд скользнул по фигуре Алексея, сидящего на корточках у своей «стринги» (как называли боковые места старые зеки), задержался на секунду и пошел дальше.

Но в ту долю секунды, пока их взгляды пересеклись, время остановилось.

Глаза мужчины были абсолютно пустыми. Выцветшего голубовато-серого цвета. Никакой злобы, никакой тоски, никакого любопытства. Зеркальная поверхность болота. Взгляд человека, который умер заживо много лет назад и просто забыл окончательно лечь в гроб. Ему было на вид лет сорок, но седина на коротко стриженых висках делала его стариком. Глубокая складка между бровей прорезала лоб жесткой вертикальной чертой.

Взгляд остановился на Алексее. На его чистом лице. На дорогом кашемировом пальто, которое сейчас было небрежно накинуто на плечи. На огоньке дорогой бензиновой зажигалки. На белых кроссовках, которые никогда не знали пыли этапов.

И во взгляде этом ничего не отразилось. Никаких эмоций. Для этого человека Алексей Хромов не существовал. Он был частью пейзажа. Таким же неодушевленным предметом, как фонарный столб или урна. Призраком свободы, на фоне которого собственная несвобода кажется еще более плотной и реальной.

Но для Алексея этот взгляд стал физическим ударом.

Солдатик-срочник у двери вагона лениво зевнул, прикрыв рот рукой. Этапируемый моргнул. Медленно, тяжело, смыкая веки на доли секунды. Когда он снова открыл глаза, фокус сместился. Он посмотрел чуть выше плеча Алексея — на освещенное окно их вагона. Там, прижавшись лицом к стеклу, стояла маленькая девочка в смешной пижаме с единорогами. Она прижимала ладони к стеклу, оставляя жирные следы. Она смотрела на заключенных с детским, нездоровым любопытством, как смотрят на зверей в зоопарке.

Этапируемый едва заметно усмехнулся. Уголок его рта дрогнул, искривившись в горькой, понимающей гримасе. Он всё понял. Девочка видит спектакль, экзотику. А он знает, что по ту сторону стекла — рай, в который нет входа грешникам.

Цепочка двинулась дальше. Мужчина со стертым лицом отвернулся, снова уставившись в спину идущего впереди. Положил руку на плечо соседа. Скрылся за углом бетонного туалета.

Алексей остался сидеть. Сигарета дотлела до фильтра и обожгла губы. Он вздрогнул, выронил окурок на рельсы и растер его подошвой.

Флешбэк. Астрахань. Лето 1999 года. Жара.

Им всем по восемнадцать. Мир делится на своих и ментов. Справедливость измеряется силой удара кулаком.

Двор в районе Образцово. Центр их вселенной — гараж номер 42, принадлежащий отцу Гани. Внутри пахнет бензином, дешевым табаком и потом. На перевернутом ящике расстелена газета. На газете — разобранный пистолет Макарова. Старый, потертый, с люфтом в затворе. Рядом стоит бутылка дешевого пива «Жигулевское».

— Работает? — спрашивает Илюха, протирая детали промасленной тряпкой. У него руки по локоть в мазуте, хотя сегодня они никуда не ездили.

— Как часы, — отвечает Ганя. Он сидит на корточках, раскачиваясь с пятки на носок. Его улыбка сияет. Ганя всегда улыбается, даже когда говорит о смерти. — Смазал нормально. Патроны есть. Завтра берем инкассаторов у «Рассвета».

Хром молчит. Он лежит на капоте старой «Волги», подложив руки под голову, и смотрит на единственное пятно неба, видимое через открытую дверь гаража. Небо белое, выгоревшее.

— Ты чего кислый? — Ганя пихает его ногой. — Очко играет?

— Думаю, — отвечает Алексей, не меняя позы. — Десять лет строгого думается хорошо. Особенно вышак, если инкассатор ляжет.

— Не ляжет, — фыркает Босой. Он чистит ногти кончиком шомпола. Говорит редко, но всегда веско. — Мы вежливые будем. Ствол в рожу сунем, сумку заберем, скажем «спасибо, хорошего дня». Никто не умрет.

Илюха смеется, щелкая предохранителем. Звук получается громким, неестественным в духоте гаража.

— Красиво стелешь, Босой. Прямо адвокат. Только адвокаты долго не живут, бабок у нас нет им платить.

— Я сам себе адвокат, — Босой прячет лезвие выкидухи в рукав. — Кто тронет моих братьев, тому язык отрежу и заставлю сожрать.

Они называют друг друга братьями. Им нравится это слово. Оно придает смысл их бессмысленному существованию в гниющем городе. У них нет отцов — кто спился, кого убили в девяносто втором, кто просто сгинул. Старший брат — это закон.

Вечером они идут на дело.

Не на инкассаторов — кишка оказалась тонка даже у отчаянного Гани. Они идут «доить» коммерсанта-азербайджанца, торгующего арбузами. Мелочь. Просто напомнить, кому принадлежит район.

Ночь душная. Комары звенят над ухом, как высоковольтные провода. Они прячутся в тени платанов.

Илюха держит арматуру. Ганя — биту. Босой поигрывает ножом. Хром идет первым. Без оружия. Его оружие — язык и наглость. Наглость того, кому нечего терять.