Прилив

— Ты знаешь, что теперь всё будет по-другому? — спросил он тихо.

Я кивнула, потому что знала.

Теперь уже ничего не будет по-старому. Мы перешли черту, которую нельзя переступать. Обратной дороги не было. И не хотелось искать пути назад, потому что впервые за долгое время мне хотелось идти вперёд, даже если там темно и страшно, даже если там нас ждёт только боль и разочарование. Потому что он был там. И этого было достаточно.

— Знаю, — ответила я.

Он улыбнулся и поцеловал меня снова. Нежно, осторожно, как будто я была самым хрупким, самым драгоценным, что у него было. Как будто он боялся, что я рассыплюсь у него в руках. Как будто я была его последним спасением и последним проклятием одновременно.

Мы стояли в воде, обнявшись. Луна смотрела на нас сверху. Море шумело где-то рядом. Мне казалось, что это никогда не кончится, что мы будем стоять так всегда, до самого утра, до самого конца света, до последнего вздоха. Но потом он отстранился, взял меня за руку и повёл к берегу.

Мы вышли из воды мокрые, дрожащие. Но не от холода. От того, что произошло. От того, что ещё должно было произойти. От того, что мы оба знали: эта ночь только начало. Самое страшное и самое прекрасное ещё впереди.

Он обернулся, посмотрел на меня. В его глазах был такой свет, что я чуть не заплакала.

— Пойдём в дом, — сказал он тихо.

Холодный ночной воздух ударил по разгорячённой коже, заставив меня вздрогнуть и прижаться к нему ещё крепче. Я искала защиты от этого ветра, который, казалось, дул специально, чтобы напомнить мне, что мы не в воде, не в том тёплом, уютном коконе, который укрывал нас последние полчаса. Мы на берегу. В реальности, где есть правила, запреты и утро, которое неизбежно наступит.

Он обнял меня за плечи, притянул к себе. Я чувствовала, как его тело дрожит так же сильно, как моё, как его сердце колотится где-то рядом, как его дыхание сбивается. Мне стало легче от того, что я не одна дрожу. Что мы оба в этом виноваты. Что мы оба сделали этот шаг и теперь будем вместе нести последствия.

— Ты замёрзла, — сказал он. Его голос был хриплым, низким, каким-то чужим, как будто он говорил не голосом, а всем телом, каждой клеткой, каждой частицей себя.

— Я не замёрзла, — ответила я, хотя зубы выбивали дробь.

Он усмехнулся, потому что знал, что я вру. Эта усмешка была такой тёплой, такой родной, что я снова почувствовала тот самый жар, который, казалось, уже начал угасать под холодным ветром.

Он взял меня за руку не нежно, как в воде, а крепко, собственнически, как будто я была его и он не собирался никому меня отдавать. Потянул к дому. Песок был холодным под босыми ногами, и гравий на дорожке больно впивался в ступни. Но я не чувствовала боли. Я чувствовала только его руку, его пальцы, переплетённые с моими, его дыхание, которое я слышала рядом, его присутствие, которое заполняло всё вокруг, не оставляя места для страха, для сомнений, для завтрашнего дня.

Мы вошли в дом. В гостиной было темно и тихо, только луна светила в окна, отбрасывая серебряные прямоугольники на пол, на диван, на стены. Я смотрела на эти тени и думала о том, что этот дом, такой чужой и холодный ещё неделю назад, теперь стал нашим убежищем, нашей крепостью. Местом, где мы могли быть собой, не боясь чужих глаз, не боясь осуждения, не боясь ничего, кроме самих себя.

Он не остановился в гостиной. Он потянул меня дальше, к лестнице. Я пошла за ним, не спрашивая, куда мы идём, не думая о том, что будет через минуту, через час, через утро. Я просто шла, потому что он вёл. Потому что я доверяла ему. Потому что после всего, что произошло этой ночью, я была готова идти за ним куда угодно. Хоть на край света, хоть в пропасть, хоть в огонь.

Он поднимался по лестнице быстро, почти бегом. Я едва поспевала за ним. Мои мокрые ноги скользили по деревянным ступенькам. Он дважды останавливался, чтобы подождать меня. Каждый раз, когда он оборачивался, я видела его лицо, возбуждённое, сосредоточенное, с горящими глазами, в которых горел тот самый огонь, который я видела в воде. От этого взгляда у меня перехватывало дыхание и подкашивались колени.

На втором этаже он повернул не в мою сторону, а в свою. К той самой двери, мимо которой я проходила сотни раз, заглядывая в щёлочку, пытаясь разглядеть что-то, понять, какой он, этот человек, который занял все мои мысли, все мои сны, все мои желания. Он открыл дверь и втащил меня внутрь. Я оказалась в его комнате. Впервые за всё время. Впервые с того дня, как он приехал. Впервые с тех пор, как я начала мечтать об этом моменте, сама себе не признаваясь в этом.

Комната была почти такой же, как моя, но другая. Темнее, мужская. Тёмно-синие шторы на окнах, кровать, застеленная серым покрывалом, фотографии на стенах, которые я не успела рассмотреть. Потому что он уже повернулся ко мне, и его руки снова обхватили мою талию, и он притянул меня к себе. Я почувствовала его дыхание на своём лице.

— Ты вся мокрая, — сказал он. В его голосе была такая нежность, такая забота, что у меня защипало в глазах. — Простудишься.

— Мне не холодно, — снова солгала я.

Он покачал головой, усмехнувшись, и отпустил меня на секунду. Только для того, чтобы подойти к шкафу, открыть дверцу и достать оттуда футболку. Белую, большую, с каким-то принтом, который я не разобрала в темноте. Он протянул её мне. Я взяла её, чувствуя, как мои пальцы дрожат от холода, от волнения, от того, что эта футболка пахла им. Этот запах ударил мне в голову, как самый крепкий алкоголь, заставив закружиться мир и потеряться все мысли.

— Переоденься, — сказал он, отвернувшись к окну. Этот жест, такой простой, такой человеческий, почему-то тронул меня больше, чем любой поцелуй. — Я не смотрю.

Я стояла с его футболкой в руках и смотрела на его спину, широкие плечи. Мокрая футболка облепила его тело. Я видела, как напряжены его мышцы, как он сжимает и разжимает кулаки, как борется с собой, чтобы не обернуться. От этого зрелища у меня внутри всё перевернулось.

Я сняла свою мокрую пижамную футболку быстро, чтобы он не успел обернуться, и надела его. Она была огромной, до середины бедра, и пахла им: мятой, морем, табаком и чем-то ещё, что я не могла определить, но что было самым родным запахом в моей жизни. Я почувствовала, как тепло разливается по телу, как страх уходит, как сомнения тают, как остаюсь только я, только он, только эта ночь и эта комната.

— Можно, — сказала я тихо.

Он обернулся. Посмотрел на меня. В его глазах зажглось что-то такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю и одновременно взлететь до самых звёзд. Он смотрел на меня в своей футболке: с мокрыми волосами, босую, с покрасневшими от поцелуев губами. Его взгляд скользил по моему лицу, по шее, по ключицам, по тому, как футболка облегала моё тело. Я чувствовала себя самой красивой женщиной на земле, хотя знала, что выгляжу сейчас как мокрая курица, потерявшая последний рассудок.

Он сделал шаг ко мне, потом ещё один. Его руки снова обхватили моё лицо, и он поцеловал меня. Не так, как в море — медленно, нежно, благоговейно. И не так, как на кухне — жадно, отчаянно, почти грубо. Этот поцелуй был другим. Тихим, спокойным, домашним. Как будто мы уже были вместе сто лет. Как будто мы всегда так делали: приходили мокрые с пляжа, переодевались в его футболки и целовались в полумраке его комнаты. Луна светила в окно, и море шумело где-то далеко. Не было ничего важнее этого момента, важнее его губ, важнее его рук, которые скользили по моей спине, по моим плечам, по моим рукам, изучая, запоминая, впитывая.

Я целовала его в ответ. Мои пальцы вцепились в его мокрую футболку, и я потянула её вверх. Он понял и помог мне снять её. Она упала на пол мокрым комком. Я впервые видела его торс так близко, так откровенно, без воды, без полумрака, без ничего, что могло бы меня отвлечь. Татуировки, чёрные линии, которые я рисовала в своём блокноте, не видя их толком, теперь были передо мной. Живые, дышащие, пульсирующие в такт его сердцу. Я провела по ним пальцами, чувствуя его кожу, его тепло, его дрожь. Он закрыл глаза, и его голова откинулась назад. Я услышала, как он тихо, едва слышно, выдохнул.

Потом он взял меня за руку и усадил на кровать рядом с собой. Так близко, что наши бёдра касались. Я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань его футболки, которая была на мне. Это тепло смешивалось с моим собственным, создавая какой-то новый, незнакомый мне раньше кокон уюта и безопасности. Он откинулся на подушку, притянул меня к себе. Я легла рядом, положив голову ему на плечо. Он начал гладить меня по волосам медленно, рассеянно, как будто делал это всю жизнь, как будто его пальцы знали каждый завиток, каждую прядь, каждый миллиметр моей головы.

— Я знал, что ты спустишься.

— Откуда ты знал?

— Потому что ты не умеешь спать, когда что-то не закончено, — он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах плясали лунные зайчики. — Ты вся как открытая книга, художница. Я вижу тебя насквозь. Ты рисуешь, когда нервничаешь. Ты куришь, когда не можешь уснуть. Ты краснеешь, когда я смотрю на тебя слишком долго. И ты всегда приходишь, когда я тебя зову, даже если не подаёшь виду.

— Я не краснею, — возразила я, чувствуя, как щёки заливает жаром.

Он засмеялся тихо, грудью. Этот смех прокатился по мне, как волна, тёплая, ласковая, успокаивающая.

— Краснеешь, — сказал он. Его палец коснулся моей щеки, провёл по скуле, по краю губы. — Прямо сейчас, например.

Я легонько шлёпнула его по груди, почти ласково. Он схватил мою руку, прижал её к своим губам и поцеловал ладонь, прямо в центр. Я почувствовала, как его тёплые, мягкие, чуть влажные губы касаются моей кожи. От этого поцелуя по всему телу пробежала такая волна мурашек, что я вздрогнула и прижалась к нему крепче.

— А ты? — спросила я, чтобы отвлечься от ощущений, которые путали все мысли. — Что ты делаешь, когда не можешь уснуть?

— Думаю, — ответил он просто. В этом «думаю» было столько всего, что я не стала уточнять, о чём именно, потому что догадывалась.

— О чём?

— О разном, — он пожал плечами. Его рука, которая лежала у меня на спине, скользнула чуть ниже. Я почувствовала, как его пальцы касаются моего позвоночника через тонкую ткань футболки. — О доме. Об отце. О том, куда я качусь. О том, что буду делать после окончания университета. О всякой ерунде.

— А обо мне? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Я прикусила губу, потому что вопрос был глупым, детским, почти жалким. Я пожалела, что спросила. Он посм