Прилив

— Я не знаю, — ответила я честно. Это было правдой. Я не знала, зачем пришла. Я не знала, что скажу. Я не знала, что сделаю. Я просто знала, что не могу больше сидеть в гостиной, прижимая телефон к груди и перечитывая его старые сообщения.

Он засмеялся. Тихо, почти беззвучно. Но я услышала этот смех, и он растопил что-то внутри меня, что-то, что было сковано страхом и неуверенностью.

Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице, чувствовала запах пива и мяты, чувствовала тепло его тела, которое просачивалось сквозь тонкую ткань его футболки. Он поднял руку и коснулся моего лица. Осторожно, почти невесомо, как будто я могла разбиться от одного лишнего движения. Его пальцы скользнули по моей щеке, по скуле, по краю губ. Я закрыла глаза, потому что не могла смотреть на него, потому что если бы я смотрела, я бы, наверное, упала.

— Дженнифер, — сказал он. Моё имя в его устах прозвучало как молитва, как заклинание, как последнее слово перед тем, как сделать шаг в пропасть. — Ты знаешь, что это ничем хорошим не кончится?

— Я знаю, — прошептала я, не открывая глаз.

— Но ты всё равно здесь.

— Я всё равно здесь.

Он убрал руку. На секунду мне показалось, что он отступит, что он снова спрячется за своей маской равнодушия, что он скажет «иди спать, художница» и уйдёт, оставив меня одну в тёмной кухне с бутылкой воды в руках и разбитым сердцем. Но он не ушёл. Он взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими крепко, решительно, как будто он боялся, что я исчезну, как будто он наконец принял решение.

Он притянул меня ближе за талию резко, собственнически, как будто я всегда принадлежала ему и он наконец решил забрать своё. Его пальцы впились в мою кожу через тонкую ткань пижамной рубашки. Сжали так сильно, что я почувствовала, как завтра на этом месте останутся синяки. Но мне почему-то хотелось этих синяков. Хотелось, чтобы он оставил на мне след, чтобы я потом могла прижимать пальцы к этим отметинам и вспоминать, как он держал меня, как притягивал к себе, как боялся отпустить.

Наши тела соприкоснулись. Его грудь, его бёдра прижались к моим с такой силой, что я ощутила каждый твёрдый мускул, каждый дюйм его горячей кожи через одежду. От этого жара у меня закружилась голова, и я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть.

Он поцеловал меня. Нет, не так. Он не просто поцеловал, он набросился на меня, как будто ждал этого момента всю жизнь. Как будто те секунды, которые мы простояли в молчании, глядя друг на друга, были для него пыткой. И теперь он наконец сорвал запретную планку и рухнул в пропасть вместе со мной. Его губы врезались в мои грубо, жадно. Его язык скользнул в мой рот, настойчивый, требующий. Я подчинилась, потому что не могла иначе, потому что моё тело знало, чего хочет, даже если голова ещё сопротивлялась. Я отвечала на поцелуй с той же жадностью, с той же отчаянной, почти болезненной страстью, которая жгла меня изнутри все эти дни и наконец нашла выход.

Его руки, которые всё ещё сжимали мою талию, скользнули ниже, на бёдра. Сжали их, приподняли. Я почувствовала, как моя спина ударилась о край стойки, как холодный камень впился в поясницу через тонкую ткань пижамной рубашки. Но мне было всё равно. Потому что он был так близко. Потому что его тело прижимало меня к этой стойке, не давая пошевелиться. Я была в ловушке, в лучшей ловушке в моей жизни. Его пальцы впились в мои бёдра, задирая край рубашки вверх, обнажая кожу. Когда его ладони коснулись моего голого тела, горячие, шершавые, нетерпеливые, по мне пробежала такая волна мурашек, что я выгнулась дугой, прижимаясь к нему ещё сильнее. Чувствуя, как его дыхание сбивается, как его пульс бьётся где-то в шее, прямо под моими губами.

Он оторвался от моих губ только на секунду, чтобы перевести дыхание. Я увидела его глаза — тёмные, расширенные, с зрачками, которые заняли почти всю радужку. В них горело что-то первобытное, животное, то, что он сдерживал всё это время. Теперь оно вырвалось наружу, и он не мог, а может быть, и не хотел его контролировать. Его губы были припухшими от поцелуев, влажными. Он облизнул их, глядя на меня. Этот жест был таким эротичным, таким интимным, что у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как жар разливается где-то внизу живота, тяжёлый, тянущий, почти болезненный.

— Дженнифер, — выдохнул он хрипло. Моё имя прозвучало как проклятие и как молитва одновременно, как стон, как мольба, как приказ.

Он наклонился и поцеловал меня снова, но уже не в губы. Он целовал уголки моего рта, подбородок, челюсть, спускаясь всё ниже, к шее. Когда его губы коснулись того места, где бьётся пульс, я почувствовала, как по телу пробежала судорога. Мои пальцы вцепились в его волосы, и я тихо застонала, сама не ожидая от себя этого звука, низкого, горлового, почти животного.

Он замер. Поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах было столько желания, столько огня, что мне стало страшно и сладко одновременно.

— Ты уверена? — спросил он шёпотом. Его голос дрожал. Я поняла, что он на пределе, что ещё секунда и он сорвётся, и тогда уже ни он, ни я не сможем остановиться.

Я не ответила. Вместо ответа я притянула его к себе за шею и поцеловала сама так, как он целовал меня за секунду до этого. Глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что я не могла сказать словами. Он сдался. Его руки снова сжали мои бёдра, приподняли меня. Я обхватила его ногами за талию, чувствуя, как его тело прижимается ко мне там, где я хотела его чувствовать больше всего. От этого давления у меня потемнело в глазах. Я впилась ногтями в его плечи, оставляя следы на его коже, такие же, какие он оставлял на моей.

Мы целовались долго, пока не кончился воздух и не пришлось оторваться друг от друга, чтобы вдохнуть. Он уткнулся лбом в мой, закрыл глаза. Я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, тяжёлое, прерывистое, как его грудь вздымается, прижимаясь к моей, как его сердце колотится где-то рядом с моим.

— Иди спать, художница, — сказал он шёпотом. В его голосе было столько боли, столько отчаяния, столько желания, которое он пытался подавить, но не мог. — Иди, пока я не передумал. Потому что если ты не уйдёшь сейчас, я не смогу тебя отпустить.

Я посмотрела на него. Его глаза были закрыты, ресницы дрожали. Я поняла, что если я сейчас не уйду, то мы уже не сможем остановиться. Это будет уже не поцелуй на кухне, а что-то такое, от чего не будет возврата. Я не была уверена, что готова к этому возврату или, наоборот, к его отсутствию.

— Спокойной ночи, Николас, — сказала я.

Разжала ноги, сползла со стойки и пошла к лестнице. Чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину, как каждый шаг даётся с трудом, как ноги подкашиваются, как внутри всё дрожит от неудовлетворённого желания, которое он разбудил во мне и не дал утолить.

Я поднялась к себе, закрыла дверь, прижалась к ней спиной и сползла на пол. Мои губы горели. Моя кожа горела. Всё моё тело горело. Я прижимала пальцы к губам, которые всё ещё хранили вкус его поцелуев. Думала о том, как он держал меня, как прижимал к себе, как его руки скользили по моему телу. Мне хотелось плакать от того, что я ушла, и смеяться от того, что это произошло.

Я не знаю, сколько я просидела на полу, прижавшись спиной к холодной двери. Час. Два. Может быть, всю ночь. Потом я услышала, как он поднялся наверх, как дверь его комнаты открылась и закрылась. Тишина снова опустилась на дом, тяжёлая, давящая, полная невысказанных слов и несделанных вещей. Я легла в кровать, уставилась в потолок и долго смотрела на тени, которые плясали на нём от лунного света, проникающего сквозь шторы. Думала о том, что эта ночь изменила всё. И что самое страшное и самое прекрасное ещё впереди.

Прошло часа два, а может, и три. Время потеряло всякий смысл. Оно растворилось в темноте, в шуме волн, в том тягучем, сладком томлении, которое разлилось по моему телу после поцелуя на кухне. Я лежала в темноте, прислушиваясь к каждому шороху, каждому скрипу половиц, каждому вздоху дома, который, казалось, тоже не спал этой ночью. Где-то глубоко внутри меня, там, где кончается разум и начинается что-то другое, первобытное, животное, росла уверенность, что я должна встать, должна выйти, должна увидеть его снова. Эта уверенность была такой сильной, такой всепоглощающей, что я не могла ей сопротивляться. Как не могла сопротивляться ему на кухне, когда он притянул меня за талию и поцеловал так, что у меня подкосились ноги.

Не знаю, что это было. Бессонница, которая мучила меня уже несколько дней. Или то странное, почти мистическое чувство, когда тело знает то, что разум ещё не успел осознать. Когда каждая клетка говорит тебе: «Вставай, иди, он там, он ждёт». И ты идёшь, потому что не идти невозможно. Потому что если ты не пойдёшь, то что-то важное, неповторимое, единственное в своей правоте пройдёт мимо. Ты будешь жалеть об этом всю жизнь.

Я села на кровати, откинула спутанные волосы с лица и посмотрела в окно. Луна висела низко, огромная, желтоватая, как старая монета, забытая на бархатной подушке ночного неба. Её свет падал на море, превращая воду в расплавленное серебро, в жидкий металл, который переливался и дышал в такт волнам. Мне казалось, что я никогда раньше не видела луну такой большой, такой близкой, такой заговорщицкой.

Я встала с кровати. Пол под босыми ногами был прохладным, почти холодным. Этот холод отрезвлял, но не до конца. Внутри меня всё горело, всё было в огне, и никакой мраморный пол не мог потушить это пламя. Я нашарила под матрасом пачку сигарет, надела лёгкую кофту поверх пижамной футболки. Кофта была тонкой, почти прозрачной в лунном свете. Я знала, что в ней видно всё. Но мне было всё равно. Если он увидит, то пусть видит. Я больше не хотела от него прятаться.

Я босиком вышла в коридор, стараясь не скрипеть половицами. Хотя знала, что если он не спит, то всё равно услышит. Он слышал всё, всегда. Даже когда я дышала громче обычного. Дверь его комнаты была закрыта, и из-под неё не пробивалось ни лучика света. Ни намёка на то, есть ли кто-то внутри. Жив ли он, дышит ли, думает ли обо мне так же, как я думаю о нём. Может быть, он спал. Может быть, притворялся. Может быть, его вообще не было в доме. Может быть, он ушёл, сбежал, испугался того, что произошло между нами на кухне. И теперь его машина мчится по ночной дороге куда-то далеко, где нет меня, где нет этого дома, где нет этой любви, которая разрывала меня на части. От этой мысли внутри всё оборвалось. Стало пусто и холодно, как зимой, когда уходит тепло и не знаешь, вернётся ли оно когда-нибудь.

Я спустилась по лестнице тихо, как привидение, как тень, как тот самый персонаж из старых фильмов ужасов, который бродит по дому в поисках чего-то, чего не может найти. Прошла через гостиную, где ещё стояли наши вчерашние бокалы и тарелка с остатками ужина. Открыла дверь на террасу и вышла на улицу.

Ночной воздух был влажным и тёплым. Он обнял меня, как живой. Пахло солью, водорослями и чем-то цветущим, каким-то ночным цветком, который распускается только в темноте и источает свой сладкий, пьянящий аромат для тех, кто не спит, кто бродит, кто ищет. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как этот запах заполняет мои лёгкие, смешиваясь с горечью табака, который я ещё не зажгла. Мне показалось, что я слышу своё сердце. Оно билось так громко, что, наверное, его было слышно за километр.

Я села на ступеньку, ведущую к пляжу, тёплую ещё от ушедшего дня, и поднесла сигарету к губам. Щёлкнула зажигалка. Маленький огонёк на секунду осветил мои колени, бледные в лунном свете, песок, который золотился у моих ног, край воды, которая лизала берег, как огромный, ласковый зверь.

— Опять куришь? — раздался голос из темноты.

Я не вздрогнула. Я уже знала, что он здесь. Чувствовала его присутствие за секунду до того, как он заговорил. Чувствовала его взгляд на своей спине, его дыхание где-то рядом, его тепло, которое просачивалось сквозь ночь и касалось моей кожи.

Николас сидел на камне в нескольких метрах от меня. Я не заметила его, когда выходила, потому что он сливался с темнотой. Тёмная футболка, тёмные шорты, тёмные волосы. Только огонёк сигареты выдавал его, маленькая красная точка, которая двигалась, когда он затягивался, приближаясь и удаляясь, как маяк, как сигнал, как знак того, что он здесь, что он не ушёл, что он ждал меня всё это время, так же как я ждала его. Я посмотрела на него и почему-то не испугалась, не удивилась. Будто так и должно было быть: я иду курить в два часа ночи, а он уже ждёт, сидит на своём камне, смотрит на море. Между нами тишина, которую не хочется нарушать, потому что любое слово будет лишним, будет грубым, будет разрушать ту хрупкую, почти нереальную красоту этого момента.

— Не спится? — спросил он. В его голосе не было удивления, только спокойная, тёплая констатация факта. Как будто он знал, что я приду, ждал меня, и вот я здесь. И всё идёт по плану, которому не было названия, которого не существовало в природе, но который мы оба чувствовали кожей, каждой клеткой, каждым вздохом.

— Не спится, — ответила я, прикуривая. Дым пополз вверх, тая в лунном свете. Я смотрела, как он исчезает, как тают мои страхи и сомнения, как остаётся только он, только ночь, только море и это странное, щемящее чувство, что мы здесь не случайно. Что нас привела сюда какая-то сила, о которой мы не говорим вслух, потому что боимся, что слова убьют её.

— Плохая привычка, — сказал он. Я услышала улыбку в его голосе, не насмешливую, нет, а тёплую, почти ласковую. Как будто он говорил с ребёнком, который делает что-то запрещённое, но ему это нравится, и он не хочет его останавливать.

— У меня много плохих привычек, — ответила я, цитируя его собственные слова из нашей ночной переписки. Он тихо засмеялся тем самым смехом, который я слышала на кухне несколько часов назад — низким, горловым, вибрирующим, от которого внутри всё переворачивалось, и жар разливался по телу, как жидкое пламя. — Ты же знаешь.

— Знаю, — сказал он. Затушил свою сигарету о камень резким, почти агрессивным движением, как будто она была врагом, как будто он давно хотел это сделать. Встал с камня легко, плавно, как хищник, который затаился и наконец решил показаться. Он подошёл ко мне. Его шаги были бесшумными на песке. Он сел рядом на ступеньку, так близко, что я чувствовала тепло его плеча через тонкую ткань своей кофты, тепло его бедра, его руки, которая легла на колено. Его пальцы были в нескольких сантиметрах от моих. Он забрал сигарету из моих пальцев осторожно, не спрашивая, просто взял, как будто имел на это право. Сделал глубокую затяжку, задержал дым в лёгких на несколько секунд, потом выпустил его медленно, клубами, которые расплывались в ночном воздухе, принимали причудливые формы, напоминающие лица, птиц, облака. Он сделал ещё одну затяжку, потом ещё, потом вернул сигарету обратно. Всё это молча, не глядя на меня, только на море, только на лунную дорожку, которая тянулась к горизонту, как приглашение, как обещание.

Мы сидели так несколько минут или, может быть, час. Я не знаю. Время потеряло всякий смысл, растворилось в шуме волн, в лунном свете, в тепле его плеча, которое касалось моего. Мы передавали сигарету друг другу, как какой-то древний, языческий ритуал, как обмен энергией, как молчаливый диалог, в котором не нужны были слова. Море шумело внизу, и луна отражалась в воде. Мне казалось, что этот момент может длиться вечность. Он рядом, я рядом, и между нами нет больше ни стен, ни запретов, ни тысяч «нельзя», которые мы носили в себе все эти дни. Только ночь, только море, только мы. Два человека, которые боялись друг друга и которые наконец перестали бояться.

— Хочешь искупаться? — спросил он неожиданно.

Я посмотрела на него, думая, что ослышалась, что это шутка, что он не может быть серьёзным. Сейчас два часа ночи. Мы только что целовались на кухне. Моё сердце всё ещё колотится как бешеное. А он предлагает мне искупаться, как будто это самое обычное дело в мире.

— Сейчас? Ночью? — переспросила я. В моём голосе было столько удивления, что он не мог не заметить.

— А почему нет? — он усмехнулся. В его глазах загорелся тот самый огонь, который я видела, когда он затащил меня в бассейн днём. Тот самый опасный, игривый огонь, от которого у меня подкашивались колени и перехватывало дыхание. — Море тёплое. Луна полная. Купальник тебе не нужен. Темно, никто не увидит, — добавил он. В его голосе появилась та самая хрипотца, которая сводила меня с ума, низкая, тягучая, как будто он говорил не только о купании. Я поняла это, и от этого понимания жар снова разлился по моему телу, тяжёлый, почти болезненный.

Он встал и протянул мне руку. Я смотрела на его ладонь, широкую, сильную, с длинными пальцами, с татуировками, которые блестели в лунном свете, с линиями жизни и судьбы, которые я могла бы прочитать, если бы умела. Думала о том, что это безумие. Что, наверное, мне нужно развернуться и уйти в дом, лечь в кровать, закрыть глаза и притвориться, что ничего не было. Что поцелуя на кухне не было. Что этой ночи не было. Что он не стоит здесь, передо мной, не протягивает мне руку, не ждёт, пока я приму решение, которое изменит всё.

Но я уже приняла это решение. Я приняла его в тот момент, когда спустилась с лестницы. Я приняла его, когда взяла сигареты. Я приняла его, когда вышла на террасу и увидела его силуэт на камне. Я просто не говорила себе об этом вслух, потому что боялась, что слова сделают его реальным.

Я взяла его за руку. Его пальцы сжали мои крепко, почти больно, как будто он боялся, что я передумаю, как будто ждал этого момента и не верил, что он наконец настал.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которую я видела только раз, когда он встретил Лолу. Открытой, искренней, почти детской, беззащитной. Такой, которая делает его не старше своих двадцати трёх лет, а младше, чище, настоящее. И потянул меня за собой.

Мы пошли по песку, босиком. Песок был прохладным и влажным от прилива, он зарывался между моими пальцами, мягкий, как шёлк. Вода касалась наших ступней, когда мы подошли к кромке прибоя. Я остановилась, чувствуя, как страх сковывает мои ноги, как холодная волна накрывает щиколотки, как внутри меня борется желание идти дальше и желание убежать, спрятаться, исчезнуть.

— Холодно, — сказала я, хотя вода была тёплой. Он знал, что я вру, но ничего не сказал, не улыбнулся, не пошутил. Просто отпустил мою руку и вошёл в воду по колени, потом по пояс. Его футболка намокла и прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул, каждую линию, каждую татуировку. Я смотрела, как вода стекает по его плечам, по спине, по рукам, и не могла отвести взгляд. Потому что он был прекрасен в этом лунном свете. Прекрасен и недосягаем, как морской бог из старых легенд, который выходит из воды, чтобы соблазнить смертную девушку, а потом исчезает навсегда.

Он обернулся ко мне. Вода стекала по его лицу, по ресницам, по губам. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание, и сказал тихо, почти шёпотом, но я услышала, потому что ночь была такой тихой, такой внимательной, такой заговорщицкой:

— Иди ко мне.

И я пошла. Я сняла кофту и не думала, не сомневалась, не боялась. Я просто пошла, потому что он позвал, потому что я хотела быть там, где он. Потому что все мои страхи, все мои «нельзя», все мои сомнения утонули в этом тихом, тёплом «иди ко мне», как камни в море.

Вода поднималась всё выше. Сначала до щиколоток, потом до колен, потом до бёдер. Я чувствовала, как моя пижамная футболка намокает и прилипает к телу, как ткань становится прозрачной в лунном свете, как волосы тяжелеют от воды и падают на лицо мокрыми прядями. Но мне было всё равно. Потому что он стоял в двух шагах и смотрел на меня. В его глазах было столько нежности, столько желания, столько благоговения, что я чувствовала себя самой красивой женщиной на земле, самой желанной, самой нужной.

Вода поднялась до пояса. Я почувствовала, как мои ноги отрываются от дна, как я начинаю плыть. В этот момент он шагнул ко мне, схватил меня за руку и притянул к себе. Наши тела столкнулись в воде. Его грудь, его бёдра, его руки, которые обхватили мою талию и прижали меня к нему так сильно, что я не могла дышать, не могла думать, не могла ничего, кроме как чувствовать его. Везде. Сразу. Целиком. Его кожа была горячей, обжигающе горячей, несмотря на прохладную воду. Я прижалась к нему, как будто хотела стать его частью, раствориться в нём, исчезнуть.

Я подняла голову и посмотрела на него. Он смотрел на меня сверху вниз. Его глаза были тёмными, темнее ночи, темнее моря, темнее всего, что я когда-либо видела. В них горел огонь, такой же, как внутри меня, такой же жадный, такой же всепоглощающий. Он поднял руку и убрал мокрые волосы с моего лица. Его пальцы задержались на моей щеке, гладили её, изучали, запоминали, как слепой читает книгу по Брайлю, медленно, благоговейно, боясь пропустить хотя бы одну букву.

— Ты такая красивая, — сказал он шёпотом. В его голосе не было ни намёка на ту полуулыбку, на ту насмешку, которая была в нём обычно. Только чистая, незамутнённая искренность, от которой у меня защипало в глазах.

— Не говори так, — попросила я. Потому что если он скажет это ещё раз, я расплачусь, и слёзы смешаются с солёной водой, и он не поймёт, плачу я или просто море попало в глаза.

— Почему? — спросил он. Его брови сошлись к переносице, как будто я сказала что-то обидное. — Это правда.

— Потому что я могу в это поверить, — ответила я.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала самую глупую вещь в мире. Как будто не верить в свою красоту было преступлением, как будто он хотел наказать меня за это. Его наказание было сладким, как самый дорогой яд.

Он наклонился и поцеловал меня. Это было совсем не так, как на кухне. Там, на кухне, это был поцелуй-прощание, поцелуй «иди спать, пока не поздно», поцелуй, который пах горечью и сожалением. Здесь, в море, под луной, это был поцелуй-обещание, поцелуй «я никуда тебя не отпущу», поцелуй «ты моя, и я твой, и пусть весь мир катится к чёрту».

Он целовал меня медленно, глубоко, с каким-то благоговением, как будто я была святыней, как будто он боялся, что одно неосторожное движение разрушит меня. Его руки скользнули по моей спине. Я чувствовала, как моя футболка задирается вверх, как его пальцы касаются моего голого тела под водой. От этого прикосновения по мне пробегала такая волна мурашек, что я вздрагивала и прижималась к нему ещё сильнее, ища защиты и одновременно провоцируя. Его язык скользнул в мой рот. Я ответила, не думая, не сомневаясь, не боясь. Потому что всё, что я делала с ним, казалось таким правильным, таким естественным, как будто я делала это всю жизнь. Как будто моё тело знало его лучше, чем мой разум. Как будто мы были созданы друг для друга задолго до того, как встретились.

Его рука скользнула ниже, сжала моё бедро, приподняла меня. Я обхватила его ногами за талию, чувствуя, как его тело прижимается ко мне там, где я хотела его чувствовать больше всего. От этого давления, от этого жара, от этой близости у меня закружилась голова, потемнело в глазах. Я впилась ногтями в его плечи, оставляя следы на его коже, такие же, какие он оставлял на моей. Он застонал тихо, низко. Этот стон прокатился по мне, как электрический разряд, заставил моё тело выгнуться, прижаться к нему ещё сильнее, ещё теснее, ещё отчаяннее.

Он оторвался от моих губ. Я увидела его лицо: раскрасневшееся, влажное, с блестящими от воды и поцелуев губами, с глазами, в которых горело такое желание, что мне стало страшно и сладко одновременно. Как будто я стояла на краю обрыва и смотрела вниз, зная, что кто-то держит меня за руку и не даст упасть.

— Я хочу тебя, — сказал он хрипло. Его голос дрожал. Я поняла, что он на пределе, что ещё секунда и он сорвётся, и тогда уже ни он, ни я не сможем остановиться. — Я хочу тебя так, что это сводит меня с ума.

— Я тоже, — прошептала я. Это было правдой. Чистой, обжигающей правдой, которую я не могла больше прятать, не могла больше отрицать, не могла больше носить в себе, как тяжёлый камень, который тянул меня на дно.

Он снова поцеловал меня. Этот поцелуй был другим. Жадным, отчаянным, почти грубым, как будто он хотел взять от меня всё, что мог, как будто боялся, что завтра я исчезну, как будто эта ночь была единственной, которая у нас была. Его руки скользили по моему телу, по спине, по бёдрам, по животу, по груди. Я не останавливала его. Я хотела этого. Хотела, чтобы он касался меня везде, чтобы он запомнил каждую часть меня, чтобы я запомнила каждую часть его.

Вода колыхалось вокруг нас. Волны касались наших тел. Луна смотрела сверху. Звёзды падали в море и тонули в нём, как и мы тонули друг в друге, в этом поцелуе, в этой ночи, в этом безумном, невозможном, запретном чувстве, которое было сильнее нас, сильнее страха, сильнее стыда, сильнее всего, что мы знали раньше.

Он смотрел на меня, и его глаза блестели в лунном свете. Я видела в них своё отражение. Мокрую, растрёпанную, счастливую, с горящими щеками и припухшими от поцелуев губами. И не верила, что это я, что это происходит со мной, что это не сон, не книга, не фильм, а моя жизнь. Моя настоящая, единственная жизнь. И я не хочу прожить её иначе, чем в его объятиях, под этой луной, в этом море.